Вот идет эфиопка —
как пантеры шаги.
Мягко движется попка
на вершине ноги.
Элегантности росчерк
по проспекту весны.
Плавной поступи почерк,
как в балансе весы.
Профиль древней камеи
из базальта скалы,
У подножия шеи —
наливные плоды.
Дуновенье пассатов
в вихре линий крутых,
Взгляды млечных агатов,
смелость губ налитых.
Свежесть бархатной кожи —
как роса поутру,
На туманы похожий
дым волос на ветру.
Света блики и тени
в очертаньи пупка,
На изгибах коленей,
в пирамиде лобка.
Повторяя в движеньи
постоянство реки,
Обнажит на мгновенье
тайну стройной руки,
Тонкой талии гибкость —
стать природы своей,
И извечную дикость
благородных кровей…
Образ примы Гарема
южной ночью возник:
черной масти богема —
вдохновенья родник.
О чём говорит случай, когда попытка отрецензировать произведение приводит к тотальному цитированию самого произведения? Только о его талантливости и исчер-панности всех художественных смыслов им самим.
В стихотворении\»Чёрный свет\» нет ни единого образа, строки, рифмы, метафо-ры, к которым можно было бы критически прицепиться.
Вот идет эфиопка —
как пантеры шаги.
Мягко движется попка
на вершине ноги.
По возрасту ваш слуга уже как бы и не имеет права восхищаться этим фри-воьным \»Мягко движется попка на вершине ноги\», но как, чёрт возьми, снайперски увидено и описано!
Устроив такое познавательное путешествие по прелестям \»Чёрного цветка\», ав-тор нигде, однако, не впадает в анатомические буквальности.
У подножия шеи
наливные плоды —
— и далее, и рискованно далее (и ниже), но с неизменным поэтическим тактом:
Света блики и тени
в очертаньи пупка,
На изгибах коленей,
в пирамиде лобка.
Завершается стих совершенно блистательным, целомудренно-преклонённым
Образ примы Гарема
южной ночью возник:
черной масти богема —
вдохновенья родник.
Честное слово, преисполняешься белой зависти к автору, сумевщему вот так увидеть и описать красоту случайно и на мгновение промелькнувшей перед его глаза-ми \»примы Гарема\».
Шесть с плюсом по пятибальной системе!