Две притчи

Я – школяр в этом лучшем из лучших миров.
Труд мой тяжек: учитель уж больно суров!
До седин я у жизни хожу в подмастерьях,
Всё ещё не зачислен в разряд мастеров…
Омар Хайям. «Рубайат».

Мамонт Морозов

ДВЕ ПРИТЧИ
(рассказ)

Студент пятого курса медицинской академии, Андрей Мишечкин, в ожидании электрички, стоял на виадуке станции Бугач. Жмурясь, он глядел, как солнце, ясного сентябрьского дня, отражается в отшлифованных рельсах, убегающих в даль, железнодорожных путей. Наслаждаясь красотой осени, он снова замечал, для себя, её особенность.
Другие времена года, начинались для него своевременно. Так же, как и наступали они по календарю. Ведь, последние дни ноября, что не редко бывает, морозны. Но с тем, что на землю пришла зима, сознание Андрея соглашалось лишь первого декабря. Порой он замечал, что последние дни февраля были по-весеннему теплы. Но весна, для его сердца, наступала лишь первого марта. Потому что с этого дня, если он даже иногда далеко не тёплый, солнце уже, как-то начинало светить по-другому. Заставляло поверить в скорую капель. И когда прекрасный месяц май, дурманящий ароматами цветущих; черёмухи и сирени, окутает теплом, всё же лишь первого июня осознаёшь, что лето приняло тебя в свои жаркие объятья. И только осень вползает в дом осторожно, незаметно, как вор. Особенно когда в начале сентября стоят тёплые дни, душа ещё надеется, что лето не кончается. К тому же в каменном городе, не очень-то и заметно, что с каждым днём на деревьях прибавляется всё больше и больше жёлтой листвы. И лишь в середине сентября, стоя, как сейчас, на городской окраине и глядя, как голые, южные склоны сопок, словно сделанные из железа, стали ржавыми, а деревья жёлтыми – вдруг понимаешь, что осень уже давно и безраздельно властвует.
Спустившись по лестнице, на платформу, к прибывающей электричке, Андрей увидел, стоявшего, среди немногочисленных ожидающих, старика, с рюкзаком за плечами. На вид ему было за семьдесят. И был он, как и многие сотни других, подобных стариков, одет в старую, полинявшую, большей частью, рабочую одежду. И имел такую же, как у прочих, осунувшуюся фигуру от груза лет прожитой жизни. Но глаза старика, с которыми глаза Андрея встретились на секунду-две, были ясны и полны жизни. Студент, как завороженный, последовал за ним в вагон, ещё не зная, как и с чего сможет начать разговор.
Подойдя к одному из свободных сидений, старик начал пытаться снять свою ношу. Андрей, увидев вдруг неожиданно подвернувшийся повод для знакомства, расторопно помог ему стащить рюкзак. Старик с благодарностью посмотрел на Мишечкина, вновь поразив своими глазами, сел и, жестом руки, предложил парню сесть напротив.
— Спасибо, молодой человек.
— Не за что. Мне ведь это совсем не трудно.
— Совсем я уже старый стал, как это не горько, — с сожалением сказал старик.
Но, решив, что парню будет не интересно слушать его причитания, переключился на другое:
— Вы наверно тоже едите на дачу?
Андрей обрадовался, что старик оказался общительным; не угрюмым и не ворчливым, а совсем наоборот – говорящим со спокойной мягкой интонацией, такой же приятной, как и его глаза, лишний раз, невольно убеждающие, что они зеркало души.
— Да. У одного из родственников сегодня день рождения, так решили праздновать там. Родня с утра туда уехала, а у меня сегодня были занятия. Вот, еду, после лекций.
И, продолжая завязывать разговор, спросил:
— Ваши, тоже наверно на даче?
— Нет. Что им там делать? Урожай уже весь собрали и вывезли. И вообще они у меня народ занятый. Я, правда, один стараюсь на дачу не ездить. Да вот не удержался, поехал. День сегодня хороший. Я ведь туда еду не работать, а осенью любоваться, общаться с ней. По лесу бродить.
— Вы любите осень? – участливо, спросил Андрей, находя в собеседнике всё более и более интересного и приятного человека.
— Я все времена люблю, — ответил тот, спокойно. – Они, у нас в Сибири, полнее, чем, где-либо. К тому же, когда остаётся мало жить, прелесть каждого из них чувствуешь по особенному. Ничто так ни чисто беспорочно, как зима. Ничто так не опьяняет, как весна. Ничто так не долгожданно, как лето. Ничто так не отрезвляет, как осень. Хотя она, пожалуй, самая любимая. Наверно потому, что быстротечна и короче других времён. Душа ещё не успеет ею насладиться, а она уже кончилась.
— Вы знаете? Я тоже очень люблю осень! – радовался Андрей, обретая единомышленника. – У меня даже в это время, какое-то состояние особенное. Какая-то прямо болезнь. Меланхолия. Почти ни с кем в этот период общаться не хочу. После занятий, еду к Николаевской сопке и брожу там. Друзья даже надомною посмеиваются: «Куда ты пропал? Что? У тебя опять сезон дождей начался?» И только когда на землю ложится первый снег, эта болезнь вдруг исчезает.
— Не удивлюсь, если окажется, что вы поэт.
— Да. Я пишу стихи. Хотя, поэт – это, для меня, пожалуй, слишком уж громко.
— И их печатают?
— Да. А вы наверно тоже пишете стихи?
— Нет. Мне Бог не дал, такого таланта. Не дал такого счастья. Ведь это счастье, не правда ли?
— Да, конечно, — бесспорно, согласился Андрей.
И немного погрустнев, продолжил:
— Только вот одно меня всегда огорчало, что некому было разделить со мною это счастье, некому было порадоваться за меня. Некому было гордиться мной, моими успехами. Друзья даже наоборот упрекают. Говорят: «Что ты занимаешься всякой ерундой? Стишки какие-то пишешь. Делать тебе нечего. Нет бы, заняться чем-нибудь серьёзным!» А родственники, те вообще… И как они только не понимают, что я жить без этого не могу.
— Какие же это друзья? – удивился старик. – Друзья – это не только те, кто готовы всегда прийти на помощь, но и те, кто разделяет ваши взгляды, убеждения, поддерживает их. И вообще, настоящий друг приходит один раз в жизни, да и то не к каждому. И слово «друг», для меня, во множественном числе не употребимо. Ведь, только у самых везучих людей, которых на земле единицы, есть два или три друга. Но каждый человек мечтает о друге. И потому этим титулом награждает, кого попало; собутыльников, сексуальных партнёров или просто приятелей. Доверяется им. И когда те, рано или поздно, его предают, то очень удивляется: «Как это так?» И уже когда всё же улыбнётся судьба и в жизнь человека приходит настоящий друг и предлагает свою дружбу, то тот от него отталкивается, из появившейся боязни, что им могут, просто-напросто, корыстно воспользоваться. И в тоже время продолжает новых приятелей величать друзьями.
В этот момент, старик увидел в глазах парня растерянность и попытался его успокоить.
— А непонимание — это, часто, верный спутник любого настоящего таланта, — продолжил он. — Я хочу рассказать вам притчу.
— Китайскую? – спросил Андрей.
— Почему, китайскую? – удивился старик.
— Ну, обычно же считается, что восточные притчи – мудрые.
— К счастью, мудрость дана не только китайскому народу. Но, если вам так больше нравится, то пусть будет китайская.

«Однажды курица, кормясь на птичьем дворе, увидела выросшего птенца голубя. Голубёнок сидел на крыше сарая, вытягивал вверх шею и громко хлопал крыльями, так, что летели в воздух старые, сухие листья с крыши и последние, оставшиеся между его перьев, пушинки. Он, несколько не уверенно, перелетал на крышу курятника и, подняв там пыль, возвращался обратно, на сарай.
— Что ты делаешь? – спросила его курица.
— Учусь летать.
— Хм! А зачем тебе летать? Ты же не стриж и, чтобы кормиться, ходишь, как и я, по земле. И через забор перемахнуть, если нужно, вижу, уже сумеешь. А большее, нам, ни к чему. Так что, спускайся на землю и не теряй понапрасну времени.
— Наверно ты права, — ответил ей голубёнок. – Но, я создан, чтобы летать!
Он последний раз взмахнул крыльями и взмыл в небо».

Старик замолчал.
Андрей не мог найти, о чём его спросить, боясь сказать, что-нибудь глупое, неуместное. Затянувшуюся паузу, в их разговоре, прервала женщина, вошедшая в вагон. Она шла по проходу и раздавала пассажирам предвыборные, агитационные листовки. Мишечкин взял листок и, посмотрев на портрет кандидата, спросил у старика:
— Завтра выборы. Вот вы, мудрый человек. За кого бы вы посоветовали мне голосовать?
— А почему вы думаете, что я мудрый?
— Ну, как?.. – растерялся Андрей.
И не решившись, почему-то, сослаться на всё ранее услышанное, от своего собеседника, пошёл по стандартному пути.
— Ну, вы же прожили такую долгую жизнь.
— Сколько я замечал, — улыбнулся старик. – На каждое упоминание о старческой мудрости – приходится примерно сто упоминаний о старческом маразме. Большинство людей, к сожалению, уверены, что мудрость – это неизбежный груз, который накапливается с годами. Каждый глупец, в молодости, уверен, что, состарившись, станет мудрецом. На самом деле, всё получается наоборот. К старости мозг слабеет, как и любой другой орган. А мудрость – это талант, данный с рождением. Такой же, как и музыкальный слух. Ни купить, ни украсть и ни, тем более, на дороге, подобрать нельзя. Он либо есть, – либо его нет. И ещё, мудрость – это не количество информации, а умение думать. То есть, способность аналитически мыслить помноженная на умение делать чёткие, логически правильные выводы. И лишнее тому подтверждение, что все известные миру выдающиеся мудрецы, — были умны и в молодости.
— Ну, почему?.. – продолжал ещё оставаться под властью стереотипов Андрей.
— Вот видите? Ещё пару минут назад называли меня мудрецом, — с улыбкой, ответил старик, — а сейчас пытаетесь со мною спорить.
Андрей виновато опустил глаза.
Старик, пытаясь дать понять парню, что не сердится на него, продолжал говорить по-прежнему спокойно, безмятежно.
— Мудрец, долго не живёт, на земле. Во всяком случае, до моих лет уж точно. Слишком много желающих ему её сократить. Настоящие мудрецы были всегда и везде гонимы. Гонимы за то, что обладают тем, чего не может большинство других людей. А все бездарности и посредственности очень не любят, когда кто-то может то, чего не могут они. Или хотя бы может, что-то лучше, чем они. Потому, что считают себя самыми правильными и самыми совершенными. И когда видят отличного от них, превосходящего в чём-то, тем самым, ставя под сомнение их «совершенство», то стараются его затравить. И только в крайнем случае, если сделать это, по каким-нибудь причинам, не под силу, то делают вид, что просто его не замечают.
Старик не на долго остановился, задумался, должно быть о чём-то, вспомнив, и, ещё немного помолчав, продолжил:
— Глупость – причина всех бед происходящих в мире. Глупость не даёт человеку понять свои плохие поступки, осознать их последствия. Вообще, у глупости достаточно детей: алчность, тщеславие и, самое любимое из них, зависть. Именно она заставляет ненавидеть таланты.
— Но ведь и среди умных людей бывают и жадные, и тщеславные, и даже злые, — сомневался в словах собеседника, Мишечкин.
— Я же вам уже говорил, что количество информации – это ещё не ум. Закончит человек университет и считается, что он стал умным. А на самом же деле порой не способен разрешить элементарной ситуации. Потому, что в университете не учат думать, а дают знания. Конечно, часто считается, будто бы образование и ум одно и тоже. Вот отсюда то и появляется понятие – «злой гений». И разве можно называть умным; завистника или злодея, если они не способны понять всю зверинность своих дел. Чудовищность их последствий, — заключил старик.
И переведя дыхание, добавил:
— А истинный мудрец, в первую очередь, тот, кто сумел победить, в себе, глупость и её детей. Про себя же, я, увы, этого сказать не решусь.
— Кем мне вас считать, — немного робко, но всё же убеждённо, сказал Андрей, — вы меня всё равно не разуверите. Тем более теперь.
И, надеясь получить лишнее подтверждение своим убеждениям, спросил:
— Как же – вы, прожили свою жизнь? Разве было легко?
Старик, тут же, разгадал его план.
— Да по-разному, бывало. Но всё же меня никто не пытался погубить. Вы ведь наверно имеете в виду «сталинский период»?
— И его тоже.
— В тридцатые годы я был ещё маленьким. Когда кончилась война, мне исполнилось только шестнадцать лет. Во время репрессий конца сороковых – начала пятидесятых годов, меня тоже никто не трогал. Причин не было. Я не был красавцем. Я не работал на какой-нибудь хорошей, выгодной должности. Я был простым рабочим.
— А что, бывают не простые рабочие?
— Конечно. Во всяком случае, раньше были. Стахановцы, герои труда, ударники труда, передовики производства. Все они, кроме высокой зарплаты, имели ещё и какие-либо привилегии. Мне же всё это было ни к чему. И вовсе не потому, что я хотел быть серым и не заметным, а потому, что мне это всё было не интересно, и даже чуждо. И имущества, какого-то особенного, у меня никогда не было. А то, что было, — то было и у многих других людей. А если я когда и говорил вслух правду, то есть про то, что не понимают, не видят или не решаются сказать другие, меня просто называли дураком и не воспринимали всерьёз. Так было со мною во всё времена. В том числе и «сталинское».
Андрей, выслушав рассказ, решил, для себя, что это было, от части, лишь удачное стечение обстоятельств. Потому, что в те времена, для завистников было большое поле деятельности, на котором мудрец стоит в самом дальнем углу, и, у них до него просто не дошла очередь. Но спорить всё же не стал, потому, что понял главное. Избрав путь простого человека, тот обеспечил себе свободу. Свободу; никому не подчиняться, никем не командовать. А значит жить, не поступаясь своими принципами. Ведь то же самое избирали и другие мудрецы. И ещё понял, что настоящий мудрец никогда не признает себя таковым.
— Завтра, вечером, приеду в город, — вернулся он, к старой теме, — и наверно схожу проголосую. Правда, ещё не решил за кого. Может быть, вы мне всё же посоветуете?
Старик лишь снова улыбнулся и, посмотрев в окно, собрался, уж было, что-то ответить. Но в это время, за его спиной, на другом диванчике, одна из трёх пожилых дачниц, обсуждавших тему предстоящих выборов, разнервничавшись, громко выпалила своим собеседницам так, что на неё посмотрели все пассажиры, кроме собеседника Андрея.
— Не знаю! Какую вы, там, жизнь прожили? Что вы, там, знаете? Надо голосовать за своего, местного. Он хоть что-то будет здесь оставлять, а чужой всё будет тащить отсюда.
Когда она успокоилась, в вагоне вновь стало всё по-прежнему.
— Я никогда не мог понять их логики, — пожимая плечами, тихо, с лёгким оттенком возмущения, говорил Андрей. – Разве кто-нибудь из них – самих; не ест ничего, не пьёт, не спит по ночам, думая, как бы осчастливить, каких-нибудь, голодранцев? Ведь – нет! Ни один! Так почему же они думают, что кто-то будет заботиться о них, самих? Почему надеются, что кто-то посвятит всю жизнь тому, что бы устроить им счастливое житьё? Как они этого не понимают, что это лишь иллюзия?
— А у вас светлая голова, — не без восхищения, произнёс старик. – Мне незачем, вам, что-либо и советовать. Вы и сами всё поймёте. К тому же вы уже стоите на самом пороге. А на них вы не сердитесь. Ведь они просто не способны этого понять. Ну не станете же вы, в конце концов, злиться на барабан, только за то, что он не может петь, как флейта.
И, посмотрев в окно, продолжил:
— Мне скоро уже выходить, но я вам успею рассказать, напоследок, ещё одну притчу.

«В одном селении жило много собак. Они, верно, служили своим хозяевам: сторожили имущество, таскали упряжки, помогали на охоте. Хозяева, пусть не всегда очень вкусно, но, всегда достаточно кормили их. Собаки были сыты, у каждой, была тёплая конура, и даже оставалось не мало времени, что бы растянувшись погреться на солнышке. Но однажды пришли другие люди, которые прогнали их хозяев. Накормили собак очень вкусной едой и те приняли их. Но новым хозяевам собаки были не нужны и они их больше не кормили. Собаки же, давно разучились добывать пропитание сами. Они голодали, кое-как перебиваясь на помойках. Более или менее, хорошо жили лишь те, которые могли отнять пищу у других, — или украсть. Новые же, хозяева вспоминали про собак только тогда, когда нужны были шкуры или кончалось мыло. Одни, из них, приезжали и ловили собак, сколько им было нужно. Другие, гладили, соскучившихся по ласке, собак и, раздобревших, то же набирали. А третьи бросали куски мяса. Собаки были рады, лизали хозяевам руки и лезли сами в садок.
Лишь, пробегавшие, мимо, через то селение одинокие псы, глядя на это, кричали:
— Что вы делаете? Вас же обдерут! Как и тех, которых брали до вас!
— Это их ободрали, — грозно рычали они в ответ. – А нас они будут кормить.
И бросались прогонять чужака».

С последними словами, когда электричка почти уже остановилась, старик надел на плечи рюкзак, попрощался со спутником и собрался выходить.
— И до каких пор они так жили? – остановил его Андрей.
Старик положил ему руку на плечо, ласково посмотрел в глаза, и, ничего не ответив, пошёл выходить. Оставшись в одиночестве, Андрей, спустя всего минуту, — понял, и хотел старику об этом крикнуть в след. Он выбежал в тамбур, но, затворив двери, электричка уже начинала набирать ход, оставив старика в царстве рыжей осени с её свежестью, которая в это время забивает даже запах креозота, этого вечного спутника железных дорог.

2003