ОТРАЖЕНИЯ

1. ДОСТОЙНЫЕ ВРЕМЕНИ

НИКТО НЕ ЗАБЫТ, И НИЧТО НЕ ЗАБЫТО.

Этот лозунг на духовных знаменах Советского Союза, развалившегося в начале последнего десятилетия ХХ столетия, считался незыблемым, как Кавказские горы. Кровь и пот миллионов павших и выживших в кровавой мясорубке ( второй по счету на российской земле) Отечественной войны были, казалось, этому бессрочным гарантом. Благовест медалей и орденов на пиджаках ветеранов, шествовавших ежегодным разнокалиберным строем 9 Мая по главным улицам городов и сел, возвещал об этом вплоть до 1991 года сорок шесть раз.
Иными словами, так было в течение жизни двух послевоенных поколений.

Но слова “ НИКТО” и “НИЧТО” в означенном лозунге, вольно или невольно, отменили конкретные имена и конкретные факты.
И то, что было немыслимым двадцать-тридцать лет после войны, через пятьдесят приобрело черты некого духовного остракизма. « Я думаю, что ЭТА война была бессмысленна, — написал ничтоже сумняшеся ребенок из третьего послевоенного поколения в школьном сочинении на вольную тему.
Причиной тому стали тысячи забытых солдатских могил, так и не обихоженных родственной рукой, практически по всем опаленным войной местам . В местах крупных сражений — останки сотен тысяч не захороненных бойцов, обращенных в течении десятилетий в земной прах. Ибо подменился известный постулат: войну можно считать только тогда законченной, когда будет похоронен последний погибший солдат, то есть, имя его и место упокоения праха будут известны родственникам, — подменился расхожим и безликим лозунгом, не подтверждаемым даже статистикой жертв войны долгие годы. Она колебалась во всякого рода публикациях, даже официальных, от 22 млн до 47!

Не отсюда ли, от духовных, а не экономических искажений, и началось семьдесят лет спустя разрушение Союза, который возник на беспредельных пространствах Российской империи с богатой трехсотлетней историей?

В конце 80-х годов ХХ столетия газеты запестрели сообщениями о поисковых группах, поведших раскопки на местах военных побоищ и тайных захоронений. Но что могли сделать эти энтузиасты-патриоты, вестники народной совести? По большому счету, обрести сотню-другую фамилий из солдатских могил по медальонам и полуистлевшим документам. Ибо невозможным уже стало крохотными мастерками энтузиастов заделывать начавшую к этому времени обвально расти прореху беспамятства у советских людей. Во всенародном сознании она превращалась просто в факт истории, а не в боль памяти или алтарь поклонения.

Первая Отечественная война (1812 года) имела такой же характер, как и Вторая Отечественная война (1941-1945 годов). Ее описанию отведено несколько страниц школьного учебника по истории. Но о ней, спустя пятьдесят лет, рассказал Л. Н. Толстой в романе «Война и мир».

Первая Гражданская война (1917-1922 годы) времен кровавой перестройки Российской империи в Союз республик в школьном учебнике истории вовсе не означена четкими временными рамками. Но о ней, спустя менее двадцати лет, рассказал М.А.Шолохов в романе «Тихий Дон».

Второй Отечественной войне (1941-1945 годов) отведены десятки страниц школьного учебника. Создана гигантская пирамида замечательных произведений музыки, живописи и литературы об этой войне. Только вот подобной книги, спустя даже более полувека, почему-то так и не появилось…

Каждое поколение видит свое время эпохальным, достойным отражения на страницах книг, подобных толстовскому роману «Война и мир» и шолоховскому « Тихий Дон».

Удостоятся ли такой чести поколения времен развала некогда единого государства с четырехсотлетней историей на независимые?

ФИОЛЕТОВАЯ КНИЖКА.

В городе появился комфортабельный заграничный таксобус. Прислали его по льготной разнарядке из области. А вот льготный проезд, как на других автобусах, городские власти сразу отменили. Для всех категорий. Кроме одной — участников боевых действий в Великой Отечественной войне 41-45 годов. Чья-то мудрая чиновничья голова рассудила: автобус даст хороший доход без льготников, но, чтобы заткнуть рот жалобщикам и не получить нагоняй от области, сохранить надо именно такую льготную категорию: их, в живых, практически уже никого не осталось, а публичная акция повсеместной заботы о престарелых ветеранах даже такого плана может принести на будущих выборах в городской “парламент” еще и политические дивиденды.
Я ехал этим таксобусом почти до конечной загородной остановки.
Кондукторша, яркая брюнетка с повадками районного управленца: ни боже мой в разрез с линией вышестоящих лиц и похабность в обращении с нижестоящими, — глазам не поверила, когда увидела, что на заднюю площадку ее таксобуса влезает какая-то бомжеподобная чета стариков. Как бык на красную тряпицу , ринулась она к ним от своего места у кабины водителя.:
— Пра-аезд а-апла-чиваемый!!
Старушка, уже хлопотливо топтавшаяся у свободных сидений , приостановилась. Старик привычно развернулся на крик, сдернул рукавицу, расстегнул две верхние разнокалиберные пуговицы зимнего пальто и неторопливо извлек из глубины внутреннего кармана две совершенно новенькие, с золотыми тиснениями, фиолетовые книжечки. Чета была участниками БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ!
Ярче прожектора осияли кондукторшу-законницу цвет и золотые теснения книжечек.
Поморгав неряшливо крашенными ресничками, мол, ну надо же! обманулась! кондукторша степенно развернулась и двинулась обратно к своему месту.
Чета стариков неторопливо разместилась рядом со мной, через проход.
Одеты они были, надо сказать, убого. Вытертые до полной потери окраса пальто. Потерявшие форму и ставшие чем-то средним между городской меховой шапкой и крестьянским малахаем головные уборы. Клеенчатые базарные сумки, требовавшие, по большому счету, более всего утилизации, были возрождены к использованию благодаря хитроумным веревочным перевязям.
Но за этой убогостью мне привиделась некая, наперекор ей самой, потаенная непреклонность. Веревочный такелаж на сумках выглядел очень надежным. Набойки на каблуках аккуратно вычищенной и еще крепкой зимней обуви были явно самодельными, но добротными. Пуговицы, хоть и разнокалиберные, до единой на своих местах. А на голенище сапога у старушки я заметил профессионально сработанную заплату. Одним словом, обыкновение даже в нищете не унижаться до рванья и лохмотьев было у этой четы тверже любых обстоятельств. Бог мой!.. Какой основательностью и внутренней силой, наверное, отличались эти старики в молодости…
Мой взгляд, видимо, потревожил их.
Старушка незаметно толкнула старика в бок. Он, как филин, повернул ко мне плоское белое лицо. Круглые бесцветные глаза жестко царапнули иголками зрачков. Бескровная щель между губами, свернутыми временем в нить, стала невидимой. Так выглядит человек не принимающий никаких условностей.
Я поспешил отвернуться.
Таксобус плавно катил уже за городом.
Чета стариков сидела прямо и отрешенно, не переговариваясь, терпеливо ожидая свою остановку.
Мне было скоро выходить, и я направился к выходу на переднюю дверь. Кондукторша лениво приняла от меня мой билет, потом еще от парочки других готовившихся к выходу. Скоро они перекочуют в руки следующих пассажиров. Моя оплата и топчущихся у дверей людей станут ее и ее подельников дивидендами от полученной за какие-то заслуги привилегии работать на этом таксобусе.
Я оглянулся на стариков.
А какие дивиденды получили в своей жизни они? Фиолетовую книжечку участника боевых действий? С точки зрения младших поколений, прошедших Афганистан и Чечню, тогда возникает вопрос и об их участии в боевых действиях…
Во имя чего шли те и другие боевые действия? Ответ традиционен: во имя ЖИЗНИ !
Но КАКОЙ жизни?
Как срока, отведенного богом в определенное историческое время и в определенной стране, с достойным исполнением предначертанного судьбой и получением от родной страны почестей, наград и достойной старости?
Или наоборот, как дистанции, на которой в награду получишь, неважно какую, но жизнь?
Если последнее, то значит, вопреки собственному государству, от тебя будет зависеть, как ее прожить. Здесь два пути.
Или на всей дистанции выстраивающихся чередой лет собирать милостыню проездными через жизнь билетами.
Или во весь ее срок стойко пользоваться только льготами, не унижающими совесть.
Как эти старики.
И другого не дано.
Таксобус остановился. Я вышел.
Следующая остановка была конечной.

2.ИСТОКИ И КОРНИ

АНСАМБЛЬ.

Кувалдой ювелирного изделия не сделать. Эту истину я не стану подтверждать рассказом о драгоценных камнях и минералах, золотых цепях и кулонах, подвесках и браслетах. Я буду говорить… о танцах.
Но сначала маленькое отступление. В далекие-предалекие времена, когда золото и драгоценные камни значили для человека не больше, чем, ну скажем, придорожный камень, люди уже тогда стремились выразить себя. Пылающий костер, берег реки, широкий майдан, скалистый утес – это были места, где человек осязал свое «Я». Плавные движения рук, ритмичные выпады ног, характерные вариации голоса – это были способы, которыми человек выражал свое «Я» и сущность своей жизни. Так рождались народная песня, народные танцы, народные сказки. Первое и последнее можно пересказать, повторить, наконец, записать. А вот танец… Кто серьезно относится к народным танцам, знает, что умение их танцевать предается человеку… генами от предков! И даже тот, кому, как говорят, медведь на ухо и ногу наступил, все равно может затанцевать. Только для этого нужно разбудить в себе осязание своего «Я» в русле сущности того народа, к которому ты принадлежишь по рождению или даже проживанию. Не верите?
В нашем иститутском ансамбле народного танца была вечеринка по случаю начала «римских каникул» — так называется у тацоров короткий летний перерыв в репетициях и концертах, если не проводятся гастроли. В репетиционный зал из студенческого клуба притащили и поставили в один угол дискотечную стереосистему со всеми прибамбасами: цветомузыкой, шумовыми и дымовыми эффектами. В другом углу девочки сотворили подобие шведского стола: несколько видов бутербродов на подносах, фрукты в мисках, конфеты в тарелках из столовой и напитки из свежих ягод и кипяченой воды в трехлитровых банках. Под столом в сумке спрятали от зоркого глаза институтского начальства несколького бутылок сухого вина. На дверях поставили двух амбалов из физкультурного факультета, стеснительных и верных поклонников женской половины ансамбля. Такая предосторожность была не излишней. Любителей сунуться надурняка развлечься в институте всегда было предостаточно.
Вечеринка началась с традиционного тоста: «За ноги и душу! Чтоб связки не рвались! Чтоб всегда лилось и никогда не кончалось!!» Для несведущих, конечно, тост звучал двусмысленной тарабарщиной. Но для танцора он был яснее таблицы умножения. Танцевать нужно – с душой, на крыльях неподвластного хмурости настроения. И тогда успех выступления будет прогнозируемым. Он всегда нужен танцору! Ибо, зачем тогда – танцевать?
После тоста и легкого перекуса занялись включением стереосистемы. Сначала, перепугав всех, из-под колонок повалил дым. Когда выяснилось, что это просто один из спецэфектов, стали дальше колдовать над тумблерами и кнопками. Колонки перестали пускать дым и зашипели. Шип сменился свистом, а затем бравурными звуками модного шлягера. Цветные лампочки так и не включились. Но никто не огорчился. Танцевать это не мешало. Поначалу задвигались немногие из танцоров. Большинство просто бродили по залу, выходили в коридор, громко смеялись, переговаривались с зеваками, потихоньку стекавшимися со всего огромного институтского здания поглазеть на неожиданное зрелище в разгар сессии.
Скоро зевак стало совсем много. Амбалам становилось все труднее сдерживать напор. А когда появились завсегдатаи, прослышавшие о халявной дискотеке, совсем стало невмочь. Те поперли так , что внесли в зал и самих амбалов, а следом и всех толпившихся перед залом зевак. В центре зала тут же образовался, весь вихляясь, плотный круг каких-то полупьяных гогочущих патлатых юнцов и вульгарно раскрашенных девиц. Пульт стереосистемы окружили грозного вида несколько парней с явным намерением крутить только «свою» музыку.
Танцоры ансамбля, опешившие от такого нахальства, отошли к шведским столам и угрюмо уставились на вторгшуюся орду. Кое-кто из горячих голов хотел было уже полезть на них с кулаками, но девчонки резонно остановили их. Драка не поможет, тем более что и зрители явно были на стороне танцевавших. Ну когда еще представится возможность нос утереть этим институтским звездам, как не сейчас! Пусть стоят и смотрят. И мы умеем не хуже!..
Прошло минут двадцать. Шлягеры ставились один за другим. Убийственный своим однообразием ритм и неотрывное внимание зрителей вскоре утомили и самих танцующих. Один за другим, не в такт, фальшивя уже не только ногами, но и руками, они стали превращаться в просто раздерганных манекенов, отчаянно изображавших веселье.
Ритм народного танца, рожденный образом повседневнной трудовой жизни, условиями проживания, а отсюда сложившимися на протяжении веков традициями самовыражения, никогда не сфальшивит. Он, как маленький стерженек, удерживает человека в рамках его этнического «Я». Пластика, подкрепленная таким ритмом, делает человека красивым. Не банально крикливым как при визуальном созерцании на подиуме, а гармонично естественным, что ненарочитой силой струится от человека мощным потоком в любой ситуации.
Это и проявилось в тот момент, когда на смену вконец завихлявшимся юнцам и девицам на середину круга вышли танцоры ансамбля.
Движения, с которыми они вплелись в ритм музыки шлягера, поначалу, казалось, ничем не отличались от предыдущих. Тот же обезьяний изгиб тел, те же лианообразные движения рук. Но что-то мешало назвать все это вульгарным. Некий магнетизм присутствовал в мелькании рук, движении ног, наклонах тел и голов! Магнетизм яркого индивидуального самовыражения!
Заданные осколочным ритмом поп-музыки рамки соответствующих движений скоро стали тесными для танцоров. Палитра движений у них была намного богаче. В квадратах, овалах, воронках колебательного контура поп-движений вдруг возникли хороводные ручейки, кадрильные пары, трюковые куски. Сначала они появлялись как блики фотоаппарата, а потом сплошным, ярким карнавальным потоком залили весь танцевальный круг. Зрители, ошеломленные хлынувшей на них красотой, стояли, как вкопанные. Никто и не пытался включиться в эту сказочную феерию движений, затмивших убожество музыки.
Я вгляделся в лица стоявших.
В ком осязание своего «Я» было связано с народными корнями, у тех лица постепенно светлели. В ком нет, у тех – темнели.
И, о чудо! Скоро первые стали потихоньку вливаться в круг. Сначала несмело, с приглядкой, а потом все бодрее и бодрее. И вот уже стало невозможным отличить, где танцоры, где новички!
Скоро из зала исчезли любители шлягеров, сменилась музыка.
А вечеринка, ставшая более похожей на летний праздник Ивана Купалы, продлилась чуть ли не до глубокой ночи.

ДОРОЖЕ ЗОЛОТА.

На разломах истории и от оскалов людского озлобления, вызванного этим разломом, тускнеет в душах людских самое простое и вечное – сочувствие к ближнему.

Я не был голодным. Не были голодными и немощные мои старики-родители. Изголодавшимся было у них желание съесть пару-другую вареников с творогом. Эти вареники превратились для них когда-то в яркий символ обеденного изобилия и стали тающей дымкой прежних ощущений в дотлевающем костре их жизни в настоящем.
А я – ничем, ничем не мог им помочь!
Кефиром разводят муку в клейкое тесто. Сахар и соль добавляют по вкусу. Но превратить эту массу в голыш, вязкий на зубах, сытный на вкус, плотный на ощупь, могут только яичный желток и белок.
Яиц в магазинах не было.
Нигде.
Ни одного.
Напрочь униженный такой невозможностью купить несчастную пару яиц, чтобы вбить их в тесто для сотворения десятка вареников, шел я злой на весь белый свет по последнему из обойденных магазинов к столику для покупок. Бутылка кефира, буханка хлеба, горсть творога в целлофановом мешочке – вот и все, что смог я вырвать из чрева витрин.
Печально булькнула сотрясаемая бутылка с кефиром. Надсадно зашуршала по дну сумки буханка хлеба. Завизжал замок молнии, открывая пасть сумки, чтобы глотнуть пакетик с творогом.
Рядом со мной у столика остановилась бабка в сизом от древности шерстяном платке и черной стеганой фуфайке. Толстыми, в пергаментных морщинах, коричневыми пальцами она стала увязывать такую же старую, клеенчатую, с веревочными ручками сумку. Глаза ее прятались под безбровым основанием лба. Вылезшие из-под туго завязанного платка щеки и опущенные уголки губ были угрюмы и неподвижны.
— С базара! Торговка!..Домой идет! Зашла скупиться… по дешевке, — мелькнуло в голове.
Из-под куска материи, неловко запиханной по краям бабкиной сумки, вдруг выглянули глянцеватые бока яиц.
— Бабуля! Где яйца взяли? На базаре? – в моем голосе почему-то неожиданно и резко прозвучала враждебность.
Бабка глянула на меня исподлобья выцветшими глазками.
— Может продадите? Два… Две штуки… Матери на вареники надо! – ляпнул последнее просто так, зная, что зря.
Но уже ляпнул.
И не стал ждать ответа.
Пакетик с творогом нырнул в чрево сумки. Замок молнии взвизгнул, закрывая его.
— Бери, — два белых шарика привычно легли в сложенную ковшиком ладонь и поплыли в мою сторону.
— Вы что, серьезно? Тогда… сколько с меня?
— Нискоко. Бери.
— Но ведь… Что, совсем не надо?!
— Не нада. Бери, бери.
И не зазвучали трубы!
И не запели хоры!
И не закружились в воздухе архангелы, славя бессмертье человеческих начал в душах людских!
Я осторожно нес в ладони, согнутой ковшиком, два хрупких шарика.
И было чуть неловко за нелепую позу.
И было стыдно в мыслях за взятую милостыню.
И теплело в уголках глаз от невольных слез.
И губы сами собой шептали слова покаяния и восхищения.
Все-таки не исчезают, все-таки живут в людях доверчивость к сказанному и сочувствие к увиденному!
Дороже золота казались мне эти два белых хрупких шарика.

А где-то там, на дне души, уже тем временем разгоралось раздумье.
На разломах истории и при оскалах людского озлобления долготерпелива душа человека, у которого корни со своим прошлым и со своими истоками не прервалась.
А что будет, если они прервутся?..

3.ЗНАКИ ДУХОВНОСТИ

ЦЕРКОВЬ.

Приходилось ли вам идти или ехать крученой проселочной дорогой среди разбегающихся к горизонту полей? А испытывать восторг при виде открывающейся вдруг с пригорка панорамы небольшого поселка? Если да, то замечали, что церковь посередине поселка своими застывшими огоньками куполов этот восторг обязательно усиливает?
Спросите, почему? А представьте себе…

Гаснут оранжевые отблески вечерней зари. Темнота молчаливым зверем таится за деревьями. В душу начинает суетливо закрадываться страх. Глаза напрягаются, ищут источники света. Но в ночной мгле они слабы и малочисленны. Мерцающие звезды, бледная луна – и все…
И приходит мысль о спасительном костре. Пошипев, помигав огоньками в сплетении наспех собранных сучьев, пламя быстро набирает силу. Его пляшущее тело трепетно и остроконечно. Заструившийся жар приносит уют и покой. Страх отступает. Глаза перестают пугливо коситься в кромешную темноту и блаженно приникают к зраку благодатной светочи в окружающей ночи — костру…
Вот такие негасимые костерки в пещерах и стойбищах первобытных охотников, такие вот длинные языки пламени заженных лучин в светцах и пляшущие огоньки жара на угольях в очагах древних земледельцев отпечатались в глубинах подсознания сотен и сотен поколений образом силы, способной и защитить от холода и темноты, и вселить веру в свои физические силы и в свой необоримый дух.

Вера – оборотная сторона божьего страха. То и другое требуют реального, скорее даже зримого воплощения. Не стало ли это причиной того, что древнеславянские зодчие, следуя печатям подсознания, стали завершать возводимые храмы остроконечными куполами, похожими на застывшие язычки пламени горящих свечей и лампадок в этих же храмах?
Из века в век, неся в выси горнии славу благодати божьей, из века в век, укрепляя веру в эту благодать в душах людских, церкви с их маковками стали в городах и весях зраком божьим для люда славянского. Подьезжал ли мирянин к поселению или покидал его, глаза привычно искали купол, а рука привычно несла ко лбу щепоть для укрепляющего дух крестного знамения.

Новая вера, призрачная и жестокая, возникшая в начале ХХ века, почувствовала в этих куполах своего врага.
Страх божий и страх людской – вещи обратно пропорциональные. Умаление первого ведет к тотальному и слепому размаху второго. Новой вере божий страх стал костью в горле, ибо для нее был важнее страх людской.
И полетели с церквей купола по всем славянским городам и весям. И осиротел их лик, лишенный знаменательных примет. На целых семь десятилетий…

Троллейбусная линия доходила до сквера, засаженного плакучими ивами, огибала его, и потом круто шла вверх, в нагорную часть города.
Я ехал туда после долголетнего перерыва. Глаз умиротворенно скользил по узнаваемой картине околодорожной сутолоки.
Но что это?!
Из-за сквера, затмевая собой все вокруг, навстречу троллейбусу… выплыл Храм, весело золотясь на солнце остроконечным куполом.
Я вспомнил чей-то рассказ, что на этом месте был когда-то собор. Значит, его начали восстанавливать. Вон сколько строительного материала еще в стороне…
Троллейбус тем временем объехал сквер и пошел в гору.
Золотой купол, притягивая взор, начал величественно подниматься из-за верхушек деревьев над городом. И такой восторг охватил душу мою при виде законченности и благости открывавшейся взору панорамы, что как-то по-особенному захотелось вдруг жить и радоваться жизни, верить и надеяться на лучшее…
Смешно? Вряд ли. Будете сами на том месте, распахните широко, только не глаза, а свой внутренний духовный взор! И, если ваша душа не утратила убежденности в силе духа человека, испытаете то же самое. Попробуйте и не пожалеете!

ОТ НЕНАВИСТИ ДО СМЕШНОГО – ОДИН ШАГ.

“Нет! Все-таки я его не-навижу! И всегда ненавидел! С самого детства!Когда у него еще не было этого черного мерседеса. А был игрушечный “ЗИМ”. Зеленого цвета. Правда,у меня была пожарная машина. Красная. Ох,как он мне завидовал! Все таращил на нее свои голубые зенки…А я…”
Я останавливаюсь на перекрестке улицы К. С улицей Н. Здесь на месте одного из снесенных старых домов устроена автостоянка.Это — просто заасфальтированная площадка. Забор вокруг нее из металлической сетки. Цепь между двумя металлическими столбами из труб, изображающих ворота. И какой-то архаровец, тоже изображающий сторожа,сидит на алюминевом стульчике и играет с цепью:то опустит ее, то подымет. Ждет, наверное,когда ему за эти игры зарплату дадут. А може и по шее…На этой “автостоянке” и стоит его мерседес. Рядом — серая “Волга”. Три плотных фигуры в одинаковых костюмах. В ожидании хозяина скучают у машин. “Предприниматель злосчастный! Нена-вижу!.. Потому что ездит на мерседесе! Потому что фирмой владеет! Потому что не подойдешь!.. Вон какие амбалы охраняют…
А ведь вместе в одном дворе выросли, в одном классе учились! Колькой-дохликом еще дразнили.За большую лобастую голову. Как у рахита. Он уже тогда нахалом был. Пирожок,который мама испекла и я во двор вынес похвастаться, взял и первым откусил… И проныра! Первым в классе купил, несмотря на запрет,калькулятор за сэкономленные на мороженном деньги. Правда, этим калькулятором потом, втихаря от дуры-математички, весь класс примеры обсчитывал! Ха-ха!.. И еще жмот! Конфеты в коробке, которую мы, мальчишки-шестиклассники, за победу в конкурсе “А ну-ка, парни” получили? Он же отдал ее девчонкам и ни одной конфеты,как капитан, не дал взять!.. А какие они были вкусные! Назывались “Красный мак”…Ненави-жу!”
Я глянул еще раз на амбалов. Бедолаги! Давно его, видно, нет. Где это он лазит? Ведь совсем уже в ящики от скуки превратились…
Я сворачиваю на улицу Н., прохожу мимо нескольких домов и останавливаюсь у пятиэтажки с маленьким магазинчиком на первом этаже. Это — уникальный магазинчик!Таких уже,я уверен,не осталось на всем бывшем советском пространстве. Это — БУКИНИСТИЧЕСКИЙ МАГАЗИН! Настоящий раритет! В нем сидит милый седой старичок, этакий тоже раритет середины прошлого столетия, с розовой проплешинкой на макушке и клетчатыми от морщин щеками.
Я всегда захожу сюда. Особенно,когда давит быт. Как в том анекдоте: жене говорю,что иду к любовнице, а любовнице,что к жене, а сам сюда и роюсь в книгах,роюсь!.. И даже читаю. У окна есть уголок между полками. Там стоят два ящика. На них удобно сидеть. И главное, никто не мешает.
“Слава богу, что к этому магазинчику еще не протянули лапы всякие “предпринималы”. Ха-ха! Он им без надобности. Точно знаю. Например — Колька-дохлик!Уже учились мы в одном институте. Так он на общем комсомольском собрании двинул речь ( обхохочешься!), что знания человеку нужны настоящие. Его на смех подняли. И не зря! Кольку скоро самого исключили из института ( трижды обхохочешься!) за неуспеваемость! Хотя, кто знает. Может и сам ушел. Но в приказе по институту, хорошо помню, именно такая формулировочка была.”
Я ступаю на аккуратное крылечко,открываю деревянную, в квадратных окошечках , входную дверь. Звякает железный колокольчик.Пахнет библиотечной пылью. Перед глазами являются строгие, до потолка, ячейки полок, запечатанные, как воском, разноцветными корешками книг. Сияя розовой проплешинкой, навстречу поднимается владыка оных книжных богатств. Он рад. Ему скучно. В магазине — никого.
Я подхожу к стойке,здороваюсь.
— Покопаться на полках можно?
— Копайтесь, милейший, копайтесь! Правда, вы не одни будете…
— Неужели еще кто-то есть?
— Есть, милейший, есть!..- и шепотом.- Сам (кивок в сторону второй половины магазинчика,куда допускались только избранные), сам… (и с придыханием) — давненько его не был! Но вот зашел! Чита-ет!
И в завершение разыгранной мизансцены многозначително мигает левым глазом.
Крайне удивленный, отправляюсь в другую половину магазинчика. Иду вдоль полок. Делаю последний широкий шаг и сворачиваю к заветному месту. Ящики заняты. На одном сидит, подперев ладонью коротко стриженую лобастую голову… Колька-дохлик!
Модный длинный плащ висит на моем крашеном гвоздике-вешалке в стене. Пиджак-серая ракушка возмутительным образом распахнут. Малиновый галстук журавликом клюет пол. На другом ящике лежит толстая, раскрытая на середине книга. Рука с золотой печаткой бережно, бережно перелистывает ее желтоватые страницы.
Заслышав шаги, Колька испуганно поворачивается в мою сторону.
Наши глаза встречаются.
Мы молчим.
Колька подносит палец к губам и смешно таращит свои голубые глаза.
Я повторяю его жест.
И мы тихомолком смеемся.
Как в детстве.Когда прятались в оврагах и шалашах, играя в Робин Гуда или робинзонов.

1996 – 2003 г.г.