ЦИКЛЫ СТИХОВ
СЛОВО
1.
Слово! К тебе иду по созвучьям,
Каждым стихом сожжена и мучима.
Всё – о Тебе, и когда об ином.
Лишь о Тебе мой за томом том.
Лишь о Твоих городах и людях.
Лишь о Твоих сентябрях и судьбах.
В чащу Твою – мой метельный волос.
В чашу Твою – мой запал и голос,
В лоно общей Души.
ГОлоса – не лиши!
Слово, в Тебе и добро, и крепость.
Слово – прозренье мое и слепость.
Всё потопает во тьме сырой,
Если ты, совесть моя, не со мной.
Словом расту и качусь по склону.
Словом свою распускаю крону.
В Слове – значенье мое и смысл.
В Слове – звучанье, и темп, и высь,
Высь от души – до Духа.
Только б не стало глухо!
Только б не стыть безголосой глыбой!
Слово, за всё от души спасибо.
Слово, я всё приняла – и снова
В мир выпускаю под видом слова.
Мысль – но под видом строки и ритма.
Звук – за которым всю сущность видно:
Сущность вещей и дел,
Сущность и душ, и тел.
Дух ли? – но Духа слог.
Звук ли? – но звук есть Бог.
Слово, Господь мой, Боже,
Верую – в звук по коже!
Жертва, распятье рук –
Гласных протяжный звук.
Храм, Иордань, Голгофа –
Ритмики катастрофа.
Дерево для Креста –
Совести нагота.
Всё – о Тебе. Тобою
И говорю, и вою,
Шествую по созвучиям.
И не желала б – лучшего!
16.09.02 г.
2.
Вбиранье в сердце смысла, слова, знака,
незримого для глаз. То не бумага
со мною говорит, рукою водит
на языке, цветущем о свободе,
звенящем о свободе, льющем ливни
свободы и любви. Светло и сильно.
(Не путать со свободною любовью,
которою нас тяжесть тела ловит –
та прочность, плотность, грузность, недвижимость,
под коей дух не знает: мертв ли? жив ли?).
Свободно литься, виться, скрыться, сбыться –
не бабьим телом – воздухом: жар-птицей!
Ее стихия – воздух и огонь,
а тело – как скафандр, латы, бронь
(в них долго не проходишь). Взмах рукою –
и звуки наполняются любовью,
растут и просят выпустить из клюва
в восторженную ночь. А чтоб не сдуло,
сначала – на бумагу, в гущу слов.
Невиданный любовный мой улов!
Не неводом, не наговором неким.
Слова забрало поднимают (веки),
льют в очи свет и тщатся из темницы
(груди моей) взахлеб освободиться.
О, сколько жарких златотканых перьев!
Но не поднять глаза на них не смею:
чарует ночь сияньем страшным их –
и вновь без сна… И вновь бормочет стих…
То не бумага. Нет, то не бумага,
но шпаги духа звонкая отвага,
целующая звуком, словно жалом.
Светло, свободно, искрометно, шало.
И, между тем, для знающих язык –
так глубоко, что явно: не из книг,
но из Того, Что составляет книги, –
из Слова-Бога, Слова-Света. Блики
Его разнообразны и свободны.
Так многозначны! – Звуки? – Шифры! коды!
Какой «Толковник» растолмачит полно
всю звукопись Божественного лона?..
Мы – пробуем. Без сана и без права.
Из клюва ночи – звуков пестрых лава:
лови, вбирай, подхватывай в строку!
… Вот что на бабьем выдалось веку,
вот вам свободная любовь по-птичьи:
Поэзия во всем ее величьи.
3.
Перья-перья… Согласных стая –
многоцветная рать святая.
Гласных шествие в светлом нимбе
согласованно, в строгом ритме.
Только буковки, только звуки,
но божественны и упруги:
родники, рушники и реки,
снегири, светопады, снеги.
Стрелы солнечного дождя
к нам из жерла ночей летят.
Что там? Ангелы? Серафимы? –
Богом-Словом до слез любима
речи русской родная пажить
(тож славянская, да не ваша,
галичане и коломыйцы).
Спицы пламенной колесницы.
Крыльев огненных колоски.
Как спасение от тоски –
вера-снадобье, звуки-зелье,
речи русской родные трели.
Выше, жарче, мощней, стихия
врачевания словом! Крылья –
Силы, Власти, Начала. СлОва
соловьи, скоморохи, совы.
Рас-сыпаются. Рас-ходилась
речи русской родная сила.
Хороводная.
Плясовая.
Сумасбродная.
Огневая.
Созидающая до звезд
Божьих смыслов широкий мост.
Бесконечные рати таин
в этих буковках. Лучезарен
и пречист от пера до строчки
речи русской родимый кочет,
птица жаркая,
птица-утро.
Птице жалко ли
выдать чудо?
Всем, кто в чудо небес не верил, –
златотканые Божьи перья!
Всем, кто звук ни во что не ставил, –
звукопадов святые стаи!
Подставляйте глаза и уши:
слово – четче, ясней, упруже.
Подставляйте уши и очи:
слово – глубже, ёмче и звонче.
Постигайте стихию жара –
златотканого неба кару.
Постигайте стихию пенья
как великий урок терпенья,
как высокий урок вниманья.
Звуки-птицы и звуки-зданья,
звуки-травы, каменья, шпили,
речи русской родные крылья.
И восходят полки тех смыслов
выше радуги-коромысла,
выше звезд и Вселенной крова –
к пра-звучанию Бога-Слова,
Что журчит и стенает нами,
нашим поиском, страхом, снами,
нашей памятью, болью, зреньем,
малых деточек сотвореньем,
светом, радостью и стихом.
Словно крылья любви – легко.
4.
Когда Оно проходит по тебе
(По голосу, по смыслу, по судьбе,
По Евиному страстному началу)
Так, чтоб подбросило и закачало,
Широкими и жесткими шагами,
Тяжелое и мощное, как камень,
Певучее, как солнечные стрелы,
Дыханием твое сжигает тело,
Разуплотняя и развоплощая,
Рокочущая сила роковая, –
Твой Евин сад плодами обрастает,
А ты, в дыханье превращаясь, таешь
От этой боли – огненного змея.
… Посмею ли сказать Тебе: «Не верю»?!
5.
Легко – поется,
Светло – дается:
До боли в сердце.
В иное Дверца,
Но – открываю…
6.
Под тяжестью Твоей не покачнуться бы!
Внимая плачу, смеху и мольбе,
Остаться – лишь тростиночкой певучею,
Но – полною звучанья о Тебе.
Шепча в ничто свое лихое знание,
Величественной Силы торжество,
Не быть Его огромностью раздавленной
И не прельститься славою Его.
Осознавать, где Бог, а где творение,
Не надмеваться ролью со-творца
И чувствовать земное тяготение
Чуть менее, чем древний зов Отца.
На души откликаться со-звучанием,
На Слово – всей вместимостью, пока
Поддерживаешь властно это здание
Клонящегося к небу тростника…
27.09.02 г.
7.
Из комнаты уйти, из отчества,
из линий рук и головы,
из веры, из графы «и прочие»,
из материнства и любви.
Из голоса, из новой родины,
из мимики и языка,
из сада, из дорог, что пройдены
иль намечались мне пока.
Из откровенного признания,
из тайны сладкого тепла,
из октября очарования,
которым только и жила
весь год спустя. Из клятв и праздников,
работы, дома, быта, гор,
из реализма и романтики,
из времени – наперекор
всему и всем, презрев их правила
о долге, возрасте, пути,
уйти бессрочно. Как ужалило
вдруг состояние уйти.
Нахлынул «воздух» безвоздушности,
разреженный, высокий, без
земли, людей, кому-то нужности.
Как будто умер – и воскрес
иным. Семьи вне и призвания,
не помня, кто, зачем и с кем.
Вот так же «умирала» ранее,
когда писала – не совсем,
конечно. Только повторение
сей пытки затянулось так,
что состояние безвременья
скорее боль, а не пустяк:
столь трудно воскресать из Божьего,
и возвращаться в мир земной,
и облекаться плотной кожею,
и задыхаться тишиной,
покинув краски, звуки, молнии
далеких сфер, иных начал…
Вы знаете? Вы тоже вспомнили
обетованный наш причал?
О, этот ужас лба, конечностей,
всего, что давит и гнетет,
вас уводя из мира млечности
в мир телефонов и забот…
Невыносимо: вдохновение,
пожар разреженных слоев,
и бесконечное горение
в потоке образов и слов,
и Божье – страшное, огромное,
распахнутое и без дна –
охватит высотой агонии –
а я, песчиночка одна,
вместить пытаясь невместимое,
крушусь, теряю свой покров…
Суровая, неумолимая,
о, Слова тайная любовь!
28.09.02 г.