Вода расплывчато падала с причудливого нагромождения скал. В лучах солнца, между заливающейся черно-голубыми пятнами пустотой и основательно поросшей, караванно величественной землей (да, землей) играли жара, влага и зелень. Друг против друга, не обращая, кажется, внимания на разбивающуюся о волосатые шкуры воду, вертелись две человекообразные обезьяны.
Африканец угрюмо смотрел на свое отражение в грубом, чудом родившемся под этим заманчивым водопадом, зеркале, и снова переглядывался с Африканцем. Чудесная каменюга нравилась ему своим блеском и увесистостью. Второй Африканец также с интересом наблюдал за пируэтами солнечных зайчиков, оживлявших на мгновение танцующие брызги, но и с опаской, крайне радостной и беззвучной. Африканец с зеркалом остановился.
Друг против друга в причудливом жарко искрящемся пространстве танцевали две удивительные обезьяны. Под громом воды, шелестом и глухими возгласами их тел могло родиться за мелочью нечто такое… когда Африканец занес над головой переливающийся головокружительными деталями атмосферы предмет… вдруг ему показалось, что он видит…
Солнце, почти уже поднявшееся к вершине неба, и лучи; пронизывающие, пропитывающие незадумчивые деревья, скалы, клубы воды, не опавшие еще по недоразумению; и когда осень — желтые всплески листьев, песка, не накатывающих уже облаков; зимы — мутный коктейль подмороженной голубой-голубой бесконечности; лета, летом, с лета… И снова, но еще выше — пустынная-пустынная неродина, разрывающие по обыкновению дыханием землю вулканы, в стоне счастья прорезающие ее звуком мириады птиц; холмы, коряво нарезанные на плато домики; струйки рыцарей, точки, на такой высоте лишь точки, объединенные сосуществованием; под желтым солнцем, усталостью и нежеланием что-либо предпринять пустотою — руины, не составивших наконец никакого небесного тела точек; новые разрушители; строители, старатели, изучатели; и потом — многокрылая чернота городов, с сотнями тысяч неудивительных, озаряющих, однако, остро и слепо, идеально выдуманных зеркал…
Африканец не продолжает движение. Он садится. Штуковина больше не интересует его. Вода громко падает и зовет.
Приходит стадо и разбивает на нелепое количество частей двух Африканцев. Еще мгновение один из них смотрит назад, бессознательно ищет растаявшую в кипятке соплеменников штуковину. Идет пить. Без…
А все же жалко — потерять что-то блестящее и увесистое!..
Чуждый полдень заканчивается.
~18.03.2003
Ну, вот я к Вам и зашла еще раз, чтобы Вы не скучали! 🙂 И что я вижу? Буйство стилистической силы и интересную идею для рассказа! Но впечатление от этой миниатюры портят и переизбыток вполне обычных прилагательных и прочих мелких деталей (хотя есть и интересные эпитеты — «незадумчивые деревья», «чуждый полдень»), и излишний абсурдизм некоторых выражений (например, «струйки рыцарей» — это по принципу «да будет стыдно тому, кто подумает об этом дурно»?!). Неясно, почему после того как «приходит стадо и разбивает на нелепое количество частей двух Африканцев», один из них «еще мгновение … смотрит назад» и «идет пить». Или обезьяны, о которых идет речь, цепляются за жизнь с такой же силой, с какой автор цепляется за броские выражения, и готовы за мгновение восстановиться даже из нелепого количества частей?..
Хороши заключительные строки.
В целом Ваша творческая сила — вроде потока жидкого шоколада посреди улицы, который льется прямо в грязь вместо расфасовки. А я смотрю на это, как какой-нибудь там директор шоколадной фабрики, и думаю: с какой силой ЭТО течет! как неожиданно! но разве это продукт? 🙂