— Болезнь не красит, — говорила, вздыхая, мать Ольги тем, кто сокрушонно качая головой,
выходил из палаты ее дочери, — она поправиться, вот увидите. Она станет прежней.
Мать Ольги аглядывала в лица посетителей, словно оправдываясь или натужно убеждая в этом весь мир и саму себя.
Но это действительно было так. Ольга, после наскольких операций и долгого беспамятства, медленно приходила в себя. Она еще не могла говорить, но уже открывала глаза на каждый звук, улыбалась обращенным к ней лицам и пыталась сжимать, еле уловимым движением возрождающейся жизни, руку Вячеслава.
Казалась эта рука была всегда: и при той, первой невероятной боли, когда сознание проваливаясь в бездну, цеплялось за нее, выкарабкиваясь за обрывистые скалы действительности; и тогда, когда летела в глубоком тоннеле иного мира в сопровождении раззмытых голосов промежуточного существования; и тогда, когда ощущение этой руки было первым ощущением после нирванны наркоза. Слава был всегда. Она чувствовала его даже тогда, когда теряла саму себя.
Когда сестричка ввезла в палату инвалидное кресло с огромными никелированными колесами, превая мысль проколола сознание: «Судьба», — подумала Ольга. И тут же смирение, словно валом накатило на уставшую душу, и она, уже не волнуясь, еще раз подумала: «Да… судьба…»
— Это ненадолго, — ободрила ее молоденькая медсестра, ставя на тормоз огромные
блестящие колеса.
— И почему они такие большие, эти дурацкие колеса? – сетовала она позже, — неужели
нельзя было их сделать поменьше и незаметнее. Они же так бросаются в глаза…
— Ну, и что?!, — прервал поток ее жалоб Вячеслав.
— Как «что»?! все будут смотреть, — удивлялась его непониманию Ольга, и, еле слышно,
добавила, — …жалеть.
— Ну, и что?! – уже мягче спросил муж.
Он присел перед женой на корточки. Положил свои большие и теплые ладони ей на колени, и, на одном уровне глядя ей в глаза, произнес:
— Жалость – это не самое страшное в жизни. Ты не верь, что жалость унижает, это все
менталитет безжалостного советского строя. Унижает бездушие, жестокость и снобизм. А жалость она облагораживает жалеющих и согревает жалких. Ты – не жалкая, ты – самодостаточна и горда. И тебя не жалеют, а сочувствуют. Улавливаешь разницу?, — и он произнес по слогам, — Со-чув-ству-ют…
— И ты сочувствуешь? – неожиданно прервала его мысль Ольга, переводя разговор в
совершенно другое русло.
Вячеслав еще несколько секунд смотрел ей в глаза, словно обдумывая ответ, который давным-давно был ему известен. Потом спокойно и очень тихо, пытаясь тем самым потушить наростающее в ней раздражение, произнес:
— Нет, я не сочувствую… я – люблю. Ты. Ведь, моя судьба. Плохая или хорошая, но – моя.
Это невозможно выбрать. Это дается свыше. Понимаешь?
Ольга кивнула. Не в силах сдерживать слезы, обвила его шею руками и зарыдала. Эмоции, так долго сдерживаемые, словно табун ретивых коней, вырвавшийся из тесного стойла болезни, понесся в широкую, вольную степь оживающего существа.
А он, одной рукой обхатив ее тоненькую талию, вторую теплым валиком просунул под исхудалые коленки, поднял жену. Словно частичку самого себя, прижал к груди, не уговаривая, молча заходил по палате, давая возможность накопившемуся сгустку – прорваться.
— Я не хочу на коляске… не хочу… мне стыдно, — билась Ольга на его плече, — все будут на
меня смотреть… не хочу!!!
Она плакала, и, вдруг, ей до боли захотелось, чтобы Слава ее пожалел. Чтобы произнес полушепотом свое коронное: «Глупышка, девочка моя», чтобы погладил ее по голове и поцеловал в лоб. Но он молчал, только крепче прижимая ее к себе, и не жалел, а любил…
Роскошный понбархат бабьего лета укрывал землю.
В маленьком приморском городке, в санаторий которого приехали молодые люди, это ощущалось с удвоенной силой.
Ольга была весела и немного утомленна напором выздоровления. Ей помогало все: ошеломляющая природа, густой запах моря и сосен и огромное желание – впервые в жизни увидеть море. Здесь она впервые за долгие годы, встала на ноги. И сделала свои вторые первые шаги.
— Теперь этот город будет нашей Меккой, пошутил муж.
— Да, да, — горячо, и совершенно серьезно, подхватила Ольга, — мы будем каждый год в это
время приезжать сюда, и кидать монетку в море. Да?!
И, не дождавшись ответа, нарочито надув губки, словно собираясь заплакать, спросила мужа:
— Ну, кода мы, наконец, пойдем на море?!
— Когда у тебя хватит сил дойти туда самой.
Генадий приехал на два дня позже указанного в путевке срока. По правде сказать, это его совершенно не волновало. Лечиться он не собирался. Ему надо было одно: тишина и свежий воздух.
Прошел год после его изнуряющего развода, который начался, по сути, через меяц после свадьбы. Но ощущение непонимания произошедшего не покидало его и по сей день. Где он ошибся? В чем был виноват? Масса вопрос не давала ему покоя короткими ночами. Денм же он бежал от них, отгораживаясь от назойливых мыслей работой.
Геннадий приехал к морю поразмышлять, разобраться в собственной жизни, найти единственно правилное решение, которое, по его мнению, спасло бы его от разброда собственного мироощущения и оодиночества.
Но думать о чем-то и что-то решать никак не получалось. Он просто совершал длительные пешие прогулки, наслаждался тишиной и воздухом, а по вечерам сражался с сосодом по палате в шахматы, неизменно выигрывая, радуясь и гордясь при этом, словно, по меньшей мере, выиграл чемпионат.
Ольгу он заметил через полторы недели своего пребывания в санатории. Именно: заметил. Потому, что увидел он ее намного раньше: в столовой, куда ввозил ее Слава на инвалидном кресле.
В этот раз Ольга шла сама, обхватив руку мужа. «Боже, какая нежная красота, — подумал Геннадий, раньше она такой не была. Как портила ее эта коляска. Представляю, как она ее ненавидела и, наверное, стыдилась».
Он поросил соседа за столом поменяться с ни местами, чтобы иметь возможность неотрывно наблюдать за Ольгой. Ему все нравилось в ней: слегка вьющиеся пепельные волосы, прозрачная бледноть кожи, ее хрупкие руки с длинными пальцами, нежный запах ландыша, исходящий от ее существа и особенно поражало его непонятное светоизлучение, заполнявшее около Ольгино пространство.
— Я смогу. Честное слово – смогу.
— Уверенна? Может подождем еще день другой для пущей уверенности?
— Нет, хороший мой, ну прошу тебя… я внутри себя это давно чувствую. А тебе только
сейчас сказала,, потому, что нет сомнений.
— Хорошо. Тогда завтра, после завтрака – в путь.
— Ура, — тихо и отрывисто сказала Ольга и обняла мужа.
Утро выдалось словно по заказу. Солнце нежилось на лицах, словно прощаясь перед долгой разлукой. А встревоженный падающими листьями ветер, грустно вздыхал, предвкушая тяжелую зимнюю работу.
— Коляску мы поставим у ворот, и, если, ты, вдруг, устанешь, я быстренько за ней вернусь.
Ольга не спорила, она согласно кивнула и, обхватив, как обычно, руку мужа, медленными шажочками начала путь. Первые несколько минут они молчали, привыкая к давно забытым ощущениям.
Геннадий увидел их возле ворот санатория, и тут же решил держаться поодаль, надеясь, что случай представит ему возможность наконец познакомиться с этой удивительной парой.
— Ты как? – словно боясь ответа, спросил, погодя, Слава.
— Живу… — так же тихо и так же боясь того, что с нею происходит, отвечала Ольга.
Для того, чтобы в этом удостовериться, долго ждать не пришлось. Незаметно для себя, жена, как это бывало раньше, стала заерживаться у неброских витрин примогрского городка. Она рассматривала товары, мысленно или вслух примеряя выставленные за окном туалеты.
— Как думаешь, это мне пойдет? – щебетала молодая женщина, возле очередной витрины.
— Нет, не пойдет. Черный цвет – не наш цвет, — с шутливым пафосом отвечал Вячеслав.
— Правильно мыслишь, товарищ, — замечала Ольга, удовлетворенная реакцией мужа.
Незаметно для обоих, она освободила его руку, и только иногда, кончиами пальцев, словно проверяя на месте ли он, касалась его ладони.
— Олюшка, ты иди, пока, одна. Мне вернуться необходимо. Я сигареты забыл. Вот увидишь
я – пулей: туда и обратно. Сможешь сама?
— Смогу. Не волнуйся. Я смогу.
И он, и она прекрасно понимали истинную причину этой маленькой разлуки. Так же как и то, что этот поворот был необходим, как очередная ступень на лестнице вхождения в ее новую жизнь.
«Это – судьба, — подумал Геннадий, — такого подарка я не ожидал» . и он, как только Славик исчез из поля видимости, догнал Ольгу.
— Прекрасное утро! – начал, было, молодой человек свою атаку, но когда глаза попали в ауру
ее света, пыл его немного угас и он, уже тише, продолжил, — А вы одна? Это немного странно. Разрешите мне сопровождать вас?
— Пожалуйста. Но я не одна. Мой муж сейчас вернется. Он за сигаретами пошел.
Но Геннадию было все равно, куда ушел ее муж. Важно, что его не было рядом с ней. Молодой человек был в прекрасном настроении. Он много и умно шутил. Ольга отзывчиво и щедро смеялась, понимая, что нравится ему. И это, такое невероятно забытое ощущение флирта, увлекало ее и придавая значимость и новые силы.
Не столько от ходьбы, сколько от нахлынувших ощущений, Ольга устала. Геннадий, почувствовав это, взял ее по руку:
— Еще совсем немного. Дойдем до набережной и сядем.
Ольга благодарно уперлась на подставленный локоть и кивнула:
— Да, еще немного. Я смогу.
— А потом я схожу за вашей коляской. Кстати, о коляске. Оля, скажите честно: посещало ли
вас чувство стыда, сидя на ней? Что вы испытывали при этом?
Какой-то непонятный комок подкатил к горлу и затрепыхался там, словно зажатый в кулаке птенец. Маленькая слезинка, выступившая у внешнего края глаза, была подхваченная разбуженным ветром и брошена в расстилавшееся перед глазами, море
Перехлест ощущений не давал возможности ответить. И только одна фраза, белой чайкой залетевшей в волнующуюся гладь ее сознания, успокоила и увела от обиды: «Я не сочувствую, я – люблю… ты моя судьба…».
Геннадий не решился переспрашивать. Он усадил поудобнее Ольгу и сказав: «Я скоро», — двинулся в обратный путь. И только в середине пути произошло осознание того, что он сказал. «Боже, какой же я идиот. Что я наделал? Как стыдно… Боже, как стыдно. Но она поймет, должна понять, что это только слова, размышление вслух, не более. Я ведь ничего не имел ввиду…. Боже, как стыдно…» обвешанный сокрушеньями и вопросами он уже не шел, а бежал проявляющимся, в густом воздухе, санаторским воротам.
В огромных никелированных колесах инвалидной коляски, запуталось солнце. Он играло на металлических спицах свою молчаливую музыку и отражалось осколками в лицах прохожих. Геннадий спешил. Он искал слова. Чтобы объяснить Ольге всю глупость вопроса. И тут же представлялось ему как она все поймет, и простит, как он подарит ей маленький, симпатичный букетик цветов
—
