1
Машина остановилась во дворе пятиэтажного дома, где раньше, совсем недавно жил Бруно. Все родственники, бывшие на кладбище, выходят из машин и чего-то ждут. Ноэния, мать Бруно, подходит к нам с Коем и предлагает подняться в дом и немного перекусить. Поминок, как таковых не будет, говорит она, просто чисто символически… Кой и я отказываемся, и они все толпой заходят в подъезд. Снег все еще идет, как огалтелуй, и Кой и я поднимаем воротники пальто.
-Что будем делат ?- спрашивает Кой и смотрит на собаку, обнюхивающую снег.
-Не знаю,- отвечаю я.- Но на поминки Бруно мне точмо не хочется.
-Конечно. Поэтому-то мы и отказались.
-Да. Но мы сейчас не знаем, что делать. Лучше б эти похороны длились долго; хотя бы знали, что делать, а теперь…
-Не говори чепухи,- говорит Кой.- Мы же там замерзли. Не знаю, как ты, но я окаченел…
-Послушай, Кой, ты веришь, что Бруно умер ?- неожиданно спрашиваю я.
-Са трудом. Хотя мы его уже похоронили.
0А я не верю. Не верится мне и все. И там в гробу был вовсе не Бруно, нет! Потому что этого не может быть. Он совсем не был на себя похож.
-Он ведь был мертв,- говорит Кой,- а мертвые не похожи на живых.
-Нет, Кой. Я не верю, что в гробу лежал Бруно. Он не был похож на себя…
-Я тебя очень прошу!- Кой смотрит на меня уставшими глазами.- Я тебя очень прошу! Слышишь ? Не надо психовать. Не надо…
Мы молчим. Идет снег. Собака, ничего не найдя, куда-то убегает.
-Кой.
-Да ?
-А как же мы теперь беь Бруно ?
Кой пожимает плечами.
-Я тоже не знаю,- говорю я.- У меня такое впечатление, что умер я, а не Бруно.
-Послушай!- строго прерывает меня Кой. Я же тебя просил.
-Ладно,- говорю я.- Больше не буду. Только вот что нам делать тепер ?
-Пошли ко мне домой,- неуверенно предлагает Кой.- Посидим, немного поговорим.
-Нет, Кой,- говорю.- Теперь как-то не поговоришь.
-Я тоже так думаю. Давай разойдемся по домам, а там посмотрим.
-Хорошо. Ты меня проводишь до метро ?
-Пошли.
Мы выходим из двора и направляемся вверх по улице, которая называется Героической. Странное название, правда ? Это в честь героев, павших на войне, которая до сих пор идет… У входа в метро Кой и я останавливаемся. Он смотрит куда-то через мое плечо (очевидно на продавцов кооперстивным хлебом), а я смотрю на торгующих сигаретами.
-Ну, я пошел, пока.- Кой все еще не смотрит мне в глаза.
-Пока, Кой.- я смотрю на серое небо, откуда падают снежинки.
-Что ты сегодня будешь делать ?- спрашивает он.
-Не знаю. Найду, наверное, чем заняться.
-Кой вздыхает:
-Вот я тоже не знаю.
-И все-таки давай разойдемся по домам,- говорю я.
-Да,- соглашается Кой.- Так будет лучше.- Он наконец смотрит мне в глаза.
-Пока.
-Пока.
Мы пожимаем друг другу руки, и он выходит из подземки, а я, на видя никого и ничего вокруг, иду в сторону турникета. Думаю о том, что там, наверху идет снег, и от этого снега кажется, что время остановилось. Я думаю еще о том, что смерть зама по себе закономерность (всегда!), но все, что в НЕЙ самой, внутри, – это хаос. смерть закономерна, но вся состоит из хаоса. И вообще, она сука, эта Смерть!..
И я вздыхаю в душе: “Господи, Бруно, бедный Бруно…”
Поворачиваю обратно и направляюсь к выходу из подземки. Я понимаю, что не могу идти домой сейчас. Не могу никого видеть, кроме Коя, потому что единственное, что у меня осталось после Бруно,- это Кой. К черту, что он меня не ждет. Во всяком случае сегодня я не могу оставаться один.
Выхожу из подземки, обращаю внимание на усиливавшийся снег, и бегу в сторону, противоположную от Героической улицы, к дому, где живет Кой. Уже задыхаясь, поднимаюсь по ступенькам подъезда, где и зимой и летом пахнет мочой, и останавливаюсь перед дверью с номером “3”. Минуты две я не решаюсь постучать в эту дверь, потом замечаю, что она не заперта. Толкаю ее, вхожу и сразу в прихожей вижу Коя перед собой. Он стоит перед большим зеркалом и не поворачивается в мою сторону. Так мы стоим оба некоторое время перед зеркалом, рядом со входной дверью, потом из комнаты выходит мама Коя. Она бросает взгляд на меня и поспешно надевает шубу.
-Я ухожу,- говорит она.- Поешьте что-нибудь. Слышишь, Кой ? Не надо оставаться голодными. Там я приготовила…
-Мама…- перебивает ее Кой.
-Все. Ухожу.- Она выходит и закрывает за собой дверь, а Кой все еще стоит перед зеркалом и тупо глядит на самого себя. Я вхожу в комнату и так в пальто сажусь на диван, рядом с пианино.
-Я ждал, что ты придешь,- слышу я из прихожей.
-Я не мог оставаться один. Это было выше моих сил.
Кой входит в комнату и садится рядом со мной на диване:
-Я тоже не мог. Если б ты не пришел, я бы сам заявился к тебе.
-Знаю, Кой.
-Наверное, это только в первый день так трудно,- говорит он.- Когда-то это пройдет, и мы успокоимся.
-Кога-нибудь все проходит,- говорю я и чувствую себя идиотом.- Как ты думаешь, мы виноваты в том, что случилось?
-Нет.
-Ты уверен?
-Да.
-Что же мы будем делать, Кой? Мы ведь так не можем, правда?
-Пошли есть. Во всяком случае ничего другого делать мы не в состоянии.
Как ни странно, мы едим с аппетитом. Я говорю об этом Кою, и он говорит, что мы слишком долго были на свежем воздухе.
-Никогда бы я не мог предположить, что Бруно когда-нибудь умрет,- говорю я,- и что мы в день его похорон сможем есть с таким аппетитом
-Ты никогда не мог предположить, что Беуно может умереть, и все,- строго говорит Кой, и мы продолжаем есть молча.
Когда мы уже закуриваем по сигарете, я опять нарушаю тишину:
-Как ты думаешь, мы когда-нибудь еще услышим от Бруно что-либо? Вернее, о Бруно?
-Знаешь,- отвечает Кой,- мы Бруно никогда не забудем.
-Да нет, ты не понял. От других, чужих людей, мы когда-нибудь услышим о Бруно?
-Думаю, да.
-А, по-моему, он остался только у нас.
-Нет. Не думаю. Дай еще сигарету.
Я отдаю ему последнюю сигарету и по привычке комкаю пачку.
Кой продолжает:
-Кто знает, кто у него еще был в жизни, кроме нас? Хотя, наверное, настоящими его друзьями были именно мы.
-Кой, у него не было подруги, если ты об этом. Так же, как и у нас.
-Откуда ты знаешь? Может, он нам не говорил об этом.
-Нам, друзьям?
-Да. Может, он не хотел, чтоб мы ее видели.
-Ладно, Кой. Это уже фантазия.
-Поживем, увидим,- говорит Кой.- Ты убедишься, что я был прав.
Я пожимаю плечами, Кой докуриваетр сигарету, и я звоню домой сказать своим, что останусь этой ночью у Коя.
2
Кой оказывается прав, и я лишний раз убеждаюсь в том, что он обычно не ошибается.
Сегодня, во вторник, 7 января, через два дня после похорон, мне позвонила мама Бруно и сказала, что, разбирая вещи сына, наткнулась на папку, на которой рукой Бруно было написано:”Кою и Полю”.
-Вы с Коем можете приехать взять эту папку, Поль?- спросила по телефону мама Бруно.
-Да. Я сейчас позвоню Кою.
-Приходите по раньше, мне нужно выйти. Вечером же меня не будет.
-Вы должны выйти?- спросил я.- Вчером? А куда?
-Что за вопросы, Поль?
-Извините меня, пожалуйста, меня занесло.
-Ты думаешь, Поль, что мать через два дня после похорон сына не может вечером выйти куда-нибудь?
-Нет, что вы!- Я почувствовал, что мне становится жарко.- Я вообще не думал…
-Вот я тоже не думаю, Поль. Стараюсь не думать. А то сойду с ума.
-Извините меня, пожалуйста.
-Не стоит извиняться, Поль… Ну, так вы придете?
-Да. Обязательно.
-Хорошо, Поль. Пока. И не надо сердиться на меня.
-До свидания… Ноэния…
-Странный ты, однако, Поль.
Я позвонил Кою (слава богу, он сидел дома. Кой – и сидит дома! Невероятно!), мы встретились на остановке, недалеко от Оперы и теперь идем в сторону Героической улицы.
-Ноэния сегодня вечером идет на свидание,- говорю я.
-Это тебя не касается, Поль. Ты не вправе осуждать ее.
-Она шлюха!- кричу я и краснею, потому что люди поворачиваются и смотрят на меня.
-Знаешь что!- Кой начинает размахивать указательным палцем у меня перед носом.- Каждый горюет по-своему. Она горюет, как хочет, и… как может. А мы горюем так, как сделали это вчера, то есть напиваемся.
-Ты меня не переубедишь, Кой. И заткнись, пожалуйста, потому что на нас смотрят.
Комната Бруно такая же, как и прежде. Ничто в ней не изменилось. Только над письменным столом его теперь висит большая фотография в рамке, а под фотографией – шесть красных гвоздик в хрустальной вазе.
-Вот эта папка,- говорит Ноэния (теперь я не могу называть ее иначе. Я уже не могу, как прежде, называть ее “тетя Ноэн”), и отдает нам папку.
-Спасибо,- говорит Кой, и тут Ноэния начинает плакать. Я отворачиваюсь, чтоб не видеть ее. Все, что она теперь делает, кажется мне фальшивым.- Мы пойдем,- говорит Кой.- Нам еще нужно зайти кое к кому.
Ноэния сквозь слезы и всхлипывания:
-Идите, идите, мальчики. Спасибо вам. Вы самые близкие друзья бруно.
-БЫЛИ,- поправляю я ее и чувсрвую, что начинаю не выдерживать. Ноэния оставляет мое замечание без внимания и с какой-то странной для меня улыбкой обращается к Кою.
-Кстати, Кой,- говорит она,- ты тоже с сегодняшнего дня можешь называть меня просто Ноэниям как и Поль.
-Я не хочу, тетя Ноэн. Я никогда не буду называть вас просто по имени.
-Хорошо…
-Мы пойдем…
И мы уходим. Только через 30 минут, когда мы входим в скверик, я нарушаю молчание:
-Не скажу, что мне хотелось бы еще раз встретится с Ноэнией.
-Заткнись!- рявкает на меня Кой.- Давай лучше посмотрим, что в этой папке. Она мне руки жжет.
Мы открываем папку, и в ней оказываются стихи Бруно.
-Ты знал об этом что-нибудь ?- спрашиваю я.
-Нет,- отвечает Кой.
-Свинство, правда ?
-Нет, Поль. Теперь ты видишь, что было все-тако нечто, что Бруно скрывал от нас ?
-Во всяком случае, подруги у него точно не было.
-Сегодняшний урок тебе недостаточен ?
-Нет.
-Ладно. Посмотрим. Как ты думаешь. у кого останутся стихи Бруно ?
-Давай их поделим. Поровну,- предлагаю я.
Кой смеется:
-Чертое Соломон!
Я думаю о том, что впервые за 7 дней, с тех пор, как умер Бруно, я слышу смех Коя.
Мои друсья, Кой и Бруно, в чем-то фруг на друга очень похожи. И тот и другой росли без отца. И я думаю, может, Кой лучше понимал и понимает Бруно ? Я чувствую, что ревную Коя к Бруно… Но все же… Все это чушь собачья! Не может быть, чтоб у Бруно была подруга. Я почти уверен в этом. Все мы трое череь определенное время ходили к девочкам, но подруги у нас не было. В то же время я думаю: интересно, какие еще упоминания о Бруно мы получим ? Что еще из внешнего мира напомнит нам о нем ? И как мы это воспримем ?
-Кой, я не верю, чтоб у Бруно могла быть подруга, была бы любовь. Это было бы предательством по отношению к нам. Ведь мы решили: никакой любви! И потом он был такой стеснительный!
-Молчи, мальчик,- говорит Кой тоном строгого учителя.- Слушайся старших.- Он улыбается, и я не понимаю причину его веселья.
-То же мне, “старший”! Да я старше тебя на восемь месяцев!
-Правда,- соглашается Кой.- И на три месяца старше Бруно.
-Вотвидишь!
-Вижу. А ты видишь, что со вчерашнго дня снег перестал идти ?
-Я это заметил, Кой, но причем тут это ? И вообще, что с тобой сегодня происходит ? Откуда эта веселость ?
-Просто надоело горевать.
Я поражен:
-Кой, ДА ВЕДЬ МЫ ПОЗАВЧЕРА ТОЛЬКО ПОХОРОНИЛИ БРУНО!
-Я знаю, Поль. Просто произошла такая вещь: Бруно из головы моей перенесся в сердце. И, знаешь, у меня такое впечатление, что Бруно не умер, он со мной.
-Ты псих, Кой!
-Может быть, Поль. Может стихи во всем виноваты, хотя я их еще не читал. Но мне кажется, что Бруно здесь.- И Кой показывает то место, где у него сердце.- Знаешь что, Поль ?
-Что, Кой ?- пытаюсь поддразнить его я.
-Давай разойдемся по домам и будем читать стихи Бруно.
-Нет. Давай вместе пойдем к тебе (можно и ко мне) и вместе будем читать стихи Бруно. Потом каждый унесет свою половину.
-Ты умнеешь прямо на глазах, мой мальчик. Хоть ты и старше меня всего лишь на восемь месяцев, а все-таки умнеешь только теперь.
-Пошел ты к черту, Кой,- огрызаюсь я, и мы идем ко мне домой. Моя мама угощает нас черным-черным кофе.
3
Январь тянется, тянется, и конца края ему не видно. Кой и я видимся почти каждый день. Наверное, в этом есть потребность. Или он приходит ко мне, или я еду к нему, и мы уже не говорим о Бруно. Это нечто, о чем не стоит говорить вслух. Это нужно держать в себе, и каждый из нас знает, что другой носит Бруно в сердце своем. А когда об этом знаешь, то о чем говорить!
Не сумев подобно Кою примириться со смертью Бруно, я тоже решил, что Бруно не умер и где-то есть, только я его не могу увидеть. И с этого времени со мной что-то произошло. Кой говорит, что у нас со смертью Бруно стала развиваться особая форма шизофрении. А дело вот в чем: мне все время кажется, что Бруно где-то рядом со мной. Он меня видит, он со мной неразлучен: куда я, туда и он, причем он где-то сверху, с правой стороны. Я иду, и он плывет по воздуху, очень близко от меня… Когда у меня появилось это чувство, я обрадовался, потому что у меня тогда исчезло другое чувство: чуство одиночества. Теперь ведь Бруно знает, о чем я думаю, и мне так легче живется. И, честное слово, по-моему, мне отвечают… Не могу с уверенностью сказать, что это на самом деле Бруно (хотя я его и называю “Бруно”), но мне действительно кто-то отвечает. Я могу даже с ним спорить, но почти всегда он оказывается прав.
Я много-много говорю с Бруно. Всегда. Дома я или на улице, я сним говорю. Иногда читаю ему его собственные стихи, которые я знаю теперь уже почти все наизусть, и он слушает. Больше всего мне нравится одно четверостишие:
Жаль, я когда-нибудь умру.
Не скоро, может быть позднее.
Случится это, может быть, к утру,
Чтоб было как-то посмешнее…
Знаете, так и было. Бруно умер под утро. Просто мы с Коем спали, а когда проснулись, увидели, что Бруно мертв. Он захлебнулся. Его во сне стошнило, и он захлебнулся. Мы были очень пьяны, и ничего не услышали. Бруно умер так же, как и Джон Бонхэм из Led Zeppelin… Моя мама вызвала врача (мы напивались в моей комнате у нас дома; мама потом была в истерике)… Итак, мама вызвала врача, и он подтвердил, что Бруно умер, и на этом все кончилось. Может быть я немного обвиняю себя в том, что Бруно умер. Я знаю, что Кой тоже это чувствует. Но что поделаешь! Мы слишком много выпили той ночью. Да, Бруно. Мы той ночью слишком много выпили…
4
Утро. 20 января. Сижу за письменным столом и пишу, а зачем пишу, сам не знаю. Просто решил каждый день писать. От этого появляется чувство, что не зря прожил жизнь (может, так и становятся писателями ? Пока что я пишу этот дневник. Посмотрим!).
Итак, утро. Я в своей комнате, рядом со мной огромная чашка с черным кофе, пепельница, сигареты. Уже выкурил три штуки. В желудке – пожар, во рту неприятный привкус. В комнате холодно.
Мама на кухне моет холодной водой (горячей нет) посуду, оставшуюся со вчерашнего дня, а папа за кухонным столом допивает свой кофе, дымит трубкой и раскладывает пасьянс. Они молчат. Сегодня понедельник.
вчер Кой и я опять напились до чертиков, и я сломал настольную лампу Коя. Мама его долго кричала на меня, но я не реагировал, потому что был пьян. Сегодня же голова у меня прямо-таки раскалывается, но я кэтому уже привык.
Докуриваю четвертую сигарету, беру чашку и иду на кухню. Этоуже мое второе появление здесь за сегодняшнее утро. Первое сопровождалось гробовым молчанием, и я очень надеюсь, что и второе будет для меня таким же счастливым. Но мои ожидания не оправдываются.
-Можно было пожелать доброго утра,- говорит папа, не поднимая головы.
-С добрым утром, папа,- говорю я и чувствую, что голова моя начинает звенеть, как упавшая кострюля. Я жалею, что пришел на кухню.
-Где ты вчера был ?
Я не собираюсь отвечать. Но отец не отстает.
-Где ты вчера был ?- снова спрашивает он.
-У Коя.
-Нельзя было позвонить и предупредить, что ты вернешься поздно ?
-У них телефон не работает.- Я вру. Телефон Коя как раз вчера и починили. Просто мне не хотелось звонить.
-Это ничего не означает (кажется, папа взялся за меня всерьез). Ты должен был поставить нас в известность. Мы беспокоились.
Я ничего не отвечаю.
-Чтоб впредь такого не было,- продолжает отец.
-Хорошо, папа.
-Подумай о матери! У нее больное сердце.
-Я знаю, папа.
-Меня-то оставьте в покое,- слышу я голос мамы.
-А ты не вмешивайся, когда я с ним говорю,- рявкает папа на нее.
Мама больше ничего не говорит, а я собираюсь уйти к себе в комнату, но папа останавливает меня.
-К тому же ты вчера вернулся домой пьяный,- говорит он.
-А ты никогда не приходил домой пьяный ?- спрашиваю я его.
-Это совсем другое.
-Чем же ты лучше меня ?
-Не об этом сейчас разговор.
-Я посто не понимаю, какая разница между мной и тобой ?- не унимаюсь теперь уже я.
-Я старше тебя,- отвечает мой папа.
-И ты хочешь меня уверить в том, что ты никогда не возвращался домой пьяный, когда тебе было 19 лет ?
-Ну, приходил.
-Вот видишь!
-По;ь, ты не должен больше этого делать. Сейчас ты дашь мне слово, что больше никогда не будешь напиваться.
-Ой, нет, папа. Такого обещания ты у меня не дождешься.
-Не сметь так со мной разговаривать!
-Слушаюсь, ваше императорское величество!- Я демонстративно кланяюсь, хотя и понимаю, что веду себя глупо.
-Не паясничай!
-Знаешь, папа, мне надоело!
Я поворачиваюсь и иду в мою комнату. Автоматически закуриваю и начинаю одеваться. Одновременно думаю, что после вчерашнего (сломанная настольная лампа) мне нельзя будет появляться в доме Коя по крайней мере недели две. Уйду, а там посмотрим, думаю я и одеваюсь как можно теплее. Я твердо знаю, что ни в коем случае не пойду в институт.
На первом этаже нашего подъезда я сталкиваюсь с соседкой.
-Ох, как ты меня напугал, Поль! Я думала, это маньяк и что мне конец.
-Нет, это я…- Мне вдруг становится очень смешно. Г-же Строх 50 лет, и она старая дева. ей всегда мерещатся всякие маньяки, которые только и думают о том, чтоб изнасиловать ее. В последнее время этот страх у нее еще больше усилился, ибо она узнала, что из психиатрических больниц выпустили душевнобольных.
-В городе нет маньяков, г-жа Строх,- говорю я.- Из больниц выпустили только небуйных.
-Нет, Поль, мальчик мой. По всему городу бродят маньяки. По радио говорили.
-У вас работает радио ?- удивляюсь я, потому что уже три недели, как в городе ни у кого не работает городская сеть.
-У меня работает радио,- упрямится г-жа Строх.- А у вас нет ?
-Нет.
-Жаль. Вы пропустили передачу про маньяков. Во всяком случае, будь поосторожнее, Поль. Эти маньяки ведь не только на женщин кидаются.
-Хорошо, г-жа Строх… Я пойду, уже поздно.
-Передавай привет маме.
Выбежав из подъезда, я гогочу во все горло. Интересно, думаю я, что старым девам кажется, что их преследуют маньяки…
Проспект Боевой Славы, на котором я живу, стрелой тянется с свера на юг. Это один из длинных проспектов города, и тянется он параллельно с Парнас авеню. От нее ответвляется около десятка маленьких улиц, и около двадцати тянутся параллельно ему, но не имеют такой длины. Я иду вниз по проспекти Боевой Славы и вспоминаю то покрашенные в рыжий жвет волосы г-жи Строх, то небритое лицо своего отца, и в который раз прихожу к неутешительному выводу, что я очень похож на него. Конечно, брат больше похож на отца, но только внешне. У него такие же жесты, манера говорить, но то, что есть в отце скрытое, затаенное, это унаследовал я. Потом я начинаю думать о своем старшем брате. Он теперь к большой моей зависти находится в Себесте у дедушки с бабушкой. Если б вы знали, как я хочу поехать туда! И в Дачный Поселок! Да что там говорить! Ведь вы не знаете, что такое вообще Себеста, а в особенности Дачный Поселок. Мне вас очень жаль. Да-да! Мне тебя очень жаль, Бруно. Ты тоже не знаешь, что такое Себеста. Я всегда тебе обещал, что мы туда поедем, но так и не вышло. Я сам туда не мог и не могу поехать. Я там не был уже два года. С самого 91 года. Теперь 93-й. выходит два года. Вот так, милый Бруно. Такие дела. Ты слышал эту старую деву Строх ? Смешно, правда ? Вообще, все намного смешнее, чем кажется с первого взгляда. Если отбросить стычку с отцом и то, что я теперь не знаю, куда мне идти, все очень смешно. До чертиков!
Смотри на этого урода. Разве не смешно? Но он знает, что он такой смешной, а то не ходил бы с таким серьезным видом. Наверное, у него куча денег. Все богачи серьезны до занудства. Хочешь зайдем в этот магазин? Нет? Хорошо, не будем. А что ты хочешь? Скажи мне, Бруно, и я сделаю для тебя. Ты только скажи. Скажи, что я могу сделать для тебя, а потом подскажи, что я могу сделать для самого себя. Вообще-то мне многого не надо. Самую малость. Ну, чтобы сигареты были всегда, да и, конечно, кофе. Странно, что любовь к кофе (любовь маньякальную), я тоже унаследовал от отца. Я же говорю, смешно все это… Скажи же, Бруно, что мне сделать для тебя? Повеситься? Что ты смеешься? Могу сделать и это, и тогда Кой останется один… Ладно, больше не буду так говорить. Но ты не молчи, скажи что-нибудь. Я чувствую, что ты здесь, рядом. Хотя бы шепни мне что-то, и мы пойдем к старушке Еве… Конечно, пойдем к ней, а я ломал себе голову, куда мен пойти! Но она тебе не понравится: она не в твоем вкусе, милый Бруно…
В конце проспекта Боевой Славы есть крытый рынок (убогое место!). За ним – шестнадцатиэтажные высотки, и в одной из них, на седьмом этаже живет Ева. Пыхтя и задыхаясь, я карабкаюсь на седьмой этаж. Лифт, конечно же, не работает: нет электричества. Я стучу в дверь квартиры, где живет Ева, которая старше меня на 8 лет. Бруно, за мной!
-Как давно тебя не было! Я думала, ты умер,- говорит Ева и впускает меня.
-Нет. Это мой друг умер,- говорю и снимаю пальто.
-Все равно, Поль. Плохо на столько неде;ь впздерживаться от секса.
Мне вдруг кажется, что меня стошнит. Зря мы сюда пришли, Бруно!
-Ты голоден?- спрашивает меня Ева, и я отвечаю, что нет, хотя это и неправда. Со вчерашнего дня я ничего не ел.- Но кофе ты наверняка выпьешь?
-Да. Ты когда-нибудь слышала, чтоб я отказался от кофе?
-Нет.
-Ну, так ставь кофе.
-Знаешь, ты плохо выглядишь.- Ева гладит меня по щеке
-Все мы плохо выглядим. Время такое.
-Это время меня не касается,- говорит Ева.- Я живу неплохо.
Еве 27 лет, и она выглядит на 27. Я не знаю, недостаток это или достоинство! Во всяком случае, я думаю, что это честно. Ева говорит, всегда нужно выглядеть хорошо: что в 27, что в 35. Она носит очки, и они ей очень подходят. У нее светло-каштановые волосы, очень мягкие, воздушние. Она не худая, но и не толстушка. Она не высокого роста, но ноги у нее очень красивые. Глаза карие, но светлые, чуть ли не медовые, золотые. Главное же, что поражает в Еве, это ее кожа. Она очень гладкая, белоснежная, кажущаяся прозрачной, и от такой кожи можно сойти с ума.
Ева не проститутка. Она спит с мужчинами не за деньги. Просто так, хотя, конечно, выгоду от этого получает. Ведь мы на самом деле живем в хреновое время. Кто принесет продукты, кто еще что-то достанет, что подарит что-нибудь. Я знаю, например, что один из дружков Евы подарил ей аккумулятор с зарядочным устройством (поистине королевский подарок), так что если мне надо записат какую-нибудь кассету, я бегу к Еве, конечно, предварительно позвонив. Это наш уговор: всегда перед приходом звонить. сегодня я этот уговор нарущил, не позвонил, но Ева на меня не рассердилась. И я думаю: а вдруг у нее кто-то был бы! Но потом успокаиваюсь: если б она была занята, она бы просто не открыла дверь. Что сказать еще о Еве ? Она никогда не носит брюк. Ева говорит, что, что когда мужчина видит на женщине брюки, ему становится тоскливо. Вот такая Ева, Бруно. Когда-то она была замужем, но муж ее бросил, потому что Ева заболела, и оказалось, что она уже никогда не сможет иметь детей. Он ее и бросил. Ева очень умелая в любви; моим сексуальным воспитанием занималась именно она. Именно Ева (писать так писать!), и никто другая 16 ноября 1991 года лишила Поля Браннера девственности. Да-да! Смешная штука жизнь! Кто-то кого-то всегда лишает девственности.
Я смеюсь над своей этой мыслью.
-Что ты смеешься ?- спрашивает Ева.
-Да нет, ничего. А знаешь, мне иногда так совестно!
-Отчего же ? вот уж не думала, что у тебя есть совесть.
Сразу же в голову приходит Бруно, но я отвечаю по-другому:
-Как говорил Акутагава, “у меня нет совести, у меня только нервы”!
-я не знаю, кто такой этот твой Атукатава.
-АКУТАГАВА,- поправляю я ее.- Он японец. Был. Очень хороший человек. Покончил жизнь самоубийством.
-Так отчего тебе совестно ?
-Все тебе что-то приносят, что-нибудь полезное, а я с самого 16 ноября 1991 года ничего тебе не принес.
-Во-первых, очень смешно, что ты запомнил день, когда бабушка Ева сделала из тебя мужчину, во-вторых, сейчас вот этой ложкой получишь по башке. Те, которые мне что-то приносят, бизнесмены, люди отнюдь не бедные,- (улыбаюсь: Ева явно скромничает: мне известно, что к ней ходит один из министров Республики Дэер).- А ты,- продолжает она,- студент, к тому же тебе еще 19 лет!
-Знаешь, бабушка Ева. Свинство каждый раз напоминать мне о моем возрасте.
5
Старые воспоминания бледнеют,
Старые сны уже мертвы.
Краски прошлых впечатлений
Все потрескались, увы.
Лица, образы похожи
Стали на перелетных птиц.
Подскажи, великий Боже,
Как удержать их, не забыть…
Не забыть! О, только бы запомнить
Шелест молодой листвы,
Луны восход и ветра стоны,
Песню первую любви…
Бруно Вилле, 1992 год.
6
Февраль… Слово это очень поэтично, и я думаю, что хорошо бы написать стихотворение, которое начиналось бы этим словом: февраль… Но я не умею писать стихотворений, нет, как говорится, талантов. Стихи пишешь ты, Бруно, а я всего лишь эти записки. То ли дневники, то ли зарисовки. Черт его знает! Во всяком случае они помогают как-то сосредоточиться, классифицировать и разложить события и чувства по полочкам; помогают разобраться в самом себе, немножко в других. Я пришел к мысли, что главное в этом нашем разрушенном, искаженном мире,- это хотя бы немножко разобраться в том, что такое жизнь, и почему она такая, и почему в этой жизни чаще бывает грустно, чем весело. И кто все это придумывает? Кто всем руководит? Интересно б было познакомиться с Ним! Наверное, это сумасшедший, потому что то, что происходит в жизни, не может быть сочинено нормальным существом. Так и передай, Бруно, своим нынешним знакомым, которых мы, еще живые, не можем знать и видеть.
Итак, февраль… Месяц зимний, месяц снежный, холодный. Во всем городе отключили не только свет, радио, но и телефоны. Получился какой-то информационный вакуум. Люди узнают что-то лишь тогда, когда встречаются. Ни у кого нет никаких сведений о том, что происходит в республике. Люди предоставлены самим себе.
Вчера случайно на улице я встретил своего однокурсника, и он сообщил мне, что в институте на следующей неделе начнутся переэкзаменовки. Сообщение это ввергло меня в неописуемое отчаяние, ибо это означает, что мне придется засесть за учебники и любой ценой сдать экзамен по Истории Древнего Мира, с которого меня срезал профессор в декабре. Если я не сдам экзамен, меня попрут из института, а это означает:
а) многочасовая лекция моего отца на тему о верности выбранной профессии;
б)несколько сердечных приступов моей мамы;
в)меня заберут в армию.
Ни первого, ни второго, ни третьего я не хочу, и поэтому сегодня (февраль!), тепло одевшись, я направился в читальный зал Национальной библиотеки. Нужных учебников у меня нет, лекций естественно тоже, и поэтому пришлось заказать книги в библиотеке, которая не выдает на руки студентам книги.
Здесь в читальне, как обычно, тихо, лишь слышен шелест переворачиваемой страницы, да приглушенный шепот стоящих у стойки, откуда выдают книги. Ноги мои уже давно замерзли, а теперь начинают замерзать и руки, особенно правая, которой я пишу. От прикосновения с ледяной бумагой, она уже окаченела, и ручка то и дело выскальзывает из-за пальцев. Время от времени приходится подносить авторучку к огоньку зажигалки, потому что от того, что паста в ручке замерзает, она перестает писать.
“Первые цивилизации сформировались в 4 тысячелетии до рождества Христова в Передней Азии и Северной Африке, по этой причине они называются “древневосточными цивилизациями”. Немного позднее такие центры возникли на берегах Инда, Хуанхе, Дуная и т.д. История древнейших цивилизаций насчитывает около 3-х тысячелетий…”
А бросаю ручку и решаю пойти покурить. Никогда еще так не примиряешься со своей совестью, как после прочтения в какой-нибудь научной книжке о древнейших цивилизациях, думаю я. Пойдем, Бруно, пойдем покурим. Кстати, как ты там обходишься без сигарет? Там у вас небось не продают?
Вернувшись на свое место за длинным-предлинным столом, я сразу же замечаю, что кто-то в мое отсуствие трогал мои вещи (я точно помню, что тетрадь с бумагами я оставил раскрытой, а теперь она закрыта!). Я оглядываюсь: склонившись над своими книжками, все спокойно работают. Я пожимаю плечами и решаю не обращать внимания. Подогреваю конец авторучки над зажигалкой и опять начинаю писать:
“Люди, оказавшиеся в долине Нила и в пустынных районах Месопотамии, вынуждены были приспосабливаться к новым условиям. Они расселяются по берегам рек и осваивают технику искусственного орошения…”
-Привет. Извиняюсь, что помешала…
Я поднимаю голову. Надо мной стоит симпатичная девушка с раскрасневшимся от холода носиком. Она в беретке и сиреневом шарфике.
-Привет. Мы знакомы?
Она улыбается:
-Нет. Но я подумала, что ели не подойду к тебе… к вам, меня до самой смерти будут мучить угрызения совести. Когда вас не было, я украла несколько листков из вашей тетрадки. У меня они кончились.
-Ничего страшного,- говорю я.- Хотите еще?
-Нет. Спасибо.
Она поворачивается и уходит. Я продолжаю записывать:
“Без искусственного орошения люди не могли заниматься земледелием. Благодаря деятельности многих поколений накапливаются необходимый опыт и знания для освоения окружающих земель…”
Время от времени поднимаю глаза и смотрю на девушку, которая украла у меня листки. Странно, Бруно, правда, что она призналась в своем воровстве? Эй. Бруно! Где ты, Бруно?.. Но Бруно не отвечает мне, и я продолжаю выписывать:
“Жизнь на берегах крупнейших рек требовала от всех членов общества постоянной совместной работы. В этом заключается причина того, что первые государства Передней Азии сформировались именно на берегах рек: в Егопте и Месопотамии…”
Я вижу, что девушка собирает свои тетрадки и выходит из читального зала. Я пишу на полях конспекта: “Если ты сейчас упустишь ее, то потеряешь свое счастье”, и бросаюсь догонять ее. Уже в дверях Национальной библиотеки я настигаю ее.
-Подожди… Подождите. Я хотел сказать, что вы всегда можете без спроса брать у меня листки бумаги. Когда захотите!
Она поворачивается ко мне и улыбается:
-Спасибо. Если у меня опять закончится бумага, я украду пару другую листков у вас.
-И вы завтра опять придете в библиотеку?- спрашиваю я.
-Экзамены на носу,- отвечает она и уходит.
Вот так, Бруно… Бруно, Бруно! Где ты, милый? Почему я тебя больше не чувствую в сердце своем, почему не ощущаю? Почему ты оставил меня теперь? Именно теперь? Куда ты исчез? Может ты у Коя?
7
О том, что у меня в моей жизни появилась Катарина, никто не знает. Пока что она – моя тайна. О ней не знают ни мой брат, недавно вернувшийся из Себесты, ни мама с папой, ни Кой, ни даже Бруно, который почему-то с тех пор, как я познакомился с Катариной, куда-то исчез. Я его теперь только ВСПОМИНАЮ, но больше не чувствую, не ощущаю рядом с собой, не могу говорить с ним. Единственный человек, кто что-то заподозрил, это была Ева, которую я случайно встретил на улице, возвращаясь с института.
-У тебя появилась подружка?- спросила ома сразу же, когда мы поздоровались.
-Нет,- соврал я, и она мне не поверила.
-Ты пытаешься меня обмануть, мальчик мой, но тебе это не удастся,- сказала она.- У тебя лицо влюбленного человека. Видно, что ты любишь. И не говори, что это не так. Все равно не поверю.
Я ничего не ответил и только смотрел на нее. Она выглядела очень не хорошо; у нее было уставшее лицо, и вообще, она оставляла впечатление человека, который сдался.
-Что ты хочешь, чтоб я сказал?- спросил я наконец, но она лишь грустно улыбнулась и покачала головой.- Послушай, Ева, ты плохо выглядишь. Тебе плохо? Ты больна?
-Нетушки,- попыталась она выглядеть веселой.- Звони мне иногда. Не забывай свою старушки Еву…
-Хорошо, Ева, пока.
Мы расстались, но я еще не знал, что это моя последняя встреча с ней. Спустя две недели после этой встречи я позвонил ей, и мне какой-то мужской голос сказал, что Ева умерла.
-Как это случилось?- спросил я.
-Она очень долго была больна,- ответили мне, и я почему-то подумал, что мужской голос принадлежал бывшему мужу Евы, который ее бросил…
В тот день, когда я узнал о смерти Евы, я не пошел на свидание с Катариной, Может, это глупо, но я ничего не мог с собой поделать. Со смертью Евы я почему-то почувствовал себя одиноким: Кой был очень занят, а что касается Бруно… Бруно уже нет. Я не могу найти его. Бруно УМЕР…
Стою на углу Монашеской улицы и жду Катарину. Февраль уже на исходе, и уже чувствуется дыхание весны. Дышится как-то свободнее, от чего-то непонятного замирает сердце в груди (может, от ожидания чего-то?). Я то и дело смотрю на свои часы и сверяю время с большими часами на крыше Оперы. Я не сержусь. Я уже знаю, что Катарина имеет обыкновение опаздывать на свидания…
-Привет,- слышу я за своей спиной и оборачиваюсь.
-7 минут, 45 секунд,- говорю я, целуя Катарину.- Неплохо, дорогая. Вначале нашего знакомства ты опаздывала на 20-30 минут.
-Я исправляюсь,- весело говорит она, и мы направляемся в сторону сквера, где находится памятник Великому Мастеру.
Наша любовь (!) продолжается уже чуть ли не месяц, и мы встречаемся каждый день. Два раза бывало так, что мы ходили к ней домой (когда ее родителей не было дома), но в основном мы просто гуляем по городу, поскольку у меня нет денег, чтоб куда-нибудь повезти Катарину. Но сегодня все немножко по-другому: сегодня мой брат дал мне немного денг (два дня назад он поступил на работу), и я собираюсь сделать Катарине сюрприз.
Пока что мы просто усаживаемся на скамейку в сквере, и я ее целую, в который раз автоматически отмечая в уме, что Катарина целуется совсем по-особенному (Ева так не целовалась!).
-Когда я тебя вижу, когда я тебя целую, я понимаю, что я тебя люблю,- вдруг говорит моя возлюбленная, и я, удивленный и сбитый с толку, смотрю на нее.
-А когда ты меня не видишь, ты меня не любишь?
-Дело не в этом, Поль, и ты не понимаешь ничего,- уклоняется она от ответа, и мы опать целуемся.
-Потом я говорю:
-Скажи, что ты сейчас хочешь?
Она думает секунды две, потом отвечает:
-Горячий шоколад и рюмочку коньяка.
Я смеюсь:
-Слишком аристократично, дорогая. Тем не менее желание ее величества для меня закон. Бар “Карузо” тебя устроит?
На некоторое время у Катарины пропадает дар речи, и я подтверждаю свое желание пойти вместе с ней в бар “Карузо”.
Когда мы, уже сидя в баре, ждем, когда нам принесут заказ, Катарина берет мою руку и говорит:
-У меня тоже сть сюрприз для тебя. Мои родители на неделю уезжают в Сиронго, у нас там умер какой-то родственник. Ты доволен?
-Еще спрашиваешь! Неделя райской жизни!
И мы до поздна остаемся в баре “Карузо”. Пьем горячий шоколад и коньяк, курим, разговариваем и опять заказываем горячий шоколад с коньяком. О чем только мы ни говорим, и я удивляюсь тому, что два человека за один вечер могут рассказать друг другу всю свою жизнь. Катарине я рассказал все, кроме одной вещи: что у меня был друг, которого звали Бруно Вилле, и он умер как барабанщик Led Zeppelin…
8
Цветы, цветы, цветы… Очень много цветов на небольшом холмике могилы, в изголовье которого стоит черная гранитная плита с именем того, кто стал вот этим холмиком: БРУНО ВИЛЛЕ…
Начало марта. Кладбище. День рождение Бруно. Очень много народу, почти все – родственники. Ноэния стоит на коленях у плиты, гладит ее руками, плачет и шепчет имя сына:
-Бруно… Бруно… Бруно…
Кой и я стоим вместе, курим, и я стараюсь не смотреть на Ноэнию. Кой и я чувствуем себя немного не в своей тарелке, и дело, судя по всему, в этой слишком большой гранитной плите. Наверное, это инициатива Ноэнии и ее родственников. Мне же и Кою этот гранит совсем не нравится. Может, мы слишком молоды и ничего не понимаем, но все равно: плита эта кажется нам громоздкой. Я теперь (может, именно поэтому), почти три месяца спустя после смерти Бруно, не только ПОНИМАЮ, но и ЧУВСТВУЮ, что Бруно по-настоящему умер. Наверное, человек умирает не тогда, когда останавливается его сердце, а тогда, когда на его могиле поставят такой “черный обелиск”… Нечто очень ремарковское…
Один из родственников Ноэнии зажигает в маленькой мисочке ладан и сообщает, что сегодня день рождения Бруно, что ему должно было исполнится 20 лет. В этом сообщении нет необходимости: все и так знают это. Я же при этих словах вспоминаю одно из стихотворений Бруно:
День рождения.
Лежит снег.
Тихо. Мороз.
По улицам темным
Бродит Христос.
Мимо домов
И машин
И освещенных
Светом витрин.
Все бродит,
Бродит, одинок,
Не голове
Терновый венок…
В небе звезда, декабрь, конец…
-С днем рождения, Сын.
-Благодарю тебя, Отец…
Все готовятся уже разойтись и медленно, огибая могилу, направляются к выходу, к своим машинам. Кой и я задерживаемся: мы хотим выпить вместе с Бруно… Когда все уходят, Кой достает из кармана маленькую бутылку, три рюмочки и наливает в них водки. Он берет свою, я — свою, а рюмку Бруно мы ставим в ногах его могилы.
-С днем рождения, Бруно,- просто говорит Кой, и мы выпиваем.
Я вдруг почему-то начинаю себя чувствовать очень легко и (о, господи!) счастливо… Размышляю о том, почему это произошло, и сразу же нахожу ответ: когда я в уме поздравил Бруно с днем рождения, он мне ответил: “Спасибо, Поль”. Я вдруг так радуюсь этому, что начинаю безостановочно болтать с ним: “Где ты был, Бруно? Почему ты молчал? Почему ты оставил меня? Знешь, как одиноко было! Ты ведь знаешь, что от Коя ничего путного не дождешься, он слишком сухой, а я хотел об очень многом тебе рассказать… Знаешь, я теперь счастлив. У меня есть Катарина. Слышишь, Бруно? Мы любим друг друга…”
-Кой.
-Да, Поль.
-Я хочу сказать тебе одну вещь. Я хочу это сказать тебе и Бруно вместе.
-Что же это за новость, Поль?- спрашивает он.
Я отвечаю:
-Вот уже месяц я люблю одну девушку, и она любит меня, Кой. Мы познакомились в библиотеке, и я теперь счастлив. Слышишь, Кой? Ее зовит Катарина…
Кой смотрит на меня большими глазами и почему-то отворачивается. Я же очень доволен, что наконец-то сказал все. Я беру рюмки и наполняю их до краев.
-Господи, какой сегодня отличный день! Настоящая весна, день рождения Бруно, и я все сказал.- Я глубоко затягиваюсь сухим, теплым весенним воздухом и смотрю на бесчисленные могилы… И вдруг мое сердце останавливается: в 100 шагах повыше нас я вижу Катарину. Я не могу понять, как она меня нашла, но машу ей рукой.- Сейчас я тебя с ней познакомлю,- говорю я Кою.
-Давай сначала выпьем.
Катарина подходит к нам, я обнимаю ее и целую.
-Как ты меня нашла?- спрашиваю я и представляю ее Кою.
Катарина грустно улыбается:
-Я искала не тебя, Поль. Я просто пришла навестить Бруно и поздравить его с днем рождения. Я все ждала, пока вы уйдете, но вы все не уходили.
-Ты знала Бруно?
-Я была его подругой, Поль, и мы любили друг друга. Я была подругой Бруно, понимаешь?
-Постой, постой!- И я чувствую, что куда-то проваливаюсь.- Но ведь невозможно, правда, чтоб Бруно никогда не говорил о своих друзьях, о Кое, обо мне… Значит, ты не могла не знать, что я – друг Бруно…- Я сажусь на камень. Я чувствую себя мертвым и смотрю на Коя. Столько грусти, сколько в его глазах, я никогда не встречал. Я обращаюсь к нему:- Кой, почему ты оказываешься всегда прав? И как ты мог?.. Как всегда, как всегда, ты оказался прав: у Бруно была подруга…
Кой и Катарина стоят и ничего не говорят. Я же почему-то чувствую, что меня ПОДСТАВИЛИ. И теперь понимаю, почему весь этот месяц Бруно молчал и я не ЧУВСТВОВАЛ его.
-Значит,- говорю я Катарине, ты знала, к кому ты подходишь тогда в библиотеке?
-Да, Поль.
-Но почему? Почему? Почему???
-Я признаюсь, Поль, и хорошо, что это все происходит на могиле Бруно. Понимаешь, я любила в тебя Бруно. Вы чем-то похожи очень. Ты больше похож внешне на Бруно, чем Кой… И потом: ваши выражения, словечки, некоторые жесты, манера говорить… Все это напоминало Бруно… Ты понимаешь, Поль? Ты должен это понять… Я так любила Бруно…
-Так ты любишь меня или Бруно?- спрашиваю я и чувствую, что мне хочется умереть.
-Ты должен меня понять, Поль…- Катарина начинает плакать.- Я л-била Бруно, и я нашла в тебе Бруно. Я специально украла у тебя листки бумаги тогда в библиотеке. Пойми меня… Иначе я бы сошла с ума от тоски по Бруно… Когда мы занимались любовью, мне казалось, что я делаю это с Бруно, и я боялась назвать тебя его именем. Я любила Бруно и тебя, Поль. Я любила вас вместе… Господи, ты можешь меня понять?!
-Нет…
Когда Катарина немного успокаивается, мы – она, Кой, я – уходим с кладбища. Мы молчим: действительно, что тут скажешь. Молчим мы и тогда, когда садимся в трамвай и едем в город. Только я все время спрашиваю Бруно: “ Зачем ты мне такое сделал?” Я понимаю, что я больше не смогу быть вместе с Катариной, и в то же время чувствую, что очень-очень ее хочу теперь…
-Куда вы пойдете?- спрашивает нас Кой, когда мы доезжаем до Оперы и выходим из трамвая.
За нас двоих отвечает Катарина:
-Мы пойдем к нам домой.
Кой прощается с нами и уходит, а мы направляемся в сторону улицы Афин, где живет Катариная.
-Пойдем быстрее, быстрее,- шепчу я ей.- Я тебя очень хочу…
Когда мы занимаемся любовью, она называет меня “БРУНО”…
9
Сборный пункт. Я ушел из института и теперь отправляюсь служить в армию. Моросит дождь. Я сижу в автобусе, который скоро тронется и который отвезет меня, как и всех призывников, к месту службы. В маленьком блокнотике я пишу эти строчки. За автобусом стоят родственники и друзья призывников, приехавшие проводить. Я пишу и время от времени смотрю на маму, отца, старшего брата и Коя. Он тоже, конечно, пришел меня проводить. Я еижу, что он плачет (никогда раньше я не видел, чтоб Кой плакал!). Я отдам ему эти записи, потому что больше некому… Когда мы прощались, перед тем, как я сел в автобус, он сказал:
-Я остаюсь один, Поль. Ты увозишь с собой Бруно…
Я ответил:
-Мы вернемся вместе, Кой. Я тебе обещаю. Возьми мою половину стихов Бруно и храни у себя, пока мы с Бруно вернемся…
Я слышу, как начинает играть духовой оркестр, а это означает, что скоро автобус с призывниками поедет. Дождь начинает одти сильнее. Я сейчас поставлю здесь точку и через окно передам этот блокнотик Кою. Я не чувствую себя очень плохо, я спокоен. Ведь со мной мой друг Бруно Вилле.
23.02.02.