Мираж
Человек никогда не сможет полностью осознать – существует ли он.
1
Лес был полон той восхитительной и в то же время удручающей таинственности, которая способна покорить сердце любого романтика. Толстые стволы деревьев, уходящие ввысь, раскинули свою широкую крону на многие метры. Они чем-то напоминали смесь эвкалипта с баобабом, но были намного величественнее их.
Я люблю лес. Люблю смотреть меж деревьев, глубоко в чащу, как бы заглядывая в другую жизнь, и отгадывая чужие секреты. Мне нравится тихий лес, в котором никогда не услышишь трели соловья или уханья филина. Такой лес настраивает мысли на определенный, философский лад.
— Господин президент, — слышится голос сзади.
Я молчу, не желая отвечать. Я размышляю.
— Господин президент, как вы?
Я поворачиваю голову, за ней все тело. Поднимаюсь с сырой земли.
— А как по-твоему может чувствовать себя человек, испытавший за одну ночь все горести жизни? – интересуюсь я, при этом на моем лице вырисовывается кривая улыбка.
Сергей, так зовут моего старшего помощника, молчит, чуть потупив глаза.
Я неопределенно качаю головой, и иду по направлению к нашему кораблю, пожалуй единственному из уцелевших. Сергей понурив голову, плетется следом.
— Расправь плечи, друг, — говорю я покровительственным тоном, хотя Сергей старше меня на пять лет. Ну что ж поделать, мое звание (хоть и слегка потрепанное) обязывает меня повелевать.
Сквозь кроны деревьев проступают очертания военного космического катера «Фортуна». По воле случая или проведения, само название корабля несет в себе злой сарказм, все время давящий на психику.
Фортуна! Удача! Какие громкие слова! Как жаль, что это только слова.
Я поднимаюсь по трапу на межгалактический катер, украшенный двумя флагами: России и черно-белым флагом Конфедерации Земных Наций. Это означает, что наш корабль принадлежит России и что данная страна входит в КЗН.
— Господин президент, вас ждут в кают-компании, — доносится голос из динамика; такие разбросаны по всему кораблю.
— Надоело, — шепчу я. – Как мне все это надоело!
Капитан Фокс сидел за большим столом, в кают-компании и дымил длинной кубинской сигарой. Нет-нет, он был русским, как и весь экипаж корабля. А Фоксом его назвали за острый ум; он был хитер и сообразителен.
В свои пятьдесят Фокс держался не хуже тридцатилетнего мужчины. Это был бодрый, энергичный человек с седой, лоснящейся бородкой, кривым, как у коршуна носом и проницательными глазами.
Капитан держал себя гордо и это чувство гордости внушало окружающим уважение и даже некоторый страх. Ко мне же капитан относился ласково и снисходительно, как относился бы к своему сыну.
Фокс бросил на меня беглый, пронизывающий взгляд, дававший понять, что его обладатель не в лучшем расположении духа.
— Вы как всегда спокойны, господин президент, — с некоторой иронией сказал он. — Хотя надо бы вам побеспокоиться.
— Не вижу причин, — ответил я и поудобнее уселся в кресле. — Зачем вы меня вызвали?
— Зачем я вас вызвал!? Черт! Зачем я вас вызвал! Наше судно потерпело крушение, спасаясь от злостных фрагов, наших потенциальных, нет, уже настоящих врагов!
Мы сделали вынужденную посадку на этой чертовой планете, пока что неизвестно обитаемой или нет. Лучше бы, конечно, последнее. А вы, президент крупного концерна, можно сказать, почти руководитель страны, прохлаждаетесь на солнышке!
— Не на солнышке, а на лужайке, — поправил его я. — И не прохлаждаюсь, а размышляю.
— О смысле жизни? — насмешливо подсказал Фокс.
Я невозмутимо посмотрел на него. Обычно этого человека было трудно пронять, его железные нервы не позволяли сделать этого почти никому. Но на этот раз он не был так спокоен, как в обычные дни. Его проняло. И еще как проняло! Его достал сегодняшний день до самых пяток!
— Не только, — стараясь соблюдать полное спокойствие, ответил я. Нервы и страх — это очень заразительные вещи. Стоит только кому—нибудь занервничать, или испугаться, как его состояние передается всем присутствующим. Неважно — испугался он мыши, или предвидел свою смерть. Главное здесь — спокойствие, главное не поддаваться всеобщему безумию. — Я думал о создавшемся ныне положении.
— Неужели!? — воскликнул капитан. — Мне просто не верится, — статуя осознала, где и почему она находится, но сил сдвинуться с постамента у нее нет!
Я промолчал. Бесполезно говорить с человеком, совершенно тебя не понимающим и твердо стоящим на своем.
Бесполезно и глупо.
По—видимому, мое молчание исцеляюще подействовало на капитана и он постарался взять себя в руки, что у него превосходно получилось.
— Молодой человек, — сухо сказал Фокс. — Надо собраться с мыслями и хорошенько подумать, что нам делать дальше. На этом «корыте» все проблемы решаем мы с вами, поэтому я призываю вас задуматься, так как я это уже сделал. Послушайте меня. Продуктов хватит нам максимум на две недели и то, если растягивать, воды и того меньше. Положение критическое. Наш катер не приспособлен к длительным перелетам, поэтому едой мы почти не запасались. Это первое. Второе. Мы находимся в совершенно неизвестной галактике, на планете, которая даже не отмечена на карте. Все видеофоны на корабле сломаны, поэтому мы не сможем передать сигнал бедствия другим людям. Да и неизвестно кто его услышит, может случится так, что фраги, и тогда нам конец.
Конечно, через какой—то определенный срок наши друзья забеспокоятся и пошлют космолет на поиски. Но найдут ли они нас?
Третье. Наш корабль сломан и не подлежит восстановлению, так как подходящего материала для заделки пробитого корпуса нет. Возникает вопрос — что же делать, черт возьми!
«Черт возьми» — это его любимое выражение. Фокс употребляет его очень часто, иногда совершенно не к месту.
Конечно, все, что он мне рассказал с таким пылким энтузиазмом, я знал и до этого. Фокс лишь разъяснил все по—порядку, поставив кое—где точку над «i», а кое—где зачеркнув.
Что ж, это в его духе.
— Молчите, — покачал головой Фокс. — Сказать—то вам нечего.
— Я думаю, — ответил я. — А что, если остаться здесь, на этой планете?
Капитан вздрогнул.
— Вы меня пугаете, — потухшим голосом сказал он.
— Надо приспосабливаться к окружающей среде, так как она никогда к нам не привыкнет. Надо разведать территорию и узнать, живет ли кто—нибудь здесь, или планета необитаема.
Пока что за эти два дня мы никого не видели и ничего не слышали. На этой планете царит какая—то странная тишина. Если, все—таки, проблески жизни здесь имеются, в чем я почти уверен, то следует завязать контакт с аборигенами, если последние будут разумны.
Завтра же пошлем две экспедиции. Одна будет изучать территорию в поисках пищи, другая будет искать признаки разумной жизни. Другого выхода у нас нет.
Капитан вздохнул.
— Вы правы, Шокин, как всегда правы… — задумчиво пробормотал он.
Утром было холодно. Дул промозглый северный ветер, временами шел дождь.
Я, несмотря на погоду, решил не отступать от задуманного. Время, как говорится, — деньги, здесь же на этой планете, время стояло на одних весах с жизнью и пока перевешивало.
Собрали два отряда, по четыре человека в каждом. Еще четверо, во главе с капитаном, остались на охране «Фортуны». Предводителем первого отряда, ориентированного на добычу пищи, стал мой старший помощник в бизнесе, Сергей. Второй отряд возглавил я.
Как ни отговаривал меня Фокс отказаться от этого дела и остаться на корабле, дабы не рисковать своей жизнью, я отверг все его резоны и предостережения.
Ну такая уж нынче пошла молодежь, не слушает старших и умных, и все тут. Но время от времени платиться за это своей головой.
Я надел новенький комбинезон, на плечи рюкзак с продовольствием и всякими мелочами, потому—как экспедиция могла затянуться. За пояс был застегнут лазерный бластер, но это на крайний случай.
— Ну… тяпнем на посошок! — предложил я своим подчиненным.
Мы тяпнули… В холодную погоду, особенно на чужой, неизведанной планете, выпивка согревает душу. Поэтому мы тяпнули еще.
Понравилось. Но я, как самый главный и рассудительный решил прекратить это дело. И в конце—концов прекратил, забрав с собой остатки прекрасной пшеничной водки.
Чуть—чуть покачиваясь, но только чуть—чуть, мы вышли на улицу. Дождь, как назло, залил сильнее, чем прежде.
— Господин президент, стоит ли… — начал было Леонид, пожалуй самый лучший повар в мире.
— Стоит, — решил я, даже не дослушав. — И пока длится наша экспедиция ты можешь называть меня просто Димой.
Леня кивнул. Этот человек отличался определенной стойкостью ко всему красивому и отвратительному в этом мире. Ему было на все положительно наплевать. И в дождь и в слякоть Леня Кудрявин сохранял оптимистический настрой.
Люблю таких людей. Наверно потому—что сам пессимист в душе. Леонид был моей прямой противоположностью. Он казался мне чем—то лучше меня самого. Потому и нравился.
Вязкая грязь вперемешку с водой неприятно чавкала под ногами. Дождь потихоньку начал стихать.
Мы решили идти в лес, в самую чащу, чтобы для начала разведать территорию. Деревья окружали нас со всех сторон; приходилось прорубать проход топориками сквозь переплетающиеся ветви. Вскоре баобабо—эвкалипты сменились колючим кустарником, мешавшим нам продвигаться дальше.
Я взял бластер в руки, нажал на спуск и прожог коридор сквозь чащу. Пришлось не мало поработать.
Возможно я поступил нелогично направив свою команду в лес. Ну какая разумная жизнь может развиться здесь? Приняв это решение я опирался на тот довод, что жизнь на другой планете неминуемо отличается от жизни на Земле и следовательно, раз мы избегаем заходить глубоко в лес, то местные жители наоборот приспособились к этому и живут где—нибудь в чаще. Конечно той логикой, которую ученые умы любят использовать в своих высказываниях и диссертациях, здесь и не пахнет, но… Мне, по—идее плевать на эти ученые умы и на их логику. Здесь все решаю я, и жизнь моих спутников зависит именно от меня. Не хочу их подвести.
Лес начал редеть и вскоре мы вышли на открытую поляну, поросшую густой, зеленой травой. Впереди высились небольшие скалы, которых не было заметно за чредой леса. Посреди поляны, на фоне скал, стоял домик. Обычная деревянная хижина, из трубы которой клубился дым.
Я онемел, узрев эту картину. Хижина чем—то походила на настоящую русскую избу, которую и поныне можно встретить в какой—нибудь глухой деревеньке, в нашей стране. Черт возьми! Да это и была настоящая русская изба! Деревянные ставни на окнах украшала грубая резьба. Фундамента не было; изба стояла на сваях.
— Это… — выдохнул Леонид, стоявший рядом со мной. — Что это?
— А что ты хотел увидеть? — ответил я вопросом на вопрос, стараясь сохранить спокойствие, что удавалось с превеликим трудом.
— Все, от китайского дворца до муравейника, — сказал Леня, зажмурив глаза. — Но я и не думал, что увижу на совершенно чужой планете древнерусский скворечник!
Я хмыкнул, но это было очень трудно.
— Ждите меня здесь, — приказал я. — Нет, лучше спрячьтесь за деревьями. Бластеры на изготовку!
— Осторожней, господин през…
— Дима, — поправил я. — Просто Дима.
Я сделал шаг. Потом другой. Внутри меня бушевала буря. Как такое возможно? Следы нашей цивилизации на чужой планете. Может какой—нибудь космолет, приземлился здесь, и люди построили избу, которой на вид уже давно пора развалится,
Смешно. На крайний случай поставили бы палатки.
Я спрятал бластер в кармане, при этом палец оставался на спуске (предосторожность никогда не помешает) и постучал в дверь.
1
Чужой космолет приземлился на моей планете. Я знал это. Я предчувствовал, что так и будет. Не знаю, как я это делаю, но я умею читать чужие мысли, могу подчинять окружающих своей воле, могу внушать им все, что я не пожелаю. Они слушают меня во всем.
Люблю. Люблю, обожаю повелевать. Это игра; она подобна шахматам, в которые никогда не проиграешь.
Были времена, когда я играл лучше всех, и в конце—концов выиграл…
Но сейчас… впрочем, им нужна сталь, чтобы залатать обшивку корабля, что ж они ее получат.
Если вступят в игру…
Хотя куда им деваться!
2
Я стучусь в деревянную дверь. Звук глухим эхом разносится по дому: из комнаты в комнату, из коридора в коридор.
Жду. Минута, две, три — дверь не открывается, хотя я знаю, что внутри кто—то есть; чувствую это, к тому же дым из трубы валит…
Этот кто—то может оказаться кем угодно, вплоть до лупоглазого гуманоида с клешнями вместо рук, прыщавым носом и длинным хвостом.
Но почему—то мне казалось, что это вовсе не так, и что увиденное меня вовсе не удивит. Я гнал прочь эту мысль. Мое сердце тревожно билось.
— Заходи, дверь открыта, — послышался изнутри глухой бас.
Я отступил на два шага. Хозяин хижины говорил на чисто русском языке без всякого акцента!
Как всегда надо соблюдать полное спокойствие. Ничего удивительного не произошло. После Великой экспедиции, когда экипаж космического корабля смог продержаться на Марсе трое суток и спокойно прилететь домой, прошло уже много времени. Люди рассыпались по вселенной, как тараканы. Кому—то понравилась жизнь на Нейроне—245, они там и остались. Кто—то предпочел Земле Марс, кого—то вполне устраивал Меркурий.
Люди, наконец удостоверились в том, что они не единственный проблеск разума во вселенной. Оказалось, что существует и иная разумная жизнь. Все, даже самые невообразимые предсказания писателей—фантастов сбылись.
Мы узнали о фрагах, о куронгах и некуронгах. Эти цивилизации процветали на своих планетах многие тысячелетия и не трогали нас, землян, только из снисходительности. Одни лишь фраги посылали свои летающие тарелки на Землю, желая припугнуть нас.
Ну да ладно. Не будем вспоминать отрывки прошлого. Все это осталось в нудных учебниках истории.
Так что русский человек вполне мог попасть на эту планету, не имеющую даже названия, и остаться здесь. Ничего странного в этом нет.
И все—таки, где—то в глубине души я все же сомневался в правильности своей теории.
Покрепче сжав бластер в руке (необходимая мера предосторожности на потенциально враждебной планете) и посильнее толкнул дверь. Та действительно оказалась незакрыта и отворилась. Я увидел небольшой, пустынный коридор, ведущий к лестнице на чердак. Слева и справа зияли два дверных проема.
Сзади раздались радостные вопли. Я обернулся и пригрозил своему отряду «поддержки» кулаком. Последние сразу же умолкли, скорчив при этом наикислейшие гримассы.
Я зашел в коридор, закрыв при этом дверь, как и полагается по этикету.
— Чего стоишь, ротозей? Направо сворачивай, — потребовал голос.
— Ага, — крикнул я и зашел в правый проем.
Потолок был низкий; пришлось согнуть голову и взирать на все сгорбившись. Обстановка в комнате была самая обычная, для избы: печь, кровать, подле каждой стены по большой, широкой лавке. Вроде бы все.
— Ты кто, — поинтересовался голос.
Я понял, что говоривший лежит на печке, голос доносился именно оттуда, но я видел лишь груду шкур лежащих на печи.
— Я? — спросил я, понимая, что вопрос совершенно неуместен.
— Нет, татар монгольский! — воскликнул хозяин. — Ты, конечно.
Я с секунду помолчал прежде, чем ответить. Стоит ли все рассказывать? Стоит. И я выложил всю правду.
— Я — Дмитрий Шокин, президент крупного нефтяного концерна на планете Земля. Прибыл на космическом катере «Фортуна». Вначале мы летели во главе небольшой эскадры, но злостные фраги неожиданно напали на нас. «Фортуне» пришлось бежать с поля боя, оставив за собой два корабля. Двигатель нашего сильно пострадал во время битвы и отступая нам пришлось сделать вынужденную посадку на этой планете, при этом мы пробили корпус судна в двух местах. Для починки «Фортуны» Нам требуется сталь.
— Сталь, — изумился хозяин, продолжая скрываться на печи.
— Примерно пол тонны, — уточнил я.
— Пол тонны стали? — с ноткой неуместного сарказма переспросил хозяин.
Я ответил утвердительно. С минуту длилось гробовое молчание, потом хозяин громко рассмеялся.
— Юродивый? — спросил он. — Точно юродивый!
Я обиделся. Хотя это слово уже много веков, как вышло из употребления, все же я его слышал и имел представление, что именно оно обозначает.
— Вовсе я не юродивый, — перебил я хозяина — С чего вы это взяли?
— Ха—ха, с чего я взял? Где ты найдешь миллионера, который задарма выдаст тебе полтонны стали? Покажи мне этого человека и я назову его дураком.
— Неудачная шутка, — угрюмо сказал я, еще не вникнув в суть всего происходящего.
— Ладно, вижу я, что ты добрый человек, хоть и сумасшедший немного, — сказал хозяин, прекращая смеяться. — Мед пить будешь?
— Мне бы воды, — ответил я.
— Хорошо, возьми ковш и набери себе воды из бочки, она в углу стоит. Я человек больной, ходить не могу. Ноги не те.
Искорка догадки мелькнула у меня в голове, но я отогнал эту мысль, так как она была невозможна.
— Ходить не можете? — переспросил я, подходя к бочке, и набирая воды в ковш.
Отпив немного из ковша я спрятал бластер, ибо опасаться было нечего, и достав из кармана аптечку, растворил пару медицинских кубиков в воде. Это должно было помочь.
— Хозяин, на, испей воды, — предложил я.
— Воды… — презрительно протянул тот. — Я бы от меда не отказался.
— Эта вода поистине лучше любого меда, — воскликнул я, и поднялся по деревянной лесенке на печку.
То, что я считал потолком на самом деле оказалось большими полатями, забитыми всяким хламом.
Хозяин лежал в углу на груде звериных шкур, упираясь головой в трубу. Это был человек лет тридцати, с густой черной бородой и длинными взъерошенными волосами. Его огромное тело занимало пол печи. Настоящий русский богатырь; я не ошибся.
— На, отпей немного, — предложил я. Он осушил весь ковш разом.
— Теперь встань, и иди, — повелительным тоном сказал я. Хотя было глупо повелевать таким дюжим мужиком. Не дай Бог затрещину выпишет! Пол часа не оклемаешься.
— Издеваешься, — спросил хозяин, стиснув кулаки.
— Нет, нисколько, — спокойно ответил я. — Я сейчас уйду, а вы, если захотите налить себе меду встаньте и налейте, — тоном заправского врача советовал я. — Сначала будет трудно, но вы привыкнете. Ведь, если я не ошибаюсь вы Илья Муромец?
— Он самый, — важно ответил хозяин. — А тебе откуда знать?
—Я много всего знаю, — не менее важно сказал я. — Ну так я пошел?
Илья Муромец кивнул.
— До скорого, — крикнул я, слезая с печи. В голове творилась полная неразбериха.
2
Желтизна кудрявых, мутных облаков вот уже, как десять лет жжет мне глаза. Земля отражается в небе. Я не выношу эту планету, когда—то такую чистую, почти нетронутую…
Всему в этом мире приходит конец, но, как болит душа, если в этом конце виновен именно ты! Жизнь становится невозможной.
Земля вокруг пропитана кровью. Я боюсь этой земли, боюсь, что когда—нибудь и мне придется пролить кровь и тогда земля впитает ее с тем же аппетитом, с коим она поглотила тонны, тонны человеческой крови!
Меня она возьмет на десерт, как самый сладкий кусок. Нет, она скорее поглотит меня с тем же удовольствием, с которым отравившейся едок прижучил бы своего повара.
В жизни не осталось ни радости, ни горести; лишь только страх перед озверевшей планетой, перед столь сильно изменившимся миром.
Хотя нет. Я еще кое—что умею. Я не разучился играть. Вот моя радость и горесть!
Это просто развлечение, но зато какое!
Жаль, что лишь только я один умею так играть.
Я взял в руки «Балладу об Илье Муромце» и принялся читать.
3
— Придержи язык за зубами! — прикрикнул Леонид на одного из наших спутников.
— Язык твой — враг твой, — цитировал я.
— Но это невозможно! — чуть не плача ответил Степанов, кажется так была его фамилия. — Чертовщина какая—то. Я хочу во всем убедиться сам!
Этот человек начал порядком выводить меня из себя.
— Слушай, герой, — перебил я его словесный поток. — Ты сейчас же отправишься к «Фортуне» и предупредишь командование, то есть капитана Фокса, о том, что мы здесь обнаружили. Понял?
Степанов хотел что—то возразить в ответ, но вовремя передумал, отдал честь и легким бегом направился к кораблю.
— Господин президент, я думаю… — начал было Леня, но я остановил его.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — отрезал я. — Я делаю все правильно, не беспокойся.
Леня кивнул.
Дождь уже кончился, сквозь тучи начало пробиваться вечернее солнце. Пря как на Земле.
Я лежал на зеленой лужайке, еще мокрой от недавнего дождика, но мне было плевать. Рядом примостился Леня, оперевшись о ствол баобабо—эвкалипта. Поистине странное дерево.
Третий же член нашей команды уселся немного в стороне и почему—то все время молчал. Но я ему симпатизировал: люблю таких людей, которые не вмешиваются в чужую жизнь.
С глубоким вздохом я достал из—за пазухи припрятанную бутыль. Леня как—то косо на меня посмотрел.
Пусть смотрит.
Подмигнув ему, я открыл бутылку и приложился к горлышку. Потом молча передал выпивку Лене.
Тот брезгливо поморщился, но все же не отказался от предложенного. Я молча пожал плечами и перевернулся на другой бок.
— Дима, — тихо сказал наш третий спутник. Он заговорил впервые за все время. — Можно ведь вас так называть? Там… в доме. Вы действительно видели его?
Я утвердительно кивнул.
—Но это ведь невозможно. Тот, о ком вы говорите — герой древнерусских сказок. Это легенда. Даже если и существовал подобный человек, то он жил многие века назад. К тому же на совершенно другой планете, — Григорий, а моего спутника звали именно так, на секунду умолк, и снова заговорил: — Как? Как такое возможно?
Я пожал плечами. Слишком уж много раз за сегодняшний день мне приходилось это делать. Как бы завтра спина не заболела…
— А может, это гипноз? — взвился Леня. — Я где—то читал, давно уж, как люди прилетели на другую планету, а аборигены загипнотизировали их. Внушали, что они находятся на своей родной планете…
Я улыбнулся. Поражаюсь наивности этого человека.
— Это же сказка, Леня, — протянул я. — В принципе массовый гипноз возможен, но не у кого не получится внушить человеку столь реальную иллюзию. Если бы это удалось, я перестал бы верить в то, что вообще существую.
— А вы в этом уверенны? — все таким же оглушающим шепотом поинтересовался Григорий. — А вдруг на самом деле не существует ни вас, ни меня? Вы никогда об этом не задумывались? Возможно мы просто красивые и разумные миражи, обученные говорить и думать. Где грань между реальной человеческой жизнью и иллюзией?
Боже, я нахожусь среди сумасшедших, и кажется, что самый ненормальный среди них я. Собралась этакая кучка психов на пикничок. Сидят и весело рассуждают о смысле жизни…
Черт… Этот человек все—таки заставил меня задуматься. Как бы глупо это и не казалось, но все же такое возможно,
Да возможно. Возможно, что я начал сходит с ума. Крыша едет не спеша.
Из моих маразматических раздумий меня вывел голос Лени:
— Обед готов! — сказал он, извлекая из рюкзака пакет с сухими пайками. — Надо поесть. Я советую это вам, как профессиональный повар.
Обед удался на славу, если только это можно называть обедом.
Мы немного отдохнули и отправились дальше, сами не зная куда именно. Подул холодный ветер; он как—бы нес с собой нотку будущих неудач. Поражаюсь тому, как молниеносно меняется климат на этой планете! От солнца к дождю! От ветра к затишью!
— Стоп! — приказал я, вспомнив о том, что отправил человека на базу, совершенно одного. — Леня, доставай рацию.
Григорий изменился в лице.
— Но зачем же было посылать Вовку на «Фортуну»!? — воскликнул он. — У нас же рация оказывается есть!
Этот тип определенно начинает наглеть.
— Батарейки экономлю, — зло говорю я. — В следующий раз ты пойдешь.
Григорий умолк.
Я принял рацию, настроил ее на определенную чистоту и нажал на «Пуск».
— «Первый» вызывает «Лису». Ответьте, — тоном опытного радиста сказал я. — «Лиса», «Лиса», прием.
Ответа не было. В динамике слышалось лишь заунывное шипение и пощелкивание. Я повторил вызов еще несколько раз.
— Черт—те знает что! — выругался я.
Леня с Григорием вопросительно на меня взглянули.
— Чего уставились?! Возвращаемся на базу, там что—то случилось!
3
Я сжимал в руках книгу Толкиена. Превосходный писатель, мне он нравится.
Откинувшись на спинку кресла, я напряг свои мысли и увидел Диму Шокина с отрядом.
Ха—ха! Как мне нравится за ними наблюдать! Сейчас они бегут по живописной, зеленой лужайке. Жаль, что таких больше не осталось.
Да… Были войны и была Война. Та, самая последняя. Помню ее, как свои пять пальцев. Все события словно у меня на ладони.
Сначала президент какой—то страны отдал приказ подбить авеолайнер другой страны, думая, что на борту находится ядерная бомба. Страна, чей самолет подбили, этого так не оставила и сбросила несколько термоядерных бомб на своего врага.
Так началась Война, самая кровавая и самая последняя. После просто было некому воевать. Я уничтожил весь род человеческий силой своей мысли. Не знаю как у меня это получается, но я могу в один миг уничтожить весь Земной шар. Только зачем? И где я тогда буду жить?
В те времена я был еще слишком молод и опрометчив и вздумалось мне как—то поиграть…
Вот и доигрался. Остался один одинешенек на этой злосчастной планете.
Ненавижу ее и боюсь. Боюсь, что она убьет меня в отместку за все. Но я пока сильнее. Я всегда выигрываю. Я еще ни разу не проиграл.
Надоедает.
4
Мы бежали долго, почти без передышки. Вот и хижина Ильи Муромца осталась позади. Вот и прорубленный нами проход сквозь чащу.
Мысли путались. В голове царил полный сумбур.
Ага, вот и наш корабль. Его очертания проступают сквозь кроны деревьев.
Бежим дальше. Люк корабля открыт. На землю спущен трап. Вокруг царит зловещая тишина, когда—то казавшаяся мне такой желанной.
— Стой! — не своим голосом кричит Леонид. — Смотри, вон!
Я стараюсь остановиться, но вместо этого скольжу по грязи и падаю, одновременно с этим выхватывая бластер из кобуры.
Что за черт! И—за леса, прямо на нас несется толпа разъяренных уродов, напяливших черные рыцарские латы.
Вижу Леню. Его ноги широко расставлены, руки судорожно сжимают бластер, из которого молниеносно вылетают лазерные лучи.
Вскакиваю на ноги. Краем глаза замечаю Григория. Тот даже не поднял пушку! Он стоит, как бы не в чем не бывало, и то ли иронично, то ли презрительно смотрит на приближающихся врагов.
Может он еще не понял, что это враги?
Идиот…
Резкими рывками я жму на курок; с каждым разом ярость моя возрастает. Один выстрел — один труп. Я неплохо стреляю.
Тихо ругаюсь матом, так чтобы подчиненные не услышали, — толпа все не убывает и приближается.
Делаю последний выстрел и кричу:
— На корабль!
Отступление не оказалось лишним. Не успеваю я сделать и нескольких шагов, как черная стрела втыкается в то место, где я стоял секунду назад.
— Чтоб тебя… — бормочу я, и вбегаю по трапу на космолет. Леня за мной. Григорий самый последний. Вроде все.
Нажимаю на кнопку и люк со скрипом закрывается.
— Хреново, — я, как только люк закрывается.
— Хуже не бывает! — отвечает Леонид, но как—то холодно. Его, по—видимому эти события не очень задели. — Кто—нибудь ранен?
— Я, — поднимает руку Григорий. — Меня стрела задела.
Смотрю на его руку; она вся в крови.
— Час от часу не легче, — говорю я и достаю аптечку. — Подойди сюда, олух Царя Небесного, Это же просто царапина.
Григорий смущенно опускает взгляд.
— Ты почему не стрелял? — вопрошаю я тоном прокурора. — А?
— Я… — Григорий смотрит в пол. — Но они же не настоящие.
— Кто не настоящий? — не понимаю я.
— Эти… рыцари, — это просто игра нашего воображения. Иллюзия.
— Хороша иллюзия и стреляет тоже неплохо, — смеется Леонид, обводя скептическим взглядом рану нашего спутника. — Живая совсем.
— Это ожившая, размноженная иллюзия, — стоит на своем Григорий. — Вы заметили? Все воины были абсолютно одинаковы, как картинки в дешевом комиксе. Уж я то в этом разбираюсь.
— Да кто ты такой, черт возьми! — кричу я, выведенный из себя спокойным до тошноты голосом Гриши. — Если бы мы не скрылись на корабле, то были бы давно мертвы! Подожди, эти твари еще покажут себя. Боюсь, как бы они не разобрали «Фортуну» по винтикам.
— Все не так страшно, — встревает Леонид. — Эти неандертальцы или кто там еще, не смогут причинить вред кораблю. Они слишком глупы для этого.
Григорий топчется на месте. Мне кажется, что он что—то хочет сказать. Я спрашиваю его об этом.
— Кажется я знаю кто это такие, — неуверенно говорит он. — Кто—нибудь из вас читал в детстве Толкиена?
Мы с Леней переглядываемся и утвердительно киваем.
— Так вот, — продолжает Гриша. — Эти рыцари очень похожи на гоблинов из «Властелина колец». Они так же страшны и уродливы, и вовсе не похожи на людей. Пока вы отстреливались от этих тварей, я изучал их.
Мы молчим. Сказать нечего. Кажется, что все здесь посходили с ума.
— Пойдем, — вскоре говорю я. — Надо поискать наших. Странно это все.
— Ты думаешь они еще живы, — в лоб спрашивает Григорий.
— Что ты там говорил про галлюцинации? — Я беру инициативу на себя, не желая отвечать.
— Эти гоблины не живые, — повторяет Гриша. — Это плод нашей, разыгравшейся фантазии. Я когда—то работал фокусником—иллюзионистом в цирке. Я в этом разбираюсь.
— А Илья Муромец? — Спрашиваю я.
— Он тоже иллюзия, оживший мираж. Он состоит из плоти и крови, но он не настоящий. Его я не видел, но я видел избушку, в которой он живет. Мне этого хватит.
— Может, ты скажешь что и эта планета нереальна? — вкрадчиво спрашивает Леонид, Косясь на Григория.
— Не знаю. Пока еще не знаю, — задумчиво говорит он. — Мне надо привыкнуть, приспособиться.
— Привыкай быстрей, — зло говорю я. — И открываю дверь капитанской каюты.
4
Люди дохли, как мухи у меня на глазах, но мне было все равно.
Смысловые галлюцинации — это моя фишка. Я умею внушать людям все что мне заблагорассудится, но при этом иллюзия становится реальностью для тех, кому я ее показываю.
Очень забавно…
Было когда—то.
Сейчас же мне надоело выигрывать. Мне осточертел сам принцип игры — вечно остаешься в выигрыше.
Нудно и неинтересно.
Придумаю что—нибудь новенькое.
5
В каюте царил полный разгром. Мебель была перевернута вверх дном, на полу лежала груда папок и документов вперемешку с кровью! Казалось, что в один миг чья—то невидимая рука стерла все в порошок.
— Черт… — выдавил я. — Час от часу не легче.
Оглядев хмурые физиономии своих друзей, я сделал вывод, что они напуганы больше меня, но стараются сдерживать свои эмоции.
Тут я заметил странно скомканный клочок бумаги, измазанный кровью. Интересно—интересно…
Подняв бумагу с пола и развернув ее, я вперился взглядом в написанное. Читать было трудно, кое—где кровь заляпала слова, но все же что—то я разобрал:
«Оставшиеся в живых… — дальше следовало обильное пятно крови. — …мы отбивались долго, но тщетно. Рация сломалась. Мы заперлись в моем кабинете… …лись в комнату. Беда! Покиньте корабль!»
Остекленевшим взглядом я окинул своих друзей, и молча передал им записку. По мере того, как глаза скользили по бумаге, их лица становились все бледнее и бледнее.
Последним записку прочитал Григорий, после чего скомкал ее и поджег.
— Запахло паленым, — с тупой риторикой сообщил Леонид.
— Неужели? — не менее тупо спросил я.
— Здесь становится жарко, — сказал Григорий.
Это я уже и без него заметил. Пришлось наполовину застегнуть комбинезон.
— Слушайте… этот звук, — прошептал Леонид, но в создавшейся атмосфере его голос прозвучал барабанным боем.
Я прищурился. Что-то скользкое и чмокающее медленно передвигалось в вентиляционной трубе. Почему—то я не горел особым желанием узнать, что именно это было.
— Бластеры на изготовку, — скомандовал я. — По очереди выходим из каюты и продвигаемся к спасительному люку. Быстро!
Равномерный гул наших шагов эхом разносился по коридору. Было что—то ужасающее в этом гуле. Кошмар, пронизывающий до самых костей.
— На выход! На выход! — кричал я, сам не зная зачем. Нервы совсем расшатались.
Вот он выход — железный квадрат; дверь отделяющая нас от иного мира, чуждого нам. Мы стоим перед ней, вспоминая толпу черных рыцарей, ранивших Григория и испугавших нас с Леонидом.
Ушли ли они?
Нет. Они стоят там, поджидая пока мы не выйдем. Они ждут нас, чтобы сожрать. И не важно иллюзия это, сказочные герои Толкиена или живые существа. Главное, что они могут причинить вред мне и моим товарищам.
— Чувствуете? Жара начинает расти, — глухим голосом сказал Григорий.
— Действительно, становится все жарче и жарче, — удивленно вставил Леонид.
Без лишних слов я приложил ладонь к внутренней обшивке судна и тут же отдернул ее.
— Они подожгли нас, — сообщил я своим спутникам. — Развели вокруг «Фортуны» огромные костры, решив нас поджарить.
— Но возможно ли это? — удивленно спросил Леонид. — Ведь при полете в космосе обшивка нагревается в сто раз сильнее.
— Да, но во время полета включаются очень мощные кондиционеры и замораживают обшивку, — Я постарался припомнить принцип работы кондиционеров.
— Почему же сейчас они не работают, черт! — кричит Леня, ломая руки. Нет, я ошибся в нем. Ему не на все наплевать в этой жизни. Леня боится умереть. Этот вечный страх перед смертью есть в каждом из нас.
— Атомный двигатель не пашет, — раздраженно говорю я. — Кондиционеры от него питаются.
Наступает молчание.
— Я, кажется, знаю, что делать, но это будет трудно, — наконец говорит Григорий, при этих словах его глаза как—то странно блестят.
— Не теряй времени! Говори, — нервно постукивая ногой, прошу я.
— Я уже сказал, что эти гоблины не что иное, как иллюзия, — продолжает Григорий. — Они реальны и одновременно с этим являются размноженными миражами. Если мы верим в них, следовательно для нас они реальны. Тогда иллюзия оживает, получая возможность причинить тебе вред. Но если отказаться от своих мыслей, если поверить в то, что гоблины нереальны, тогда они просто исчезнут, вот и все.
— И огонь исчезнет? — с надеждой спрашиваю я. — Значит мы сами внушаем себе, что здесь жарко?
— Не совсем, — Григорий мнется. — Мы верим в иллюзию. Верим, что эти гоблины живые. Они оживают, разжигают самый настоящий костер, который скоро нагреет наш корабль докрасна. Мы просто поджаримся, если не выберемся отсюда.
— Значит надо представить, что они не настоящие? — спрашиваю я.
— Надо поверить в это, — поправляет Григорий. — Я, кажется, почти поверил.
Сзади слышится знакомое чавканье.
— У нас нет времени, открывай люк! — взволнованно говорю я.
— Но… — пытается протестовать Леонид и люк открывается.
Я вижу пламя костра, охватившее весь корабль. Вижу клубы черного дыма.
Ага. Закрываю глаза. Жар щиплет мне лицо, дерет и без того пересохшую кожу. Ничего. Потерпим. Не смертельно.
Слышу злорадные возгласы гоблинов. Но их же нет. Нет и не было. Это только иллюзия, игра моего воображения.
Но кто же тогда прострелил руку Григорию? Чужой дядя? Может быть Гриша не прав? Может, все происходящее вокруг плачевная реальность? Если да, то мы пропали. Корабль сломан и нам придется остаться на планете, где железо ценится на вес золота, где толпы воображаемых гоблинов готовы стереть тебя в порошок, а добренький Илья Муромец только—только научился ходить. А может, золото здесь используют вместо стали? Тогда заделаем корпус золотыми пластинами и вернемся на землю миллионерами?
Черт! Да из чего же тогда сделаны доспехи гоблинов?! Неужели из свинца? Получается Илья Муромец врал. Возникает вопрос — зачем? Ну конечно же, чтобы продлить наше пребывание на этой планете! Стоп! Ведь Илья Муромец всего лишь ожившая иллюзия, как он может соврать? Следовательно им кто—то управляет, заставляя говорить ложь. Значит кому—то выгодно задерживать нас здесь. Но для чего ему это надо? Вот в этом—то и стоит разобраться!
Открываю глаза.
5
Вот и подходит к концу моя игра, в которой я, разумеется, возьму реванш. Жаль. Это была, пожалуй самая интересная и запоминающаяся игра.
Однако, как все—таки меня достало, — всегда выигрывать. Осточертела сама жизнь.
Может быть… Хотя нет, не надо. Это ничего не даст.
Хотя…
Посмотрим, что будет дальше.
6
Желтое, с переливами красного небо, режет взгляд. Нет ни солнца, ни луны, ни даже звезд. Лишь тусклый, безжизненный, мутно—желтый свет исходит от самого неба.
Куда делся баобабо—эвкалиптовый лес? Колючий, непроходимый кустарник? Зеленая, пушистая трава? Где моросящий время—от—времени маленький, промозглый дождик, так играющий у меня на нервах? А куда делись уродливые гоблины и русский богатырь Илья Муромец?
Вокруг, на протяжении многих миль, тянутся почерневшие от времени и грязной пыли, развалины. Наверно, когда—то здесь был живой город. Машины летали взад—вперед по проложенным магистралям, люди… нет просто живые существа ходили по улицам, смеялись и плакали, спорили о чем—то своем…
И огромные костры вокруг «Фортуны» погасли, испарились, не оставив от себя и следа.
Оглядываю своих спутников. Григорий стоит на огромной, каменной глыбе, возвышающейся невдалеке, и с восхищением закоренелого оптимиста вглядывается вдаль. Да, он был прав, а я ему вначале не верил, считал сумасшедшим.
Леня… Кстати, где он?! Оглядываюсь назад. Вижу Леонида, сидящего у входа с бластером в руке и удивленно смотрящего в мою сторону.
— Вы что все здесь с ума посходили?! — кричит он и направляет бластер на Григория. — Лезете прямо в огонь!
Я испуганно смотрю него. Он что не видит, столь сильных изменений вокруг?
— Нет! — кричу я и выхватываю свой бластер из кобуры. — Стой, идиот!
Мы стреляем вместе. Леня натянуто смеется и прислоняется к стене.
— Я его убил, убил… — хрипит он. — Ты видел, Дима, я его убил, этого гоблина.
Резко перевожу взгляд на Григория. Тот растянулся на глыбе, но все еще жив.
— Кретин, — срывающимся голосом шепчу я, подходя к Леониду. — Ты, кретин! Ты что натворил!
Тот еще что—то невнятно бормочет, и испускает дух. Я падаю на колени и кидаю бластер в сторону. Леонид не смог отличить реальность от миража и поплатился за это.
Я осторожно, почти нежно, прикрываю рукой его остекленевшие глаза, встаю с колен и бегу к Григорию.
Он лежит на черной глыбе в какой—то неестественной позе. Руки раскинуты в стороны, а ноги переплетены вместе.
— Я был прав, Дима! Ведь я был прав? — тихо говорит он.
— Да, ты был прав, герой, — стараясь не смотреть в его глаза, отвечаю я. — А теперь поспи.
Он кивает и закрывает глаза. Это очень трудно — смотреть в глаза умирающего человека. В них выражается вся боль и страдания, испытываемые им.
Я поворачиваюсь спиной к Григорию и смотрю на кроваво—желтое небо.
— Что ты хочешь? — кричу я, и бью рукой себя в грудь. — Что тебе надо от нас?!
— К кому ты обращаешься, Дима? — слышится голос сзади. — Ты, наверное, сошел с ума? Разговариваешь с небом.
Я медленно оборачиваюсь к говорившему, одновременно с этим поднимая бластер Григория с земли.
— Что ты так смотришь на меня, Дмитрий? — спрашивает худой, приземистый старикашка с морщинистым, смуглым лицом и злыми глазами. В его руке деревянная трость.
Я молчу. Я не в силах что—либо ответить.
— Хочешь промолчать? — с легкой улыбкой говорит старик. — Увы, тебе это не удастся.
Кто же это такой, черт возьми? Еще одна иллюзия?
— Уйди, — сухо говорю я. — Тебя нет. Ты только мне кажешься. Ты — очередной мираж.
Старик смеется.
— Ты так думаешь, Дима? Но откуда же я знаю твое имя? Если хочешь я назову имена твоих родителей и друзей? Назову полную дату, когда ты родился и в первый раз сходил на горшок? Ты хочешь этого?
— Что это за планета? — вместо ответа, спрашиваю я.
— А ты еще не догадался? — удивляется старик. — Это Земля, твоя родная планета. Здесь ты родился и вырос.
— Пошел ты… — говорю я, окончательно выведенный из себя. — Кто ты такой?
— Я твой отец, — злорадно говорит старик. — Не узнаешь?
Я поднимаю бластер и направляю его на весельчака. В голове прокручивается вся моя жизнь. Рождение, детство, юность, зрелость. Вот я покупаю акции небольшой нефтяной компании. Через три года она становится ведущей во всем мире. Я ее президент, мое слово — закон. Вот я сажусь в космолет и лечу на пресс-конференцию со своими коллегами по бизнесу. Глава судна капитан Фокс. На пол пути нас атакуют фраги и мы вынуждены совершить посадку на этой чертовой планете. Экспедиция, Илья Муромец, гоблины, — все события пролетают в голове с огромной скоростью.
— Где все мои друзья? Где вторая экспедиция и капитан Фокс? — спрашиваю я, как будто старик может знать это.
— Они все мертвы, — спокойно отвечает старец. — Мертвы, Дима.
— Так умри же и ты! — кричу я и стреляю.
Старик даже не шелохнулся. Огненный луч проходит сквозь него.
— Ну что, попал? — смеется он. — Ты меткий стрелок, сын. Но для меня тебя нет. Ты существуешь всего лишь, как иллюзия. Я повелитель этой планеты. Я создал тебя и не подвластен тебе.
— Сам ты иллюзия, — в смятении говорю я и выпускаю еще два заряда. Эффекта — ноль. — Тебя же нет! — упавшим голосом говорю я, опуская бластер. — Тебя нет и не может быть.
— Это тебя нет, — ехидничает старик. — Интересная, очень интересная игра.
— Тебя нет, — тупо повторяю я. — Нет и не может быть… Постой-ка… Иллюзия! Да ведь ты именно этого хочешь, чтобы я считал тебя иллюзией, а она не материальна!
Старик бледнеет и испуганно отступает назад.
— Так ведь, папаша? — теперь моя очередь смеяться. — Живой, материальный папа!
Я стреляю еще раз. Старик падает на землю, корчась от боли.
— Это ведь ты все устроил, сволочь! Ты играл нами, как марионетками! Но запомни, что когда—нибудь и куклы могут ожить и тогда кукольнику не поздоровится! — с этими словами я выпускаю еще один заряд прямо в лоб, «своего папаши».
Теперь все кончено.
Его труп лежит на холодной земле. Рядом со мной на каменной глыбе — мертвый Григорий. Там, на корабле, у самого входа — испустивший дыхание Леонид.
Я остался в одиночестве.
Стою в раздумии, опустив бластер. Потом сажусь рядом с Григорием.
Где проходит граница между правдой и ложью, между фантастикой и реальностью? Почему эти две вещи так часто переплетаются и становятся почти неотличимыми?
Прислоняю еще теплое дуло бластера к своему виску. Мне этого никогда не понять…
6
Я проиграл. Первый раз в жизни я проиграл в игру, придуманную мной же. Это даже хорошо. В последнее время игра стала слишком банальна, да и столько впечатлений за один день!
Смешно. Меня прикончил Дмитрий Шокин — иллюзия, которую создал я сам. Но она ведь живая эта иллюзия. Она имеет свои чувства и мысли, ощущает запахи, различает краски.
Это оживший мираж. Мираж, который так же реален как и я. Сколько я уже убил таких?
Я знаю, что чувствовал Дима, знаю о чем он думал.
Страшная боль пронзила его несуществующее сердце. Он задал себе вопрос, на который не смог ответить. Но я знаю ответ.
Между иллюзией и жизнью, между правдой и ложью, между фантастикой и реальностью нет никаких границ. Они слились воедино, образовав одно целое.
Кто знает, может нет и меня, человека, играющего с миражами?
Август, 2003. Кострома.