Эва Замалина
БЕЛЫЙ МЕШОЧЕК ЧЕРНЫХ СУХАРЕЙ
Быль
Вот уже два года, как Санька с мамой и младшей сестренкой живут в эвакуации. Сюда, на станцию Чу, к ним изредка прибывают папины письма с фронта, эти долгожданные треугольнички, путешествующие по дорогам войны. Забытая Богом среди песчанных барханов, саксаулов и редких колючих цветов пустыни, станция Чу
стала для них временным пристанищем после нескончаемой серии переездов и мытарств.
Из окошечек небольшой глиняной хибарки с низкой земляной крышей, куда их приняли на постой, виднелась железнодорожная станция, сплошь заваленная саксаулом. Хозяин хибарки пожилой казах едва говорил по-русски. Он жалел Санькину маму и помогал, чем мог. Называл ее единственным известным ему русским именем Марусечка. И, хотя оно не имело ничего общего с ее еврейским именем, мама, пряча улыбку, откликалась.
В здешних местах топили саксаулом. Это невысокое крепкое дерево с узловатыми стволами, напоминавшее кустарник, хорошо горело. Холодными зимними вечерами тепло горящего саксаула было благодатью, а летом на нём готовили пищу. Его разгружали трудармейцы, в основном чехи, направленные на принудительные работы. Ослабленные и голодные, плохо экипированные, они тяжело переносили стоявшие здесь суровые зимы и часто умиралипрямо на ходу.
Восьмилетний Санька давно забыл, что значит наесться досыта. Однажды
поселившееся под ложечкой чувство голода уже не покидало его, мучая по ночам недетскими кошмарами.
Найти работу Санькиной маме не удавалось, да и детей оставлять без присмотра было боязно. Пайка явно нехватало, тогда Санька с мамой выменивали что-нибудь из сохранившихся вещей на продукты. Но это бывало иногда, а голод мучал постоянно.
К счастью рядом с хибаркой размещалась солдатская столовая. Повар, рослый крепкий грузин Ираклий, частенько подбрасывал им остатки незатейливой армейской пищи. Тогда на их столе появлялись варенные рыбные головы со свеклой, а в комнате стоял уютный вкусный запах домашней еды. Но больше всего им не хватало хлеба — предмета вожделения людей, измученных постоянным недоеданием. Недоставало обыкновенного черного хлеба, рыхлого и липкого, с неповторимым кисловатым запахом.
Все чаще по репродуктору сообщали об успехах нашей Армии на фронтах. В сводках мелькали названия городов и населенных пунктов, отвоеванных у фашистов. Уже освобожден родной Харьков. Для семьи Саньки забрезжило долгожданное возвращение домой. Было ясно, что обратный путь тоже не будет легким, и к нему нужно хорошо подготовиться. Главное — запастись продуктами. А где их взять, если семья итак живет впроголодь?!
Санькина мама рассчитала, что домой им прийдется добираться — месяц в лучшем случае. Чтобы в дороге каждый мог съесть три сухаря в день, девять — втроем, их нужно было заготовить около трехсот. Тогда их хватит до Харькова.
Подготовку начали загодя. Собирали месяца два. Отоваривая по карточкам вожделенную норму хлеба на себя и детей, мама отрезала от дневного пайка пять тоненьких ломтиков. Ежедневно утром в беленький, сшитый из льняного полотна мешочек, мама складывала по пять черных сухарей, предварительно с вечера разложив их для подсушки на лежанке. Утром досушивала и подрумянивала их в печке.
Устраиваясь возле разогретой печи, дети, не переводя взгляда, следили за каждым маминым движением, провожая глазами исчезающие в мешочке сухарики.
Это действо повторялось каждое утро, и мама, превозмогая жалость, выдерживая голодный детский взгляд, четко выполняла задуманное. Для учета завела тетрадку, куда вносила свою нехитрую бухгалтерию. А детям строго-настрого запретила прикасаться к сухарям, объясняя, что иначе они могут в дороге умереть с голоду.
Первое время строго проверяла не нарушается ее наказ. Убедившись,что все в порядке, успокоилась, радуясь, что заветный мешочек постепенно увеличивается.
Знала бы Санькина мама, что происходило в хибарке, когда дети оставались дома одни!
Долгое время они не подходили к сухарям, а только издали вдыхали их призывный запах, не в силах отвести взгляд. Они не могли думать и говорить ни о чем, кроме, как об этих слегка подрумяненных в печи, сухих ломтиках хлеба.Осмелев, Санька брал беленький мешочек с черными сухарями в руки, вдыхая сам и давая сестренке почувствовать знакомый кисловато-тёплый аромат. Было что-то очень волнующее в этом неторопливом ежедневном ритуале. Мешочек притягивал к себе, как магнит, и казалось нет ничего вкуснее на свете этого засушенного в печи черного \»лакомства\».
Уже начали выдавать разрешение на выезд и возвращение эвакуированных домой. Документы можно было получить в райцентре Кускудук, что, примерно, в пятнадцати-двадцати километрах от станции Чу. Очередь приходилось занимать с ночи. Желающих вернуться было много. Глубокой ночью, преодолевая страх, Санькина мама одна, иногда с кем-нибудь из попутчиц в кромешной тьме, пешком шла в Кускудук. Несколько раз ее ночные походы были впустую, на прием она не попадала. Но однажды вернулась сияющая и, едва сдерживая распирающую ее радость. Протянула Саньке драгоценную бумагу, в которой было написано, что они имеют право возвратиться домой, в Харьков.
…По-прежнему ежедневные пять сухарей отправлялись в заветный мешочек. Но вот однажды мама с удивлением заметила, что он не увеличивается, и как будто уменьшился в объёме. Чтобы разрешить свои сомнения пересчитала сухари, сверила со своей \»бухгалтерией\». Количество было правильным…
Только вечером, глядя на притихшего Саньку, заглянула в мешочек снова и… обнаружила, что сухарики разного размера. Часть из них была аккуратно поделена пополам… Под пристальным маминым взглядом, потупив взор, Санька раскрыл жгучую тайну своего мошейничества. Он громко и безутешно плакал. В тон ему горько всхлипывала, не совсем понимая суть происходящего, четырехлетняя сестричка — соучастница.
Мамино сердце защемило от жалости. Слегка пожурив детей за обман и хитрость, она посмеялась и простила, а ночью в подушку выплакала накопившуюся боль…
Обратный путь был нелегким и долгим, но предвкушение близкой Победы и встречи с домом окрашивало его в краски надежды…
В Харьков они прибыли в сумерки…
20.05.2000