из цикла «Сумбур»

* * *
За кадром рассмеяться? Без проблем!
Я смех беспечный пригоршнями ем:
Смеюсь на зло и на здоровье всем —
Во мне давно признали клоунессу.

Но в угол ночью простыня забита,
Опять идет беззвучная коррида —
Подушку мочит спелая обида
И темнота по ней справляет мессу.

От смеха до бессмертия лишь шаг.
Других ли загадать доступных благ,
Когда тепло и беззащитно так
Смеется черноокая блудница?

Иди. Не поворачивайся. Вслед
Тебе отправлю горсть цветных монет,
Чтоб откупиться мог. А может, нет?
Тебе решать — молиться ли, напиться…

Я сильная и все переживу.
Послышалось, тебя я не зову.
И не люблю — во сне ли, наяву,
Как никого, пожалуй, не любила.

Я рассмеюсь. Продамся. Без следа —
Не слезы льются — спелая вода,
И вся касыда, впрочем, ерунда —
Я Клоунесса, Музу же — на мыло.

* * *

Смешно, о, Боже! Как в пятнадцать лет
Готова плакать и мечтать о встрече…
Ты свел с ума мой ласковый брюнет
В тот так внезапно наступивший вечер:

Шептали губы нежные слова,
Морской прибой им вдохновенно вторил…
От страсти закружилась голова,
Я растворилась меж тобой и морем…

И спутать ласку волн и ласку губ
Твоих мне было так легко и трудно.
Как медленно мы шли с тобой ко дну…
Как сладко, нежно, страстно, беспробудно…

Возьми, мой дерзкий! Отдаюсь душой!
Увы, нас разлучат лучи рассвета.
И пусть мне никогда не быть с тобой,
Но навсегда запомню это лето.

* * *

От любви до страха меньше шага,
От любви до страха не ходи.
Он неряха — месяц-забияка —
Хмель сирени майской на груди.

Лунный серп — ехидная задира,
За ночь разорвал мне вклочья тюль.
В мае сотворю себе кумира:
Пьян июнем, томен как июль…

Я от мая маятником маюсь,
От весенних запахов хмельна —
Я в твоих объятьях раствораюсь —
Просыпаюсь — рядом спит Луна.

От любви до страха — я не в силах —
Меньше шага трудно не пройти.
я опять запуталась в кумирах
И стою на злом перепутьи…

Раствори меня в пустом бокале
И испей бредово-томных благ,
Чтобы звезды нам с небес мигали,
Чтоб до страха мне не сделать шаг.

* * *

В затылок дышит нелюбовь…
Мне непривычно
Когда не закипает кровь
До «неприлично»,
Когда мне сбивчивость утех
Не рвет дыхания,
Когда трескуч и резок смех
И нет желания…
Когда не хочется дышать
Вторым дыханием,
Тебе не хочется мешать
Неприставанием,
Когда на мысли о «люблю»
Всплывает — «мама…»
Когда домой не тороплюсь,
Не жду упрямо
Твоих касаний. Когда сны
Не о тебе… И
Когда до следующей весны
Не две недели…

* * *
Меня не сожжешь ты до тла,
Тебе помешает метла
И ступа с крылами,
И сердце с мечтами,
И совесть, что странно мала…

Безумец играл на трубе
И спал голышом на траве…
Еще он был синим,
И пах керосином,
И жил он в моей голове.

Один молодой виртуоз
Поймал свое счастье за нос.
И думал фривольно,
Что счастью не больно,
Но счастье, чихнув, сорвалось…

* * *

Сквозь форточку дождем весна мне в душу плюнула…
Я не устала от тебя. Я передумала…

Весна мне пятки холодит и пахнет свежестью.
И я – не плачу, не смеюсь – борюсь с невежеством.

Ты мне не муж и не жених, любимый вроде бы…
И друг по другу холодны не по погоде мы…

И что с того – весна ли, жизнь? Одна инстанция –
Психушка плачет по таким, как мы. Засранцы мы.

Друг другу нервы, как дантист обломки дергаем,
Пестрят фантазии роддомами и моргами,

И я давно уже сквозь форточку хихикаю –
Полны карманы фантиками с фигами…

С тобою, хочешь, поделюсь? Хоть и уродина?
Не передумала я… Так… Устала, вроде бы…

* * *

Темнеет за окном. Сквозь ночь идет
Не август ли особой августейшей?
Идет так чинно — выпятив живот,
С Луной вертлявой — неразлучной гейшей.

Сквозь окна видит женщин у зеркал
И им смеется толстыми губами,
Швыряя в стекла дождевой бокал
И брызги вытирая рукавами.

Заигрывая шлепает Луну
По круглому, бледнеющему лону
И подлетает к моему окну,
Врываясь внутрь невообразимым стоном.

Захлопнув раму, валит на постель
И начинает изменяться в лицах —
В упор стреляет шквалом новостей
Ночей июньских заказной убийца.

Смеется моим слезам на щеках:
«Что может быть короче белоночья?
Оно ушло! А я стою в дверях,
Впусти меня!» — и раздирает вклочья…

Я, умирая, выхожу из сна…
Вне рифмы… Мне простят такую малость?
Здесь осенью сменяется весна…
Что август — это ты — мне показалось.

* * *

Ты знаешь, здесь все так же, как у нас…
В ночи усталой так же день угас
И звезды шепчут отголоски фраз…
И так же сердце ноет и тоскует.

Цикады? Их заменит шум машин.
Объятья волн? Занудным и большим.
И солнца свет стал злобным и чужим,
О, Боже! Как к тебе назад хочу я!

Я ковыряю ракушки в песке,
Зеваю волнам в такт в немой тоске —
Мне с пирса в воду — в море по доске,
И мокрой ватой плавают медузы…

И подгребая левой, на спине,
Я опускаюсь в море на волне,
Мигая однокашнице-Луне
Жую бесцельно дыни и арбузы.

А сплюнув с пирса в изумрудный плен
Я Афродите добавляю пен,
Чтоб стан ее был строен и нетлен…
Ты знаешь, что в «Плейбое» есть сочнее.

Ты знаешь, здесь все так же, только вот
Твоих объятий мне не достает…
Хочу назад. В застой сырых болот.
К тебе. Без всяких слов и предпочтений.

* * *

Стеклянной балериной овладел
Смешной и беззаботный лгун Петрушка.
Души прозрачность ниточкой продел
В покорных жестов игляное ушко.

Он днем смешил народ, лукавил люд
И упивался значимостью взгляда.
По ярмаркам шептали там и тут:
«Петрушка выступает? Вот отрада!»

А вечером усталый Кукловод
Снимал его с руки и клал на отдых.
Тот — к балерине. Иль наоборот —
Она к нему. Полна предчувствий модных

Коснется лба любимого: «Скажи,
Мой милый, чем ты опечален?»
А сердце жгут тугие миражи:
Не первороден, не первоначален

Тот грех, которым девушка полна
Была в предчувствии свиданий.
Любила: Колобродила: Ждала:
И робко утиралась с подаяний:

Он приходил и шумно поглощал
Прозрачную и искреннюю душу.
Петрушка ничего не обещал.
Он так привык. Он был любим и нужен.

А после, ночью, он послушно спал —
Не в ящике с игрушками, в объятьях
Стеклянной. Ее локон собирал
Значения неведомых проклятий,

Которые во сне произносил
Любимый и заносчивый Петрушка.
Он был любим. Он был чертовски мил.
Он целовал то в плечико, то в ушко:

Но Кукловод состарился и сдох…