унитаз – не аквариум

Юрий ТЕПЛОВ

УНИТАЗ – НЕ АКВАРИУМ…

Из цикла “Смутное время”

Васька тряхнул головой, прогоняя наваждение. Ему показалось, что покойник ворохнулся и приоткрыл один глаз. Он вгляделся в желто-вато-серое лицо друга. Тот приоткрыл второй глаз и шевельнул губами. Васька пробормотал: “Что за хреновина!” и опять тряхнул головой.
Глаза у покойника закрылись, он лежал в своем богатом гробу спокойно и надежно.
Еле признал Васька по приезду помершего друга. Последний раз они видались с полковником Володей два с лишним года назад. За это время тот отпустил бороду, он и не гадал про такой факт. С чего бы ста-рить себя, вон как седина природную ржу побила! Из-за бороды и лицо чужим смотрится.
– Никак не думал, что ты наперед меня помрешь, – укоризненно сказал Васька и поплотнее уселся на стул.
Все же успел он на похороны. Не захотела Володина Гидра про-сигналить о безвременной его кончине. Он узнал о том с опозданием и случайно. Подошел утром к сельповскому ларьку – замок. Решил, что запостелилась с новым мужем продавщица Милка. Третьего уже поме-няла после него, Васьки. Никак не меньше сорока пяти бабе, а все едино – ровно калач с пылу.
Однако Фроська-Самопляска объяснила, что Милка уехала в ночь в Москву на братнины похороны. Другого же брата, кроме Володи, у нее не было.
Полдня Васька собирал деньги на дорогу. Да и не собрал бы: са-молетные билеты так вздемократились, что без порток останешься… Выручила та же Фроська, потрясла самоплясный кошель. Пообещал ей, как вернется с похорон, перебрать баню.
До Красноярска на электричке – заботы нету. А в аэропорту сутки потерял – ни телеграммы, никакой другой бумаги на руках, чтобы дока-зать билетную срочность. Сперва канючил до унижения у разных окошек, потом вызверился на одну очкастую в синей тужурке:
– Унитаз – не аквариум! Усекла? Консервы не бросать!
Та равнодушно брызнула стеклами очков:
– Отвали, дурдом нестиранный! – и захлопнула окошко.
Между прочим, про унитаз, который не аквариум, Васька и на са-мом деле услыхал в дурдоме, куда попал по недоразумению и пьяной глупости.
Володя тогда приехал в отпуск в парадной форме с петухами, в новеньких капитанских погонах и при деньгах. Он еще не был женат на своей Гидре, да и Васька в те поры числил Володину сестру Милку в ма-лолетках. И мать их была жива – счетоводила в правлении, хоть и хвора-ла сердцем. И вот стала их шпынять за то, что третий день погоны об-мывают. Выпивки в сельпо тогда всякой хватало, на червонец втроем можно было упластаться. Ну, и махнули они от материных попреков в город, к Бэлке Данович.
Школьная их симпатия жила одна в ухоженной квартирке. И сама вся была ухоженная и такая фактурная – на любом месте ставь знак ка-чества. Один недостаток имела: сильно хотела за Володю замуж. А он хомут надевать не торопился. Потом бы, может, и забрал ее, да уж больно она его подгоняла. Бабы глупые, не соображают, что этим оттал-кивают мужиков.
Покаялся тогда Васька, что в третьих лишних оказался. Им бы лишь на матрас, а ему на кухне слыхать и скрипы и всхлипы.
От тоски и зависти нажогался “охотничьей”, была такая настойка – дешевая и сердитая. На подвиги потянуло. Напялил на себя Володин мундир, сунул в карман поллитровку и отправился в белых тапочках в парк культурного отдыха.
Там и нарвался на патрулей.
В комендатуре с пьяного перепугу назвал себя Володиной фами-лией, потом стал чего-то молоть про Вшивую гору, обозвал солдат сани-тарами и в отчаянной лихоте сиганул в окно со второго этажа прямо на кузовной брезент патрульной машины.
На Вшивой горе как раз и находился дурдом, а его главный врач — надо же такому! – оказался Володиным однофамильцем. Вот и решили военные, что он – сбежавший псих, а мундир спер.
Неделю провел Васька в дурдоме, соседствуя кроватями с шибко бледным, седым и вроде бы нормальным мужиком, похожим на учителя.
– И дураки ищут братьев по разуму, – услышал от него в первое ут-ро, когда очухался.
– Сам дурак, – огрызнулся Васька.
– Унитаз, Юноша, не аквариум. Не рекомендую бросать в него кон-сервные банки.
Ваське эта мудрость показалась стоющей, запомнил. Вернувшись в деревню и выпив с мужиками под репку, выдал ее как последнее от-кровение.
Мужикам откровение понравилось. Поразмыслив, они поддержали:
– Консерва – не репка. Закусь в унитаз – грех.
Так закрепилось за Васькой прозвище – Унитаз. А Володя уехал из отпуска без парадных петухов…
Зато теперь лежал в новом, цвета волны, полковничьем мундире. По-свадебному выглядел, хотя и портила вид простыня, прикрывавшая нижнюю часть тела. А чего прикрывать, не без штанов же!..
Васька поднялся со стула, откинул простыню. Брюки – со стрелка-ми, на ногах – ненадеванные штиблеты. Он даже потрогал один, желая в том убедиться. Потрогал и отдернул руку, потому что нога шевельнулась под его пальцами. Опять с опаской дотронулся до башмака. Подождал, не дрыгнет ли Володя ногой. Нет, мертвым дрыгаться не положено, знать, померещилось.
– Я тут, – сказал он покойнику. – Прилетел вот. Исхитрился и приле-тел.
“Куда как исхитрился!” – укорил себя Васька за похвальбу.
Так бы и сидел он в аэропорту до скончания денег, коли б не сжа-лился один бездельный носильщик.
– Сунь вон в то окно паспорт с деньгами, – подсказал, – и пять крас-неньких сверху.
Окно было то самое, где сидела очкастая. Нашла билет, еще и ощерилась, стерва, за полтинник!..
“Что творится в стране! – опечаленно размышлял Васька-Унитаз, пролетая по небесам. – Взятки берут в открытую. Спекулируют кто чем может. Ленина обзывают лысым, Горбачева – меченым. Ельцина в алка-ши произвели… И злобятся все, ох, злобятся – на живых, на мертвых. Памятники в городах скидывают. А чего скидывать? На то они и памят-ники, чтобы память будить. Плохому ли, хорошему – а помни, что было. Хочешь – упрекай себя, а хочешь – историю с географией… Не пере-стройка, а смута и срам…”
Однако, ежели б не смута и срам, не успел бы Васька попрощать-ся с другом. Вот уж не думал он, что теперь в больших городах и поме-реть по-человечески нельзя. Володин сын, Виталик, разъяснил ему, что и как получилось с отцом.
Помер он нормально; по-современному, можно сказать, помер: от инфаркта и прямо на службе. Легко отделался от жизни, раз и нету!
Военные сделали все, чтобы по-хорошему отправить полковника Володю на тот свет: отхлопотали кладбище, где начальников хоронят; побеспокоились об автобусах, об оркестре, о салюте. Одних венков де-сятка два привезли. А с гробом вышла накладка – не влез в него могучий покойничек.
Родня сама кинулась искать гроб. Румяный и нагло-здоровый па-рень из конторы “Ритуал” сказал:
– Для клиента особый бушлат ( Гроб – жарг) требуется. Называется “колода”. Сейчас нету. Загляните на той неделе.
– Ты что, ненормальный! – завопила Володина жена. – Какой буш-лат! Какая неделя! Его надо хоронить завтра!
– Сочувствую, но…
Виталик намек уловил, недаром закончил школу с медалью. Ото-двинул в сторону мать и произнес одно лишь слово:
– Спецзаказ.
– Ну, если “спец”, – понимающе откликнулся румяный Ритуал…
И все же на сутки с похоронами задержались. Гроб выкупили, ко-гда кладбище уже закрывалось. Покойника привезли домой, чтобы по-был последнюю ночь среди венков и цветов.
Тут Васька и встретился с другом детства. А когда домашние, ума-явшись хлопотами и переживанием, приткнулись для короткого проваль-ного сна в других комнатах, они остались в большой зале вдвоем.
“Лежит и не знает, что помер, – светло и строго философствовал Васька, – лежит и не знает, что я прилетел и сижу рядом”.
– Знаю, – послышалось Ваське.
Он удивленно вытаращился. Володино лицо было все таким же каменно неподвижным. Но желтизна с него вроде бы сошла, и борода уже не мешала узнавать знакомые черты.
“Леший одолевает, – подумал Васька. – А оно бы и ладно, коли бы шепнули ему там: вдвоем, мол, вы, как в родимой избе, когда ты приез-жал на побывку”.
По первости Володя приезжал то из Средней Азии, то из Закавка-зья – рожа красно-коричневая, а тело белое. Офицерский загар, как он говорил. И всегда дарил Ваське зажигалки. Последнюю зажигалку привез из Афгана, на нее все мужики пялились: под голую девку сделана. На-жмешь на пупок, ноги раздвигаются, и пламя вылетает… Ни одной зажи-галки у Васьки не осталось, то ли терял, то ли дружки прихватывали.
После Афгана осел Володя в Москве. Всего раз с того и видался с ним Васька, когда тот привез на могилу матери черный памятник. Недол-го побыл, зато в те дни они не расставались, пока не опростали его на-битый коньяком желтый чемодан.
Оно и правильно, что позаботился о выпивке. Даже у Милки, хоть и заведует ларьком, два пузыря всего нашлось. А Фроськин самопляс любой нос набок своротит – сахару нет, гонит из чего попало.
Пили они коньяк, курили Володины нерусские сигареты в очередь с Васькиным самосадом, и обоим было тепло и негрустно.
– Чем ты хоть теперь командуешь? – спросил в тот раз он Володю.
– Бумажками.
– Скукота?
Володя молча кивнул и наплескал в стаканы.
– А зачем согласился? – допытывался Васька.
Тот сперва выпил, закусил привезенным им редким гостинцем – икрой, сказал:
– Самое сильное войско – бумажки.
– А душа не мается?
– Душа к тебе просится. Хоть ты и шелапуть, а прочный.
– Факт, – скромно согласился Васька.
Володя распочал свежий пузырек. Налил Ваське поменьше, убере-гал его от пьяного уползания. Сам же, сколь ни пил, только бурел.
– Понимаешь, Вась, был у меня в полку один майор. Батальоном командовал. Ба-альшая подлюка!.. А я ему хорошую аттестацию написал и отправил в академию.
– Зачем же так?
– Затем, Вася. По полочкам жизнь раскладываю. И гляжу, на какой полочке больше.
– Не раскладывай.
– Не получается. Я, как шестерня, в одиночку не кручусь.
– Механизм хреновый, Володя. Ссучиться недолго.
– А если я уже ссучился?
– Тогда бы не сидел здесь.
– В этом и есть твой стержень, Васька. Вольный ты мужик. И от се-мьи вольный, и от неверия.
– Не, Володя. Пропала вера. С лигачевской отрезвиловки нача-лось. Как не поверил в нее, так и вышел один вред. Не верю вот, что но-нешний бардак на пользу трудящимся, так и выйдет. Жулью он на поль-зу.
– Не бардак, а демократия, Василий.
– Гавно тоже калом обзывают, а все равно воняет.
Володя покривил угол рта, дернулся что-то сказать – не сказал.
– Пенсию-то наработал? – перевел разговор Васька.
– Наработал.
– Ну, дак какого хрена маешься? На дембель – и до дому! Ферме-ром, а? Свои-то боятся, а ты в папахе – не по зубам нашим волкам. Я тебе пятистенку срублю, а?
Володя поглядел на него с укоризной.
– Поздно, Вася. Моя пятистенка метр на два. А тебе спасибо, что приехал.
– Куда это я приехал? – не понял тот.
– На мои поминки…
Васька пошевелился на стуле и подумал: заснул, вот и лезет в сон всякая чертовщина.
– Устал? – спросил Володя.
– Дорога вымотала. Это тебе, полковнику, билет без очереди дают. А меня одна крынза очкастая дурдомом обозвала.
Ответил так Васька и поразился тому, что с покойником разгова-ривает. Значит, все еще спит, сидя на стуле. Ну, и пускай! Хоть во сне с другом поговорит.
Но тот чего-то замолчал. Ваське стало неуютно. Услышал, как в настенных часах три раза прокуковала кукушка. “При покойниках часы останавливать надо”, – ворохнулась мысль. И сразу придавила тишина. Как мешок с зерном: мягко и тяжело.
Вспомнил, что на кухне стояли ящики с водкой для поминок. В са-мый раз бы теперь взбодриться! Оно, конечно, не того без хозяев, ну, да чай не обеднеет Гидра, ежели мужний друг нальет без спроса стопарик.
Васька разлепил глаза. Ему показалось, что в комнате что-то измени-лось. Обежал взглядом закрытое покрывалом трюмо, задернутые шторы, нетикающие кукушечные ходики. Оглядел напарадившегося в последний поход Володю: руки на груди связаны белым бинтом, чуть засборился мундир возле погона, лицо все так же неподвижно. А вот глаза вроде бы приоткрылись. Будто смотрит на Ваську из-под прищуренных век.
Поднялся со стула. Провел по его лбу рукой, опуская веки. И ус-лышал:
– Не надо.
Он нисколь не испугался, однако оторопел: уж больно явно по-блазнилось. Снова хотел опустить покойнику веки, и опять:
– Не надо.
– Так ты что, Володя, не до конца помер что ли? – поразился Вась-ка.
– До конца.
– Как же ты разговариваешь?
– Если бы похоронили, как положено, на третий день, так бы и ушел без звука.
– И все слышишь и видишь?
– Слышу и вижу. Муторно глядеть, как люди притворяются, что го-рюют. Соболезнования там всякие. А самим до лампочки, что я скончал-ся.
– Горюют взаправду, Володя. Однако и для горевания перекур на-добен.
– Мне виднее, кто взаправду, а кто нет. Моя только платочек к гла-зам прикладывала. Чужими жили, чужими и расстались… Меня, Вась, только две женщины любили. Не оценил при жизни. Много мы чего не ценим, когда живые… Одна из них – Бэлка, помнишь ее? А вторая прихо-дила вчера прощаться вместе с сослуживцами. Вот она горюет. Стара-лась не плакать, а губы тряслись. Белые гвоздики принесла. Хотела по-ложить на грудь, а жена забрала и в ведро с водой поставила. Чтобы вид не потеряли до могильного холма.
– Она – любовница твоя что ли?
Володя не ответил: тяжело, видать покойнику долгую речь вести. Васька поерзал на стуле. Чтобы не молчать, произнес:
– За цветы-то, небось, пол получки отдала…
Володя зашевелил губами. Васька наклонился к нему и еле разо-брал:
– Вынь из ведра ее цветы, положи на подушку. Ведро у входа.
Васька прошел к двери. Среди красных цветов, закрывших ведер-ный зев, выделялись десять белых гвоздик. Он вытащил их, отряхнул от воды. Положил, как просил Володя. Его голова чуть повернулась к цве-там. Затем покойник дал знак глазами, чтобы Васька придвинулся.
– В книжном шкафу за “Военной энциклопедией” старая кобура от “ТТ”. Там у меня заначка – три штуки баксов. Забери их. Половину отдай ей после похорон.
– Как же я ее угадаю? Даже звать не знаю как.
– Лизавета. В машбюро у меня работает. Фигура, как у Бэлки. И маленькая родинка на левой щеке – тоже, как у нее. Только волосы не черные, а рыжие.
– Передам, Володя.
– Пятьсот возьми себе. Закажи в церкви панихиду безбожнику.
– Да я на свои…
– Откуда у тебя деньги? Чуть на дорогу наскреб.
– На лесосплаве заработал, – соврал тот.
– Не ври. Это живые вранью верят. А нас не обманешь. Знаю же, что к Фроське в кабалу залез. Вот и отдашь долг. А баню выправлять – пускай нанимает.
Васька только крякнул в ответ на такую угадку и спорить побоялся.
– А еще штуку кому? – спросил.
Володя ровно бы не слыхал вопроса. Видно весь ушел в свои по-тусторонние мысли.

Однако молчал недолго.
– Я тоже думал: помер человек – и ничего не осталось. А умирает, оказывается, одно тело. Остальное же, что и у вас. Только раздвинуто вширь… Я вот с тобой разговариваю, а вижу сразу многих. Вон Виталик вздрогнул и скривился во сне. Он в моем кабинете, сидит в кресле, а го-лова на столе… Жена и Милка в спальне устроились; Милка в платье уснула, а жена – аккуратница – в ночной рубашке и под простынью… Даже Лизавету вижу, хоть и смутно. Сидит на диване и смотрит, как свечки до-горают.
– Живому сквозь стену ничего не разглядеть, – поддержал Васька разговор. – Ты вот что скажи, Володя. Рай-то с адом есть на вашем све-те? Не видать тебе сквозь стены?
– Не видать. Но боюсь, что есть и то, и другое. Тогда ад будет мне вечным полигоном.
– Неужто столь нагрешил?
– Может, и не больше других, а нагрешил, Василий. По мелочи – считать собьюсь. И не по мелочи хватает. Да и перепуталось все, Вася, не разберу, где мелочь, а где нет… Знаешь, что свербит? Голос малень-кого сына: “Папа у вас?” А я, срань этакая, в комнате нагишом лежу.
– Не понял, Володя. Виталик спрашивал? У кого?
– Сыну и его матери я сказал, что срочно уезжаю, а сам к бабе смотался. Он почуял, что вру, и выследил. Она вышла на звонок в одном халатике. Нету, говорит, твоего папы. А я, гад ползучий, не отозвался.
– Виталик забыл об этом давно, – успокаивающе произнес Васька.
– Виталик бы забыл, – непонятно ответил тот.
Васька не стал уточнять, все ж таки Володя не за столом, а в гробу – в беседе осторожность требуется.
– Помнишь, – продолжал покойник, – я рассказывал тебе про одного майора? Которого в академию сунул?.. Лодырь и мордобоец. Воспиты-вал солдат от стенки до стенки. Так вот у него одиннадцать солдат-первогодков сбежали. А куда бежать – пески кругом. Двое так никуда и не добежали. Остальные на чабанов наткнулись. Рассовали их потом по другим частям.
– Судить надо было того майора!
– Надо было. И меня с ним. Перед матерями тех двоих я грешен, Василий. Красиво от них отделался. Денег выделил из командирского фонда и со статьи замполита. Офицеров с цинковыми гробами отправил. А гробы-то пустые, Вася! Пески съели солдатиков.
– Все-таки ссучился ты, Володя.
– Зато в генеральский дом стал вхож. Папаша того комбата боль-шими делами ворочал в ГУКе.
– Где, где?
– В главной конторе, которая кадрами управляет. Вход туда с пус-тыми руками запрещен, Вася! Ну, и я не с пустыми. Из Афгана приволок генералу японский телевизор и видик – как же с войны без презента!
– Это взятка называется.
– Презент, Вася! Для приличия и успокоения. “Душевно к вам рас-положен, Иван Митрофанович! Примите от чистого сердца!”
– И принимал?
– С оговорками: к чему мол все это?.. сколько я вам должен?.. То-же для приличия и успокоения.
– Ну, а ты-то зачем давал? Когда сынка в академию толкнул – себя спасал. А тут кого спасал?
– Обалдуй ты, Вася. Чтобы в Москву перебраться! И видишь, пере-брался. Он меня к себе в управление взял. А недавно замом сделал – генеральская должность. Не успел вот получить.
– Мало тебе было в полковниках?
– Человеку всегда мало.
– Не гадал, что ты такой карьерщик.
– Я тоже не гадал.
– У Гидры что ль выучился?
– Она – так, подвесок. Сам, Вася, выучился. Гидра-то дочкой ком-дива была. Одну ступеньку перепрыгнуть помог мне ее родитель. И дальше бы помогал, да сгорел на официантке.
Васька вообразил официантку в грязном переднике и толстого на-чальника – Володиного тестя, он корчился на ней в синем огне, а ото-рваться не мог. Картина получилась смутной и невеселой.
– Чего молчишь? – обеспокоился Володя.
– Думаю. Выходит, Бэлку из-за начальниковой дочки бросил?
– Ты давно ее видел?
– Бэлку-то! Я же говорил прошлый раз, что она за бугром. Взамуж туда вышла.
– Тетку не приезжала проведать?
– Посылки только шлет старухе. Вся деревня ходила смотреть на бабские кальсоны с кружевами.
– А ведь я ее любил.
– Чего ж не женился? Перед ее отъездом даже слух прошел, что сын у нее от тебя.
– Сын, Вася. Виделся я с ним. Два раза. Первый, когда сам приез-жал к Бэлке, ему полтора годика было. Мимо материного дома тогда проехал, тоже грех… Второй раз – Бэлка привозила, он уже в школе учился.
– Так она что, взяла и приехала к тебе без спросу? – перебил друга Васька.
– Писала мне. Ну, и договорились, что на недельку приедут. А прошло полмесяца, Бэлка про отъезд и не заикается… Наврал ей, что срочно уезжаю в горный учебный центр. Сам же – к Гидре. Ей папаша отдельную квартиру сделал… Лежу нагишом и слышу, как сын спраши-вает: “Папа у вас?” Хотел видно последний раз взглянуть на отца.
– И женился бы на Бэлке!
– Во-первых, Вася, Гидра тоже ходила беременной. Но и еще была причина. Ты знаешь, что такое пятая графа?
– Я и про первую-то не слыхал.
– В пятой во всех анкетах про национальность пишут.
– Ну, и что?
– Это кирпич на дороге, Вася. Сам последние годы на кадрах си-дел, знаю. Все на учете: и бабка, и дедка, и тем более – жена.
– Что же это получается, Володя? Если еврейка – значит, шпионка?
– За визами в Израиль тоже не шпионы в очереди стоят. Сионизм, Василий! Это тебе не управление кадров, в их штабквартире дураков не держат. Вон что с нашей страной натворили – нормальный гроб не ку-пишь.
– Нужон твой гроб Израилю!
– Гроб – для примера. А распад государства и весь бардак – спла-нированная акция.
– А Бэлка причем?
– Так ведь уехала же! Мы вот с тобой не уехали, а она уехала. И сына увезла.
– Жила бы с тобой, тут бы и сидела. Не дрыхла бы, а обихаживала в дальнюю дорогу.
– Нет, Вася. Тут – не получилось бы. Сократили бы в первую волну. Либо дослуживал где-нибудь в песках или в тайге.
– В тайге – оно и лучше. К дому ближе. Глядишь, и не помер бы!
Володя ничего не ответил на такой заманчивый оборот. Раскла-дывал видно по полочкам: в тайге – зато живой, в Москве – а много ли проку от нее усопшему?

Время текло медленно и печально, так во всяком случае Ваське казалось. Еще жальче стало друга. Прокатал жизнь в суете сует, и ниче-го, кроме груза грехов, не нажил. Богатство – что? – оно остается на этом свете. Ладно бы, ежели б груз тоже оставил. Нет же, никому, выходит, такого не дадено. Вот и получается, что человеческая жизнь – как тот унитаз, который не аквариум. Всю дрянь через себя пропускает. Не смо-ешь во время – все, засорился узкий проход в незамкнутый мир…
Очнулся он от дум под Володиным прищуренным взглядом. Заер-зал, все же не каждый день на тебя мертвые так жалобно глядят.
– Еще просьба к тебе, Вась. Если Бэлка с сыном приедут, повидай их. Скажи сыну, что вспоминал его. И отдай ему оставшиеся баксы. Вдруг пригодятся… Я в лейтенантах мечтал мотоцикл иметь – денег не хватало. Может, сыну тоже на что-то не хватает.
– У него чай машина есть. Они там, за бугром, все с машинами.
– Я бы и “Волгу” ему свою отписал, да видишь, как подорвался – без разведки и артподготовки.
– Все там будем, – философски изрек Васька. И спросил: – А ты долго еще станешь за нами подглядывать?
– Сорок дней, Васек, от кончины. Ты меня на сороковины помяни.
– Само собой.
– И Виталику накажи: девять дней и сорок. Я только теперь понял, что поминание для усопшего – освобождение его души. Иначе не найдет новую оболочку, вечно станет блуждать.
Васька представил неприкаянную блуждающую душу. Она имела Володино обличье и плыла среди звезд, покачивая оперенными руками.
Ему стало зябко. Опять вспомнил про ящики с водкой. Сказал:
– Ты вот что, полежи пока.
Хотел было объяснить, что хочет остопариться. Тем более, что Виталик и бывшая жена Милка угостили по приезду не жадничая. Вот трубы и дымили малость… И все же застыдился Володи. Хоть и друг, а покойничек: компанию составить не сможет. А обидно станет. Правдивую отговорку придумал:
– Ты полежи, а я схожу отолью. И сразу приду.
– Знаешь, Вась, мне бы тоже последний раз в туалет. Может, отве-дешь?
– Я ж тебя не подыму! Ты в два раза габаритнее меня.
– А я сам потихоньку. Только развяжи руки да помоги подняться.
Как бы грузно ни было, но Васька усадил Володю в гробу. Удержи-вая за спину, перекинул через бортик сперва одну его ногу, затем дру-гую.
– Погоди, – попросил тот, – тело не подчиняется. Передохну.
Посидел сколько-то минут, свесив ноги. Кивнул: давай, мол. Вась-ка перехватил его руку, закинул себе за шею, потянул, поддерживая. Во-лодя коснулся ногами пола. Встал, покачнулся. Васька не дал ему упасть.
– Порядок в танковых войсках, – сказал покойничек.
Ноги он переставлял едва-едва. До двери путь кое-как одолели. А коридор, ведущий в туалет, показался Ваське бесконечным и гулким. Где-то там, в конце его, находилась дубовая дверь с бронзовой картин-кой: обезьяна с бананом на унитазе.
А Володя становился все тяжелее. Васька понял, что не дотянет друга, не выполнит его последнего желания.
– Не судьба, Володя! – выкрикнул он, чувствуя, как тот оседает.
Сделал последнюю попытку удержать тело – не получилось. Мелькнула торопливая мысль, что все это – сон, и хорошо бы проснуть-ся. И тут же услышал грохот: падая, они опрокинули таз с поминальными лепешками…
На шум из комнат выскочили родственники.
На полу лежал покойник, вытянувшись и скрестив на груди руки. Рядом с ним в неудобной позе застыл Васька.
Гидра закричала. Виталик растерянно прислонился к косяку. Мил-ка опустилась на корточки. Сперва оправила брату китель. Затем при-слонила ухо к Васькиной груди.
И он, холодея, забеспокоился: как же теперь с Володиной занач-кой? Кто передаст деньги Бэлкиному сыну и Лизавете? Кто закажет па-нихиду?..
Тут перед ним выросло и все заслонило видение: луг с ромашка-ми, молодая и русокосая его невеста Милка в желтом сарафане, и стре-кочут-стрекочут кузнечики…
С того луга донесся Милкин голос:
– Кажись, мой бедный Унитаз тоже Богу душу отдал.
“Значит, покойники и взаправду все видят и слышат”, – подумал он.
И успокоился.

Теплов Юрий Дмитриевич
Тел.: дом. 172-52-81, раб. 974-73-83 (доб. 16-06)

0 Comments

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.