Меня пропустили вперёд. Пройдя несколько шагов в сторону машины, я увидел запах. Первый раз за всю свою жизнь. Запах докторских перчаток таких же резиновых и таких же необходимых как милицейская дубинка, вскружившая мне голову. Вкус и тепло свежей крови, проходившей по сосудам и вырвавшейся на свободу, наполнили пересохшую глотку настоем, приготовленным из воды и заржавленных гаек. Полёт не вверх, а вниз – это уже падение, только кажущееся полётом с открытыми глазами и гипнотическим мерцанием вокруг чёрных пятен. Антиэфория с учётом последствий происходящего. Происходящее, как лента существования. Существование – безобразная пародия на жизнь; приравненная к жизни; по сути являющаяся жизнью; на деле и есть жизнь.
1. Есть ты и только ты. Все остальные – декорации фрагменты и тряпичные куклы. Ты сценарист режиссёр оператор в одном флаконе. Всё прочее окружающее тебя – фон и кучка актёров, перемешанных друг с другом и бурлящих в собственном соку. Деньги как способ общения: выражение прыгающего восхищения, помноженное на абстрактную любовь к самому себе и ненависть к тем, чьи материальные ценности валяются, строятся, проезжают, гудят и передаются из рук в руки под бдительным наблюдением заложников собственной скромности и розово – серых по свински грязных лиц. Эпоха «МУ»: быдло против быдла, куча быдла против всех остальных. Кто остаётся в живых группируются заново на быдло и остальных. И так до тех пор, пока… Что в итоге останется? Думается мне этот естественный отбор не перевернёт землю, всё и все останутся на своих местах, но уже в новых обличиях – не
родившихся убьют, а рождённых заставят убить себя самих. Приказы не обсуждаются. Действия рассматриваются под микроскопом, дальние под телескопом, очень близкие под дулом автомата. Шаг влево – попытка к бегству.
Бегство — шанс попасть на второй круг. Считанные секунды, ещё несколько метров, ноги подкашиваются от усталости, обувь дымится от накала асфальта. Изо рта вязкой струйкой течёт пронизанная пузырьками воздуха слюна. Ноздри в такт с пульсирующим сердцем расширяются, втягивают насыщенный словами, порохом и пылью воздух. Щёки трясутся, глаза испуганно смотрят за горизонт. Бежать, падать и вставать, сбивать колени. Раны щипят, соль рассыпанная по всей дистанции беспощадно жгёт, облизывая своим острым язычком беспомощную плоть. Ты можешь сказать «стоп». Ведь ты режиссёр, сценарист, оператор. NON STOP, вечный двигатель. Каждую секунд…Каждый метр…Жизнь на износ. Зачем и кому говорить «стоп»? Ведь все декорации, фрагменты, тряпичные куклы. Большой воздушный кинескоп, а за ним фон с кучкой актёров.
2. Или купи зеркало, и ты увидишь, что есть ты и все остальные, такие же, как ты. Ты фрагмент, частица, кадр, незаметно растворяющийся в чашке общих масс. Ты бежишь, бежишь, прыгаешь через препятствия, падаешь, разбиваешь себе голову. Тебя трясёт, тошнит, опять падаешь. В конвульсиях ёрзаешь по дорожке весь грязный. Пена изо рта как мысли вслух, кровь на одежде как поступки. Пот –плохие поступки. Только и делаешь, что успеваешь вытирать пот со лба рукавом. Ты как все работаешь, пьёшь, смотришь, думаешь. Не можешь сказать себе «СТОП! ». Ведь ты — они. Уворачиваться от пуль не стоит – никто не заметит того, что ты погиб. Смотришь по сторонам, Засовываешь голову в песок, карябаешь лицо, вытаскиваешь себя и видишь только море, лес и такой обычный повседневный грязно – золотистый песок. Наступая ногой на осколок разбитой бутылки можно закричать или заплакать, но плакать бесполезно, лишь бы успевать вытирать пот со лба. Завтрак, обед, ужин, день, ночь, суббота, воскресение – всё подчинено некой каторжной системе. Транспорт, телефоны — автоматы, магазины, перерыв с 14.00 до 15.00, «уступи место старушке», светофоры, заводы, учебные заведения – бежать, бежать от всего, набирая обороты, увеличивая скорость, выдыхая ненужные, уже отработанные мысли. Но нет, ты связан крепкими нитями, нет, ты пришит к другим, ты один из сиамских близнецов и если бежать, то стадом, деля между собой еду, дом, женщин. «Как все это противно!» – думаешь ты о братьях, но по сути своей «ты — они». Ты противен сам себе, исчезает самоуважение, чувство собственного достоинства. Телевизионная помойка, алкоголь, наркотики – это проявление уважения и собственного достоинства, используемое ежесекундно на всех меридианах и параллелях. Стыд и страх? Только страх. Трясущиеся руки, бешеные глаза, доза за дозой: страшно, что она есть, и что её нет. Стыд на дне бутылки, которую ты не разу не допивал до того самого места. Ты усердно возводишь новые миры с языком на плече. Мир в свою очередь разрушает тебя, но тебе это по кайфу. Ты строишь, строишь, строишь, закладываешь фундамент, кладёшь кирпичи, но забываешь поставить дверь в проёме стены. Жалкое зрелище – ты строишь собственную тюрьму, горько и обидно забывать о некоторых вещах. Посмотри вверх. Где твоя крыша? Встань, осмотрись по сторонам, где твои двери? Сними повязку с лица и посмотри. Страшно? Ну а как ты хотел? Разбей зеркало и отвернись. Он молчит? Всегда молчит? Выпей бутылку до дна, выключи телевизор и выйди на улицу. Пройдись по тропинке, нет, не надо бежать, пройдись поговори сам с собой. Уйди подальше, чтобы тебя никто не слышал. Посмотри на свои ладони: на них множество извилистых линий – целостных и обрывающихся в нескольких местах. Перенеси их на бумагу и следуй этой карте пока не придешь и не найдёшь. Нет, не удаётся уйти от других? Попробуй ведь всё в твоих силах…я ведь и сам их не очень…хотя я – ты – они – я. Стань режиссёром.
Задышав ровно и спокойно, я чуть приоткрыл глаза, чтобы вскоре их закрыть ещё на мгновение. Длинные изогнутые ресницы, слипшиеся меж собой преграждали всяческое созерцание окружающего: они делили пространство на несколько секторов ничего не представляющих из себя по одиночке. Полное отсутствие ощущения самого себя в самом себе – то, что я наверняка испытывал в этот момент, но не мог как-то почувствовать, запомнить. Судорога, заставившая тело встрястись на долю секунды забросила моё сознание в полагающееся ей место с таким превеликим удовольствием, что во второй раз в жизни я увидел запах. Он казался уже где-то близко. Он словно вылез из моего внутреннего фильтра – накопителя сточной информации, загаженного черти, чем и витал над головой этот запах докторских перчаток. Я приоткрыл глаза. Что меня поразило? Поражала белизна. Нет, не слепила, а поражала своей стерильностью, непохожестью на буднюю кипящую гамму. Плитка на стене казалась сложенной настолько ровно, отчего имела сходство с плиткой шоколада, находящейся в фольге. Ничего не раздражало глаз. Всё было создано для отдыха. Умиротворённость, покой и вечный сон, переходящий в вечный кайф могли обеспечить сочетание только истинно белых потолка, стен, и пола. Всё это заставило меня снова закрыть глаза и предаться истинному сну. Полное отрешение от мира. Я понял, что настоящий сон – это отсутствие переживаний по поводу завтрашнего дня. Закрыв глаза я словно провалился в бесконечную пропасть, зная что, где-то находятся мягкие перины, которые может быть приютят моё измученное земными капризами тело. И эта надежда, именно надежда превращает избитую реальность в прекрасный сон, в котором забываешь, что есть ещё что-то кроме сна. И это спокойство и умиротворённость в себе самом есть высшее проявление любви ко всему. Ко всему тому, что несколько часов назад отвращало и отталкивало.
Глаза, как это сложно открыть глаза. Поверьте после такого сна это нелегко. Сон, воплощающий вечное, то есть смерть. Я бы с удовольствием впал в это состояние, но люди стоявшие надо мной не дали мне испытать вечной любви ко всем проявлениям истинно чудной природы с её многочисленными гадами, являющимися неотъемлимой частью самого прекрасного.
