Принято оправдываться: «не судите строго, написано от чистого сердца на одном дыхании». Чушь, нельзя судить «не строго», лучше совсем не судить. Это кусок чего-то, что пока только предполагается. Написано глупо и непонятно о чем. Набор отдельностей, эскизов. В «Последнем дне Помпеи» Брюллов изобразил себя в виде одного из персонажей.
Я окончательно привык к одиночеству. Появились привычки, нарушение которых причиняет мне почти физические страдания. Конечно, это касается повседневных мелочей, ничего серьезного. Но у меня нет выбора. Наверное, поэтому закоренелые холостяки обычно так замкнуты. Вечером я запираю двери и окна, телефон, как обычно, молчит. Это дико, но мне хорошо в моем замкнутом пространстве, я волен делать тут все, что мне заблагорассудится, никто мне не указ. Хочу — разговариваю вслух сам с собой, хочу — молчу, хоть бы сутки напролет. Наверняка в психиатрии это как-то классифицируется. Синдром чьего-то там имени.
Как-то мне подумалось, что хочется уйти. Нет-нет, суицид тут совсем не при чем, просто однажды запереть входную дверь, положить ключ в почтовый ящик и уйти. Сесть на автобус и уехать на Петроградскую — доехать до кольца, а там Острова, мои любимые Острова, и обязательно, чтобы была уже осень. Листья медленно плыли бы по ртутной осенней воде, Нева неторопливо несла бы их в Залив. Не знаю, что бы я там делал, просто бродил по шуршащим листьям, и мне не хотелось бы ехать домой. Стоп! Начнем с того, что дома у меня нет. Как же мне надоело быть бездомным.
Черт, но как иногда хочется, чтобы кто-нибудь был рядом, не зря считается, что человек существо социальное. Молчание сутки напролет изменяет личность, в моем случае то, что от этой самой личности осталось. Говорят — заведи кошечку. А я все чаще обращаюсь к тебе. «А помнишь!» — говорю я, и мне не надо ответа.
Помнишь, как мы сидели на берегу залива, вдоволь намечтавшись и всласть нацеловавшись, усталые и счастливые. Мы удрали тогда с уроков и бродили весь день по осени, а потом вышли на берег Залива, сели на какое-то бревно, обнялись и долго смотрели на воду. Цветные огоньки плыли, подпрыгивая, по темной воде и гасли, немного не доплывая до нас, чтобы зажечься опять у далекого противоположного берега. Была уже ночь, я пошел тебя провожать и получил нахлобучку от твоей мамы. Зюля сказала, что кто-то из двоих обязательно должен соображать, а мы очень неудачная пара — на двоих у нас нет даже одной головы. Но мы были такие замерзшие и усталые, что она сжалилась, и напоила нас чаем с вареньем из жимолости. Мы смешно прозвали ее: Зюля, чтобы не произносить сложного сочетания «Зоя Юльевна», даже ей самой понравилось. Знаешь, вкус варенья из жимолости я помню до сих пор.
Наверное, кто-то должен оглядываться назад, так уж вышло, что эта доля выпала мне. И я не жалуюсь, ведь оглядываясь, встречаюсь с тобой взглядом. Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе свою жизнь. Все мои сумасбродства, женщин, которые меня любили, но чьи имена я забыл. Все странствия, без которых я не мог обойтись потому, что мне нужен был ветер. Я буду рассказывать долго-долго, ты же знаешь, я умею рассказывать.
А потом ты спросишь:
— А почему ты остался один? — я не найду, что ответить и скажу первое, что придет в голову:
— Наверное, просто ждал тебя.
В ответ ты засмеешься:
— И для этого потерял остальных?
А разве это важно? Разве сейчас это важно?
Наверное, ты узнаешь меня, я совсем не изменился. Седые волосы и нехватка коренных зубов — пожалуй, это все, что меня отличает нынешнего от того, которого ты помнишь. И я тебя узнаю, память стала ко мне возвращаться. Те полжизни, что мы были врозь, они совсем незаметны, вот увидишь.
А я придумаю нашу историю, только немножко исправленную. И расскажу тебе.
Про то, как однажды десятиклассник Артур Кирич встретит свою Лину, которая учится в девятом «б» в той же школе и живет на Петроградской. Может быть, на этот раз они подумают о том, что будет с ними через несколько десятилетий и останутся вместе. Прости, я не стал давать им другие имена. Когда-нибудь эта история обязательно будет правдой. В ней все будет по-настоящему.
Потом мы подружились с твоей мамой. Горе ее здорово подкосило, и только теперь я понимаю, что оказался единственной ниточкой, связывающей ее с тобой, теперь получается, что с нами. Перед самым отъездом я зашел попрощаться. Она грустно посмотрела на мои костыли и сказала:
— Вот и ты уезжаешь, — и добавила — мы вряд ли увидимся опять.
Не увиделись. Прошлой осенью я приезжал. Я позвонил еще из аэропорта, но мне ответил чужой голос.
А тогда мы сидели в твоей комнате и перебирали старые школьные фотографии. Зюля сказала:
— Больше всего я боялась, что вы поженитесь. Представляешь, какое сочетание получилось бы!
Я не представлял. Как ты думаешь, что бы с нами стало?