дЕВОЧКА


дЕВОЧКА

Рассказы, Проза
девочка

— Посвящается Светлане (художнице и другу) — доброй и отзывчивой девушке, волею судеб передвигающейся с трудом…
___________________________________________

— Обычный солнечный день, а солнце как печет, — говорил человек с упрямым широким лбом. Это был плотный мужчина в пике сил, лет сорока, одетый по-деловому – скромно и очень опрятно. Штатный менеджер, случайно оказавшийся в уличном бистро — чтобы убить время до важной встречи за чашкой кофе, мог бы выглядеть именно так.
— Апрель нынче хороший, — сказал хозяин забегаловки, протирая посуду полотенцем. Рюмки из-под его рук выходили девственно чистыми и ложились красивыми рядами.
— Вам нравится? Жара ужасная, — посетитель вынул платок и вытер вспотевшие виски.
— Так вы бы сняли пиджак – как никак стало бы легче.
— Ну, еще чего, — лениво пробормотал тот, — меня ждут люди…
— Шляпа, — проговорил с добродушной улыбкой хозяин.
— Что – шляпа?
— У вас хорошая шляпа, отлично сидит на вас. Моей жене очень нравятся шляпы, она их обожает. Да что там — просто помешана на них. И ни одна не идет мне — представьте только себе. Целый гардероб новых мужских шляп! Утром каждого дня она надевает одну из них на меня и заставляет идти в таком виде на работу. Это такое мучение — носить их, ведь я точно знаю, что шляпы мне совсем не идут.
Посетитель посмотрел на трактирщика долгим взглядом. Было в этом взгляде что-то от человека, не понимающего ничьих страданий, кроме собственных. Он скользнул по быстрым рукам хозяина, по замасленному фартуку, остановился на кепи хозяина с копной выбивающихся волос.
— Мне больше нравятся банданы, – сказал он, не сводя глаз с кепи хозяина заведения.
— Так вы считаете, что какой-то кусок ткани может быть подходящим заменителем? По мне так любой головной убор так же нелеп всякому, как фартук — кенгуру.
Взгляд посетителя снова поднялся вверх по фигуре в фартуке. Утомленные духотой губы сложились в ироничной ухмылке – он хотел что-то сказать.
— Ничего не может быть лучше непокрытой головы, — добродушно констатировал мастер кухни, отрывая взгляд от тарелок. Глаза у него были озорные, но старые.
Посетитель отвел взгляд – ему стало скучно.
Во дворе остановился пыльный грузовик. Из автомобиля вышли двое: молодой мужчина в элегантном сером костюме и девочка лет десяти — одиннадцати, судя по всему дочь. В солнечных лучах ослепительно блеснула белоснежная рубашка мужчины, девочка же казалась самой обыкновенной.
— Мои постоянные посетители, — кивнул хозяин кафе.
— Не густо у вас с клиентами.

Звякнул колокольчик и стеклянные непрозрачные двери резко распахнулись настежь и громко ударились ручками о стену…

…Вспыхнула ли лампочка, разгорелся ли огонь ярче – что-то случилось? Разорвалась ли где-то бомба, родилась новая любовь? Взметнулась в музее пыль до потолка – там, что через дорогу, переулок направо, посыпались книги с полок в библиотеке на Пушкинской, удерживаемые беспомощной пожилой женщиной, трещинами пошли стаканы и тарелки в столовой для Бедных — что-то случилось…

От неожиданного грохота посетитель вздрогнул всем телом, чашка в руке подпрыгнула, кофе белым молоком полился на брюки. Мелко дрожал дверной колокольчик, а из двери дохнуло холодом зимнего одиночества.
— Южный ветер, — сказал хозяин кафе, закрывая дверь, — наверное, море опять выкинуло на берег останки моряков прошлого.
— Каких моряков? — удивился посетитель.
— Точно не знаю, наверное, английских. Я так полагаю.
Он вернулся с ведерком теплой воды и участливо протянул посетителю салфетку, когда колокольчики зазвенели и дверь отворилась снова.
В дверном проеме появилась тихая пара.
— Здравствуйте, — прошелестели их голоса.
— И вам того же, — ответил веселый трактирщик.
Как два призрака они вошли с широко распахнутыми после яркого солнца глазами. Осторожно осматриваясь, прошествовали в зал и сели у окна, подальше от чужих взглядов.
Мужчина производил благородное впечатление и был необыкновенно красив. От него словно исходило неслышимое благоухание, даже на таком расстоянии – тонкое, как аромат моря в жаркую погоду. Рассеянный взгляд миндальных глаз, нежные губы и бледное лицо апостола излучали бесконечную умиротворенность и благополучие. Отрешенность от бед внешнего мира возвышало, делало его — человека из плоти и крови — невесомым, как пух. Он вбирал в себя все внимание окружающих, а вглядывавшихся в его черты заставлял искать признаки того идеального человека, которого те мечтали найти. Одежды его были свежи и чисты, а рубашка выделялась безукоризненной белизной.
Дочь, в противоположность отцу, была самой обыкновенной.
— Как поживает ваша жена? — спросила она.
— Моя жена, — взбодрился хозяин заведения, — она, как всегда, помешана на одежде. Такого количества одежды, что есть у нее, вряд ли вы увидите где-то еще. Она и сейчас наверняка сидит с рассеянным выражением лица – и не первый час! — возле огромного зеркала в спальне, рядом со стеллажом-вешалкой, не зная, с какой блузы начать…
Девочка то ли засмеялась, то ли неловко хмыкнула.
— Она всегда была неумелой красавицей. С тех давних времен, — взгляд трактирщика стал мечтательным, а мысли неслись волнами воспоминаний. Он совсем ни к кому не обращался, целиком отдаваясь этим плавным течениям, — когда она стала пленницей прекрасного. И произошло это не сразу, а лишь с момента, как она вышла в свет. Но шло время, она располнела и подурнела — зеркала забрали ее молодость. Даже пропала любовь смеяться громко: все, что ей теперь дано — лишь смотреться в зеркала, печалясь об ушедшей молодости.
— Она так любила смеяться? – спросила девочка.
— Так — любила только она. Но что-то пропало после огромных зеркал в спальне, – в голосе мужчины звучала тоска, — не вздумай и ты провести жизнь возле них!- сказал он девочке так, словно бы та понимала, о чем он.
Посетитель, до сих пор вытиравший брюки, порадовался, что рядом не было его жены: во-первых, не хотел бы он услышать ее подавленный вздох восхищения при виде изысканной элегантности отца девочки, во-вторых, она обязательно бы взорвалась при таком упоминании столь необходимых в жизни штучек, как зеркала, и попало бы при этом уж точно не этим странным типам, а ему, совершенно ни в чем не повинному.
— Унах, что закажите сегодня?
— Ничего особенного — только то, что тут написано, — девочка протянула трактирщику сложенный вчетверо истасканный лист.
— Унах? Что за имя такое! – ворчал за дальним столиком посетитель.
— Та-ак, — продолжал хозяин кафе, разворачивая бумагу, — ох уж эти каракули, милая! Пора бы тебе пожалеть мои глаза и уже начать писать разборчиво… большое спагетти с сыром, салат — что-нибудь придумаем, 2 кофе с молоком — я помню! – масло, хлеб и…что еще тут? — старик поднял свои по-детски озорные глаза, — шоколадное мороженое! Да, его нет в списке — от меня лично.
— А телевизор работает? – сказала девочка без тени благодарности, совершенно равнодушно, — Его можно включить?
— Конечно, какой канал хочешь?
— Какой есть.
— Резонно. Сейчас будет.
Отец девочки между тем не проронил ни слова, безучастно уставившись перед собой. Он был словно погружен в свои мысли, настолько глубокие и сложные, что его прекрасное лицо приняло напряженный и глубокомысленный вид, подобное лицу Давида со скульптуры Бернини времен барокко.
В кафе заверещали невидимые сверчки — заработал телевизор: словно бы ветер впустил нового посетителя, шумного, пьяного с восторга от самого себя. Плазменное полотно экрана, расположенное практически над барной стойкой, зашлось блеклыми картинками – шли новости.
Спагетти парочка ела с одной тарелки, молча макая в соль помидоры.
Посетитель еще подумал — что за странные люди. По большому счету ему было совершенно все равно на них — он смотрел на экран телевизора, пока за серой паутиной костюмов политиков ему не стала мерещиться печальная жена трактирщика. Окружала ее та же обстановка спальни, только в руках она теперь держала не блузу, а бриллиантовое колье. Ему виделось, как прижав украшение к груди, огромными грустными глазами вглядывалась она в зеркало, столь пристально, словно за зеркалом был не он – посетитель, а ее новый образ, яркий, как ушедшая молодость — без признаков увядшей кожи и даровым восхищением окружающих.
Посетитель потряс головой, но наваждение не уходило. Сидящая в темной спальне женщина оставалась фоном депутатскому заседанию, немного искаженная, но все такая же печальная. Можно было подумать, что она сидит по ту сторону экрана, с удивлением разглядывая кафе.
— “Они забрали ее молодость”- сами собой вырвались слова хозяина кафе.

Окончание репортажа стало настоящим облегчением, на его фоне даже начавшийся выпуск о стихийных бедствиях казался радостным.
Безумства природы минувшей ночью выразились в виде ураганов и безудержных землетрясений. Огромная ветвистая трещина, взявшая начало от Корякского нагорья, коверкая поверхность земли и неся разрушения, протянулась до самого японского острова Хонсю. Картины разрушений заполонили экран. На улицах стояли люди, оставшиеся без крова над головой: женщины с мисками, полными корма для скотины — постоянно оглядывающиеся и на вопрос репортера “почему корм?” растерянно разводящие руками, мужчины с недобритыми лицами и беспокойными глазами, роженицы, не успевшие разродиться, матери с руками, перепачканными тестом — те, кто хотел испечь праздничные пироги к субботнему вечеру и не успели. Все сетовали на отсутствие теплой одежды, на малокровие у старшенького, на брата–пропойцу, на ячмень в глазу, на узкие подоконники, на которые невозможно поставить горшки с цветами. На вопрос – где же вы жить-то будете? — с наивным простодушием отвечали – справимся как-нибудь, ты погляди лучше, какая у нас хорошая взошла рассада на днях, или — ты случаем не врач? — посмотрел бы на соседского сынишку, полгодика всего мальчику, зубки режутся, мучается бедняга.
Камера поочередно выхватывала то новые постройки, возводимые тут же мужчинами поселка, примитивные, но добротные – годные для проживания на первых порах, то выступающую между развалин поселковой пекарни траву, то взбудораженное лицо репортера, соскучившегося по настоящей работе. Захлебываясь словами, он рассказывал о последствиях стихии, словно бы вел репортаж не с места разрушений, а с увлекательного футбольного состязания. С непреклонной убежденностью он утверждал, что мощность толчков составляла никак не меньше 9 баллов по шкале Рихтера, пока детский возглас не перекрыл звук его голоса из динамика и возглас этот, безусловно, принадлежал девочке из зала кафе:

— Вовсе не так, при девяти баллах здания разрушаются полностью!

Посетитель перестал есть и уставился на девочку.
Его удивила не столько фраза девочки, а тот непререкаемый тон, с каким она ее произнесла. Серьезные глаза девочки, по-взрослому серьезный тон… Могло ли такое быть, чтобы девчушка — самое большее лет двенадцати — могла знать, как и при каких обстоятельствах разрушается здание и говорить об этом с такой уверенностью? Она показалась ему маленькой старушкой с девичьим телом, причем настолько, что он даже засомневался — девочка ли это вообще.
Посетитель снова потряс головой – опять наваждение? Парочка, как ни в чем не бывало, продолжала поглощать свое спагетти.
— Ей всего-то десять лет, а какая умница, — донеслись до посетителя слова трактирщика. Он приближался к посетителю, высоко держа в руках поднос с кофе на молоке и кусочками сахара, с удовольствием поставил чашку с кофе, отдельно – блюдце с кусочками сахара, подогретый хлеб — всё поставил совсем близко, чтобы удобно было взяться, неспешно вынул салфетку.
— Да, в наше время дети необыкновенно развиты, — сказал посетитель.
— Необыкновенно, вы это точно подметили…

Они уже собирались порадовать себя десертом, когда черный порыв ветра застал всех врасплох. Он был силен настолько, что задрожали массивные стекла здания, а придорожная пыль зашевелилась и ожила, обретя все свойственные живому существу части тела. Одним прыжком хозяин кафе оказался у дверей, не позволяя им своевольно распахнуться.
— Ничего себе, — только и вымолвил он, задвигая защелку.
Однако ветер не думал угомоняться: до конца не осознав своего могущества и свободолюбивого естества, он только забавлялся, как ребенок. Пока еще наносила его невидимая рука на окнах пыльные слова на неведомых языках и странные рисунки, изображающие неизбывную тоску первых поселенцев, еще не утихли предупредительные штормовые костры, зажженные с вечера на всех концах поселка, а люди не бегали по улицам в поисках укрытия.
Это был молодой ветер, еще не искушенный буйством разрушения, но именно в молодости бывает заключена непредсказуемость — игра его была лишь одним мгновением.
Он легко набирал высоту, взывая к мечтам давно умерших, он резко спускался вниз, приглашая прародителей танцев вспомнить начало всех начал, он пробовал на зуб новые испытания: обогнать на спор солнечный свет, сломать ветви самого большого дерева на мельчайшие сочленения, вскружить голову пьяной пыли… Дух еще не был отягощен местью людям, а прошлые грехи не превратили его силу в тяжелый свинец. Бывалые из людей говорили с умным видом — вот если бы он нашел свое лекарство успокоения, он же летал над полями с взошедшей гречихой, летал над полями с люцерной, забываясь, и не находил ни покоя, ни воодушевления, ни понимания. Люди пугались, когда он подражал их голосам, а животные разбегались в разные стороны, едва учуяв его запах. Радости его сменялись гневом так стремительно, как сменяются кавалеры в голове хорошенькой девушки, а слава о его необузданном нраве распространялись теми самыми простыми женщинами поселка, у которых всегда находились ответы на все вопросы мира.
Не в силах выносить дальнейшего страдания одиночеством, метался он в поисках искупления по тихим улицам, набредал на одинокие дома, скребся в закрытые окна, вставал на дыбы, пытаясь походить на великие бури из глубин памяти старожилов, подчинял себе волю неодушевленных предметов и по собственному желанию оживлял пыль, любимую из своих подруг — все было тщетно.
Таким — снедаемым жаждой общения и страхами отчуждения, грязным и очумелым — и видели его наши посетители из окон кафе: игры его вызывали у них лишь один животный страх и напоминали о возможном безумии одной из самых неугомонных стихий природы. Хлестал он свирепо и отчаянно, обращая в энергию многие дни бдения и жестокого томления. Странствия сделали его неутомимым, а магия свободы придала неимоверную силу: стекла дрожали мелкой дрожью, а стоящие у витрины кафе плакаты теряли свою невозмутимость и трепетали с каждым шквалом, как молодые листья. Посетитель даже взялся двумя руками за поля своей шляпы, словно бы она могла улететь.
Пыль — эта старая женщина с длинными руками — обволокла собой здание, в окнах почернело и настала тьма без ночи. Она была настолько густой, что солнце померкло и погрузилось в пустоту забвения, лишь изредка нерешительно просвечивая через густую серую завесу…

Все стихло ровно через 3 минуты — столько показывало застывшее время на руке посетителя. Наверное, столько и нужно, когда решается важное на свете — все остальное лишь видимость.
И словно ничего не случилось: по-прежнему ярко светило солнце, люди сидели за столиками, трактирщик смахивал со стола крошки — лишь громкий стук сердца выдавал пережитое. Это было время всеобщего забытья — так скажут они позже. Стало так светло, что о происшедшем напоминали лишь горки пыли с внешней стороны рамы. Ветер завывал уже где-то далеко: в поиске новых путей спасения от одиночества или, возможно, используя свой последний шанс на примирение с людьми.
Все бы ничего, но до посетителя тут дошло, что девочка теперь сидит за столиком одна — мужчины с лицом как у ангела и безразличным взглядом нигде не было.
Посетитель кашлянул в замешательстве.
Но вот девочка спрыгнула со стула и исчезла под столом. Мужчине пришлось перегнуться под столешницу, чтобы сквозь частокол ножек увидеть — они были там оба, отец и дочь.
Отец девочки сидел прямо на полу, распластав ноги в стороны. У него по-прежнему был отсутствующий взгляд и та же мужественная осанка статуи, но он был напуган до смерти и из-за всех сил сдерживался, чтобы не расплакаться. Это нисколько не смущало девочку — она держала его за руку и что-то без умолку говорила. Было слышно ее суетливое ворчание — похоже она корила его, мягко, как ребенка и с какой-то особой заботой пыталась заставить подняться на ноги. Мужчина сопротивлялся, но девочка упрямо тянула его руку своей тонкой ручкой, все же подняла с пола и усадила на стул.
Рубашка его была смята, а костюм походил на свалявшуюся ветошь, но удивило посетителя другое: девочка, которая стоя была не больше сидящего отца, поправив воротник его рубашки, вдруг развела в стороны руки, раскрыв объятья.
С полными слез глазами отец подался всем телом навстречу, обнял дочь и всхлипнул.
— Он сущий ребенок, — прозвучал рядом голос трактирщика.
— Кто?- удивился посетитель.
— Ее отец.
Посетитель не знал, что и сказать. Он смотрел на беспомощного мужчину, похожего на большой куль с мукой, на то, как доверительно он прижался к девочке и не мог остановиться на мысли, что давно крутилась в голове.

— Да у него же совершенно нет ума, — растерянно сказал посетитель.
— Это так, — с пугающим спокойствием ответил хозяин кафе, невозмутимо вытирая стол.
Совершенно сбитый с толку посетитель смотрел на прекрасное лицо отца девочки — без единого изъяна, на профиль, полный мужества, безупречно большие глаза… Он видел их одинаково большие рты и подумал, что пожалуй все их внешнее сходство обходится одним этим.
— Как же они живут?
— О, да вы еще не видели, как ловко она судачит с женщинами в хозяйственной лавке или как тонко разбирается в порошках и снадобьях. Или даже просто торгуется на рынке ради мелочи — ведь они живут на одну пенсию. Сама водит грузовик, сама платит по счетам, ухаживает за цветами в доме…
— Водит грузовик?
— Вы разве не заметили? Это она приехала на том грузовичке, что стоит во дворе. Это еще что — вы только попробуйте “подрезать” ее на дороге! — засмеялся трактирщик.
Словно в доказательство слов хозяина кафе девочка попросила счет. Рассчитывалась она старой пожелтевшей купюрой, заранее приготовленной, и тщательно пересчитала сдачу. Потом засунула бумажник сидящему отцу в задний карман брюк, оттопырив его — выглядело все это забавно.
— Как же она так живет?
— Она всем довольна, ей вполне хватает родительского тепла.
— Вы серьезно?
— Еще спрашиваете! Вы видите, как ухожен ее отец?
— Да, — посетитель видел, как девочка поправляет белоснежную рубашку и какое это приносит ей удовольствие.
Он подумал еще: она счастливая – ведь она никогда не испытывала горьких слез отчаяния миллионов тех девочек, кто вырос без тепла отцовских объятий…

Солнце было в самом зените, когда парочка закончила обедать – на их лицах появилось выражение удовлетворенности и виноватого смущения: будто стыдились, что съели так много.
Они сошли с крыльца — самый красивый мужчина на земле и его терпеливая дочь — бесшумно, едва ступая на пол, и лучи солнца ярко осветили их призрачные фигуры. Невзрачное лицо девочки сжалось на ярком свету, но на прощание она обернулась и, ослепленная, с настоящим женским сочувствием незаметно кивнула образу жены трактирщика: — привет, мол, всем. Та ответила ей печальным взглядом смотрящих в зеркало глаз, руки ее по-прежнему сжимали колье.
Их пыльный грузовик, надрывая больное сердце, с трудом завелся — мотор работал нехотя и задыхался, как усталый астматик. Но все же когда набрал обороты, автомобиль лихо взревел. Они развернулись и уже мчались, вспахивая пыльные волны на гладком сером ковре, уложенным для них ветром…

— У нее есть дар — с улыбкой блаженного сказал старый трактирщик. Он до блеска вытер очередной стол — теперь можно было смотреться в него, как в зеркало. — Она умеет на полном ходу открывать бутылки с водой и кормить его с рук. Ещё она раз в неделю продлевает жизнь паралитикам и за банку молока снимает у тетушек мигрень. Чем не чудо?
— Угу, — ответил посетитель, удобнее усаживаясь в кресле.

Был обычный солнечный день. Вкусно пахло пончиками, было тепло и уютно.
Ему снова хотелось есть.

6 июля 2007 г.

Добавить комментарий

дЕВОЧКА

Рассказы, Проза
девочка

— Посвящается Светлане (художнице и другу) — доброй и отзывчивой девушке, волею судеб передвигающейся с трудом…
___________________________________________

— Обычный солнечный день, а солнце как печет, — говорил человек с упрямым широким лбом. Это был плотный мужчина в пике сил, лет сорока, одетый по-деловому – скромно и очень опрятно. Штатный менеджер, случайно оказавшийся в уличном бистро — чтобы убить время до важной встречи за чашкой кофе, мог бы выглядеть именно так.
— Апрель нынче хороший, — сказал хозяин забегаловки, протирая посуду полотенцем. Рюмки из-под его рук выходили девственно чистыми и ложились красивыми рядами.
— Вам нравится? Жара ужасная, — посетитель вынул платок и вытер вспотевшие виски.
— Так вы бы сняли пиджак – как никак стало бы легче.
— Ну, еще чего, — лениво пробормотал тот, — меня ждут люди…
— Шляпа, — проговорил с добродушной улыбкой хозяин.
— Что – шляпа?
— У вас хорошая шляпа, отлично сидит на вас. Моей жене очень нравятся шляпы, она их обожает. Да что там — просто помешана на них. И ни одна не идет мне — представьте только себе. Целый гардероб новых мужских шляп! Утром каждого дня она надевает одну из них на меня и заставляет идти в таком виде на работу. Это такое мучение — носить их, ведь я точно знаю, что шляпы мне совсем не идут.
Посетитель посмотрел на трактирщика долгим взглядом. Было в этом взгляде что-то от человека, не понимающего ничьих страданий, кроме собственных. Он скользнул по быстрым рукам хозяина, по замасленному фартуку, остановился на кепи хозяина с копной выбивающихся волос.
— Мне больше нравятся банданы, – сказал он, не сводя глаз с кепи хозяина заведения.
— Так вы считаете, что какой-то кусок ткани может быть подходящим заменителем? По мне так любой головной убор так же нелеп всякому, как фартук — кенгуру.
Взгляд посетителя снова поднялся вверх по фигуре в фартуке. Утомленные духотой губы сложились в ироничной ухмылке – он хотел что-то сказать.
— Ничего не может быть лучше непокрытой головы, — добродушно констатировал мастер кухни, отрывая взгляд от тарелок. Глаза у него были озорные, но старые.
Посетитель отвел взгляд – ему стало скучно.
Во дворе остановился пыльный грузовик. Из автомобиля вышли двое: молодой мужчина в элегантном сером костюме и девочка лет десяти — одиннадцати, судя по всему дочь. В солнечных лучах ослепительно блеснула белоснежная рубашка мужчины, девочка же казалась самой обыкновенной.
— Мои постоянные посетители, — кивнул хозяин кафе.
— Не густо у вас с клиентами.

Звякнул колокольчик и стеклянные непрозрачные двери резко распахнулись настежь и громко ударились ручками о стену…

…Вспыхнула ли лампочка, разгорелся ли огонь ярче – что-то случилось? Разорвалась ли где-то бомба, родилась новая любовь? Взметнулась в музее пыль до потолка – там, что через дорогу, переулок направо, посыпались книги с полок в библиотеке на Пушкинской, удерживаемые беспомощной пожилой женщиной, трещинами пошли стаканы и тарелки в столовой для Бедных — что-то случилось…

От неожиданного грохота посетитель вздрогнул всем телом, чашка в руке подпрыгнула, кофе белым молоком полился на брюки. Мелко дрожал дверной колокольчик, а из двери дохнуло холодом зимнего одиночества.
— Южный ветер, — сказал хозяин кафе, закрывая дверь, — наверное, море опять выкинуло на берег останки моряков прошлого.
— Каких моряков? — удивился посетитель.
— Точно не знаю, наверное, английских. Я так полагаю.
Он вернулся с ведерком теплой воды и участливо протянул посетителю салфетку, когда колокольчики зазвенели и дверь отворилась снова.
В дверном проеме появилась тихая пара.
— Здравствуйте, — прошелестели их голоса.
— И вам того же, — ответил веселый трактирщик.
Как два призрака они вошли с широко распахнутыми после яркого солнца глазами. Осторожно осматриваясь, прошествовали в зал и сели у окна, подальше от чужих взглядов.
Мужчина производил благородное впечатление и был необыкновенно красив. От него словно исходило неслышимое благоухание, даже на таком расстоянии – тонкое, как аромат моря в жаркую погоду. Рассеянный взгляд миндальных глаз, нежные губы и бледное лицо апостола излучали бесконечную умиротворенность и благополучие. Отрешенность от бед внешнего мира возвышало, делало его — человека из плоти и крови — невесомым, как пух. Он вбирал в себя все внимание окружающих, а вглядывавшихся в его черты заставлял искать признаки того идеального человека, которого те мечтали найти. Одежды его были свежи и чисты, а рубашка выделялась безукоризненной белизной.
Дочь, в противоположность отцу, была самой обыкновенной.
— Как поживает ваша жена? — спросила она.
— Моя жена, — взбодрился хозяин заведения, — она, как всегда, помешана на одежде. Такого количества одежды, что есть у нее, вряд ли вы увидите где-то еще. Она и сейчас наверняка сидит с рассеянным выражением лица – и не первый час! — возле огромного зеркала в спальне, рядом со стеллажом-вешалкой, не зная, с какой блузы начать…
Девочка то ли засмеялась, то ли неловко хмыкнула.
— Она всегда была неумелой красавицей. С тех давних времен, — взгляд трактирщика стал мечтательным, а мысли неслись волнами воспоминаний. Он совсем ни к кому не обращался, целиком отдаваясь этим плавным течениям, — когда она стала пленницей прекрасного. И произошло это не сразу, а лишь с момента, как она вышла в свет. Но шло время, она располнела и подурнела — зеркала забрали ее молодость. Даже пропала любовь смеяться громко: все, что ей теперь дано — лишь смотреться в зеркала, печалясь об ушедшей молодости.
— Она так любила смеяться? – спросила девочка.
— Так — любила только она. Но что-то пропало после огромных зеркал в спальне, – в голосе мужчины звучала тоска, — не вздумай и ты провести жизнь возле них!- сказал он девочке так, словно бы та понимала, о чем он.
Посетитель, до сих пор вытиравший брюки, порадовался, что рядом не было его жены: во-первых, не хотел бы он услышать ее подавленный вздох восхищения при виде изысканной элегантности отца девочки, во-вторых, она обязательно бы взорвалась при таком упоминании столь необходимых в жизни штучек, как зеркала, и попало бы при этом уж точно не этим странным типам, а ему, совершенно ни в чем не повинному.
— Унах, что закажите сегодня?
— Ничего особенного — только то, что тут написано, — девочка протянула трактирщику сложенный вчетверо истасканный лист.
— Унах? Что за имя такое! – ворчал за дальним столиком посетитель.
— Та-ак, — продолжал хозяин кафе, разворачивая бумагу, — ох уж эти каракули, милая! Пора бы тебе пожалеть мои глаза и уже начать писать разборчиво… большое спагетти с сыром, салат — что-нибудь придумаем, 2 кофе с молоком — я помню! – масло, хлеб и…что еще тут? — старик поднял свои по-детски озорные глаза, — шоколадное мороженое! Да, его нет в списке — от меня лично.
— А телевизор работает? – сказала девочка без тени благодарности, совершенно равнодушно, — Его можно включить?
— Конечно, какой канал хочешь?
— Какой есть.
— Резонно. Сейчас будет.
Отец девочки между тем не проронил ни слова, безучастно уставившись перед собой. Он был словно погружен в свои мысли, настолько глубокие и сложные, что его прекрасное лицо приняло напряженный и глубокомысленный вид, подобное лицу Давида со скульптуры Бернини времен барокко.
В кафе заверещали невидимые сверчки — заработал телевизор: словно бы ветер впустил нового посетителя, шумного, пьяного с восторга от самого себя. Плазменное полотно экрана, расположенное практически над барной стойкой, зашлось блеклыми картинками – шли новости.
Спагетти парочка ела с одной тарелки, молча макая в соль помидоры.
Посетитель еще подумал — что за странные люди. По большому счету ему было совершенно все равно на них — он смотрел на экран телевизора, пока за серой паутиной костюмов политиков ему не стала мерещиться печальная жена трактирщика. Окружала ее та же обстановка спальни, только в руках она теперь держала не блузу, а бриллиантовое колье. Ему виделось, как прижав украшение к груди, огромными грустными глазами вглядывалась она в зеркало, столь пристально, словно за зеркалом был не он – посетитель, а ее новый образ, яркий, как ушедшая молодость — без признаков увядшей кожи и даровым восхищением окружающих.
Посетитель потряс головой, но наваждение не уходило. Сидящая в темной спальне женщина оставалась фоном депутатскому заседанию, немного искаженная, но все такая же печальная. Можно было подумать, что она сидит по ту сторону экрана, с удивлением разглядывая кафе.
— “Они забрали ее молодость”- сами собой вырвались слова хозяина кафе.

Окончание репортажа стало настоящим облегчением, на его фоне даже начавшийся выпуск о стихийных бедствиях казался радостным.
Безумства природы минувшей ночью выразились в виде ураганов и безудержных землетрясений. Огромная ветвистая трещина, взявшая начало от Корякского нагорья, коверкая поверхность земли и неся разрушения, протянулась до самого японского острова Хонсю. Картины разрушений заполонили экран. На улицах стояли люди, оставшиеся без крова над головой: женщины с мисками, полными корма для скотины — постоянно оглядывающиеся и на вопрос репортера “почему корм?” растерянно разводящие руками, мужчины с недобритыми лицами и беспокойными глазами, роженицы, не успевшие разродиться, матери с руками, перепачканными тестом — те, кто хотел испечь праздничные пироги к субботнему вечеру и не успели. Все сетовали на отсутствие теплой одежды, на малокровие у старшенького, на брата–пропойцу, на ячмень в глазу, на узкие подоконники, на которые невозможно поставить горшки с цветами. На вопрос – где же вы жить-то будете? — с наивным простодушием отвечали – справимся как-нибудь, ты погляди лучше, какая у нас хорошая взошла рассада на днях, или — ты случаем не врач? — посмотрел бы на соседского сынишку, полгодика всего мальчику, зубки режутся, мучается бедняга.
Камера поочередно выхватывала то новые постройки, возводимые тут же мужчинами поселка, примитивные, но добротные – годные для проживания на первых порах, то выступающую между развалин поселковой пекарни траву, то взбудораженное лицо репортера, соскучившегося по настоящей работе. Захлебываясь словами, он рассказывал о последствиях стихии, словно бы вел репортаж не с места разрушений, а с увлекательного футбольного состязания. С непреклонной убежденностью он утверждал, что мощность толчков составляла никак не меньше 9 баллов по шкале Рихтера, пока детский возглас не перекрыл звук его голоса из динамика и возглас этот, безусловно, принадлежал девочке из зала кафе:

— Вовсе не так, при девяти баллах здания разрушаются полностью!

Посетитель перестал есть и уставился на девочку.
Его удивила не столько фраза девочки, а тот непререкаемый тон, с каким она ее произнесла. Серьезные глаза девочки, по-взрослому серьезный тон… Могло ли такое быть, чтобы девчушка — самое большее лет двенадцати — могла знать, как и при каких обстоятельствах разрушается здание и говорить об этом с такой уверенностью? Она показалась ему маленькой старушкой с девичьим телом, причем настолько, что он даже засомневался — девочка ли это вообще.
Посетитель снова потряс головой – опять наваждение? Парочка, как ни в чем не бывало, продолжала поглощать свое спагетти.
— Ей всего-то десять лет, а какая умница, — донеслись до посетителя слова трактирщика. Он приближался к посетителю, высоко держа в руках поднос с кофе на молоке и кусочками сахара, с удовольствием поставил чашку с кофе, отдельно – блюдце с кусочками сахара, подогретый хлеб — всё поставил совсем близко, чтобы удобно было взяться, неспешно вынул салфетку.
— Да, в наше время дети необыкновенно развиты, — сказал посетитель.
— Необыкновенно, вы это точно подметили…

Они уже собирались порадовать себя десертом, когда черный порыв ветра застал всех врасплох. Он был силен настолько, что задрожали массивные стекла здания, а придорожная пыль зашевелилась и ожила, обретя все свойственные живому существу части тела. Одним прыжком хозяин кафе оказался у дверей, не позволяя им своевольно распахнуться.
— Ничего себе, — только и вымолвил он, задвигая защелку.
Однако ветер не думал угомоняться: до конца не осознав своего могущества и свободолюбивого естества, он только забавлялся, как ребенок. Пока еще наносила его невидимая рука на окнах пыльные слова на неведомых языках и странные рисунки, изображающие неизбывную тоску первых поселенцев, еще не утихли предупредительные штормовые костры, зажженные с вечера на всех концах поселка, а люди не бегали по улицам в поисках укрытия.
Это был молодой ветер, еще не искушенный буйством разрушения, но именно в молодости бывает заключена непредсказуемость — игра его была лишь одним мгновением.
Он легко набирал высоту, взывая к мечтам давно умерших, он резко спускался вниз, приглашая прародителей танцев вспомнить начало всех начал, он пробовал на зуб новые испытания: обогнать на спор солнечный свет, сломать ветви самого большого дерева на мельчайшие сочленения, вскружить голову пьяной пыли… Дух еще не был отягощен местью людям, а прошлые грехи не превратили его силу в тяжелый свинец. Бывалые из людей говорили с умным видом — вот если бы он нашел свое лекарство успокоения, он же летал над полями с взошедшей гречихой, летал над полями с люцерной, забываясь, и не находил ни покоя, ни воодушевления, ни понимания. Люди пугались, когда он подражал их голосам, а животные разбегались в разные стороны, едва учуяв его запах. Радости его сменялись гневом так стремительно, как сменяются кавалеры в голове хорошенькой девушки, а слава о его необузданном нраве распространялись теми самыми простыми женщинами поселка, у которых всегда находились ответы на все вопросы мира.
Не в силах выносить дальнейшего страдания одиночеством, метался он в поисках искупления по тихим улицам, набредал на одинокие дома, скребся в закрытые окна, вставал на дыбы, пытаясь походить на великие бури из глубин памяти старожилов, подчинял себе волю неодушевленных предметов и по собственному желанию оживлял пыль, любимую из своих подруг — все было тщетно.
Таким — снедаемым жаждой общения и страхами отчуждения, грязным и очумелым — и видели его наши посетители из окон кафе: игры его вызывали у них лишь один животный страх и напоминали о возможном безумии одной из самых неугомонных стихий природы. Хлестал он свирепо и отчаянно, обращая в энергию многие дни бдения и жестокого томления. Странствия сделали его неутомимым, а магия свободы придала неимоверную силу: стекла дрожали мелкой дрожью, а стоящие у витрины кафе плакаты теряли свою невозмутимость и трепетали с каждым шквалом, как молодые листья. Посетитель даже взялся двумя руками за поля своей шляпы, словно бы она могла улететь.
Пыль — эта старая женщина с длинными руками — обволокла собой здание, в окнах почернело и настала тьма без ночи. Она была настолько густой, что солнце померкло и погрузилось в пустоту забвения, лишь изредка нерешительно просвечивая через густую серую завесу…

Все стихло ровно через 3 минуты — столько показывало застывшее время на руке посетителя. Наверное, столько и нужно, когда решается важное на свете — все остальное лишь видимость.
И словно ничего не случилось: по-прежнему ярко светило солнце, люди сидели за столиками, трактирщик смахивал со стола крошки — лишь громкий стук сердца выдавал пережитое. Это было время всеобщего забытья — так скажут они позже. Стало так светло, что о происшедшем напоминали лишь горки пыли с внешней стороны рамы. Ветер завывал уже где-то далеко: в поиске новых путей спасения от одиночества или, возможно, используя свой последний шанс на примирение с людьми.
Все бы ничего, но до посетителя тут дошло, что девочка теперь сидит за столиком одна — мужчины с лицом как у ангела и безразличным взглядом нигде не было.
Посетитель кашлянул в замешательстве.
Но вот девочка спрыгнула со стула и исчезла под столом. Мужчине пришлось перегнуться под столешницу, чтобы сквозь частокол ножек увидеть — они были там оба, отец и дочь.
Отец девочки сидел прямо на полу, распластав ноги в стороны. У него по-прежнему был отсутствующий взгляд и та же мужественная осанка статуи, но он был напуган до смерти и из-за всех сил сдерживался, чтобы не расплакаться. Это нисколько не смущало девочку — она держала его за руку и что-то без умолку говорила. Было слышно ее суетливое ворчание — похоже она корила его, мягко, как ребенка и с какой-то особой заботой пыталась заставить подняться на ноги. Мужчина сопротивлялся, но девочка упрямо тянула его руку своей тонкой ручкой, все же подняла с пола и усадила на стул.
Рубашка его была смята, а костюм походил на свалявшуюся ветошь, но удивило посетителя другое: девочка, которая стоя была не больше сидящего отца, поправив воротник его рубашки, вдруг развела в стороны руки, раскрыв объятья.
С полными слез глазами отец подался всем телом навстречу, обнял дочь и всхлипнул.
— Он сущий ребенок, — прозвучал рядом голос трактирщика.
— Кто?- удивился посетитель.
— Ее отец.
Посетитель не знал, что и сказать. Он смотрел на беспомощного мужчину, похожего на большой куль с мукой, на то, как доверительно он прижался к девочке и не мог остановиться на мысли, что давно крутилась в голове.

— Да у него же совершенно нет ума, — растерянно сказал посетитель.
— Это так, — с пугающим спокойствием ответил хозяин кафе, невозмутимо вытирая стол.
Совершенно сбитый с толку посетитель смотрел на прекрасное лицо отца девочки — без единого изъяна, на профиль, полный мужества, безупречно большие глаза… Он видел их одинаково большие рты и подумал, что пожалуй все их внешнее сходство обходится одним этим.
— Как же они живут?
— О, да вы еще не видели, как ловко она судачит с женщинами в хозяйственной лавке или как тонко разбирается в порошках и снадобьях. Или даже просто торгуется на рынке ради мелочи — ведь они живут на одну пенсию. Сама водит грузовик, сама платит по счетам, ухаживает за цветами в доме…
— Водит грузовик?
— Вы разве не заметили? Это она приехала на том грузовичке, что стоит во дворе. Это еще что — вы только попробуйте “подрезать” ее на дороге! — засмеялся трактирщик.
Словно в доказательство слов хозяина кафе девочка попросила счет. Рассчитывалась она старой пожелтевшей купюрой, заранее приготовленной, и тщательно пересчитала сдачу. Потом засунула бумажник сидящему отцу в задний карман брюк, оттопырив его — выглядело все это забавно.
— Как же она так живет?
— Она всем довольна, ей вполне хватает родительского тепла.
— Вы серьезно?
— Еще спрашиваете! Вы видите, как ухожен ее отец?
— Да, — посетитель видел, как девочка поправляет белоснежную рубашку и какое это приносит ей удовольствие.
Он подумал еще: она счастливая – ведь она никогда не испытывала горьких слез отчаяния миллионов тех девочек, кто вырос без тепла отцовских объятий…

Солнце было в самом зените, когда парочка закончила обедать – на их лицах появилось выражение удовлетворенности и виноватого смущения: будто стыдились, что съели так много.
Они сошли с крыльца — самый красивый мужчина на земле и его терпеливая дочь — бесшумно, едва ступая на пол, и лучи солнца ярко осветили их призрачные фигуры. Невзрачное лицо девочки сжалось на ярком свету, но на прощание она обернулась и, ослепленная, с настоящим женским сочувствием незаметно кивнула образу жены трактирщика: — привет, мол, всем. Та ответила ей печальным взглядом смотрящих в зеркало глаз, руки ее по-прежнему сжимали колье.
Их пыльный грузовик, надрывая больное сердце, с трудом завелся — мотор работал нехотя и задыхался, как усталый астматик. Но все же когда набрал обороты, автомобиль лихо взревел. Они развернулись и уже мчались, вспахивая пыльные волны на гладком сером ковре, уложенным для них ветром…

— У нее есть дар — с улыбкой блаженного сказал старый трактирщик. Он до блеска вытер очередной стол — теперь можно было смотреться в него, как в зеркало. — Она умеет на полном ходу открывать бутылки с водой и кормить его с рук. Ещё она раз в неделю продлевает жизнь паралитикам и за банку молока снимает у тетушек мигрень. Чем не чудо?
— Угу, — ответил посетитель, удобнее усаживаясь в кресле.

Был обычный солнечный день. Вкусно пахло пончиками, было тепло и уютно.
Ему снова хотелось есть.

6 июля 2007 г.

Добавить комментарий

дЕВОЧКА

— Посвящается Светлане, художнице и другу — доброй и отзывчивой девушке, волею судеб передвигающейся с трудом…
_______________________________________________

— Обычный солнечный день, а солнце как печет, — говорил человек с упрямым широким лбом. Это был плотный мужчина в пике сил, лет сорока, одетый по-деловому – скромно и очень опрятно. Штатный менеджер, случайно оказавшийся в уличном бистро — чтобы убить время до важной встречи за чашкой кофе, мог бы выглядеть именно так.
— Апрель нынче хороший, — сказал хозяин забегаловки, протирая посуду полотенцем. Рюмки из-под его рук выходили девственно чистыми и ложились красивыми рядами.
— Вам нравится? Жара ужасная, — посетитель вынул платок и вытер вспотевшие виски.
— Так вы бы сняли пиджак – как никак стало бы легче.
— Ну, еще чего, — лениво пробормотал тот, — меня ждут люди…
— Шляпа, — проговорил с добродушной улыбкой хозяин.
— Что – шляпа?
— У вас хорошая шляпа, отлично сидит на вас. Моей жене очень нравятся шляпы, она их обожает. Да что там — просто помешана на них. И ни одна не идет мне — представьте только себе. Целый гардероб новых мужских шляп! Утром каждого дня она надевает одну из них на меня и заставляет идти в таком виде на работу. Это такое мучение — носить их, ведь я точно знаю, что шляпы мне совсем не идут.
Посетитель посмотрел на трактирщика долгим взглядом. Было в этом взгляде что-то от человека, не понимающего ничьих страданий, кроме собственных. Он скользнул по быстрым рукам хозяина, по замасленному фартуку, остановился на кепи хозяина с копной выбивающихся волос.
— Мне больше нравятся банданы, – сказал он, не сводя глаз с кепи хозяина заведения.
— Так вы считаете, что какой-то кусок ткани может быть подходящим заменителем? По мне так любой головной убор так же нелеп всякому, как фартук — кенгуру.
Взгляд посетителя снова поднялся вверх по фигуре в фартуке. Утомленные духотой губы сложились в ироничной ухмылке – он хотел что-то сказать.
— Ничего не может быть лучше непокрытой головы, — добродушно констатировал мастер кухни, отрывая взгляд от тарелок. Глаза у него были озорные, но старые.
Посетитель отвел взгляд – ему стало скучно.
Во дворе остановился пыльный грузовик. Из автомобиля вышли двое: молодой мужчина в элегантном сером костюме и девочка лет десяти — одиннадцати, судя по всему дочь. В солнечных лучах ослепительно блеснула белоснежная рубашка мужчины, девочка же казалась самой обыкновенной.
— Мои постоянные посетители, — кивнул хозяин кафе.
— Не густо у вас с клиентами.

Звякнул колокольчик и стеклянные непрозрачные двери резко распахнулись настежь и громко ударились ручками о стену…

…Вспыхнула ли лампочка, разгорелся ли огонь ярче – что-то случилось? Разорвалась ли где-то бомба, родилась новая любовь? Взметнулась в музее пыль до потолка – там, что через дорогу, переулок направо, посыпались книги с полок в библиотеке на Пушкинской, удерживаемые беспомощной пожилой женщиной, трещинами пошли стаканы и тарелки в столовой для Бедных — что-то случилось…

От неожиданного грохота посетитель вздрогнул всем телом, чашка в руке подпрыгнула, кофе белым молоком полился на брюки. Мелко дрожал дверной колокольчик, а из двери дохнуло холодом зимнего одиночества.
— Южный ветер, — сказал хозяин кафе, закрывая дверь, — наверное, море опять выкинуло на берег останки моряков прошлого.
— Каких моряков? — удивился посетитель.
— Точно не знаю, наверное, английских. Я так полагаю.
Он вернулся с ведерком теплой воды и участливо протянул посетителю салфетку, когда колокольчики зазвенели и дверь отворилась снова.
В дверном проеме появилась тихая пара.
— Здравствуйте, — прошелестели их голоса.
— И вам того же, — ответил веселый трактирщик.
Как два призрака они вошли с широко распахнутыми после яркого солнца глазами. Осторожно осматриваясь, прошествовали в зал и сели у окна, подальше от чужих взглядов.
Мужчина производил благородное впечатление и был необыкновенно красив. От него словно исходило неслышимое благоухание, даже на таком расстоянии – тонкое, как аромат моря в жаркую погоду. Рассеянный взгляд миндальных глаз, нежные губы и бледное лицо апостола излучали бесконечную умиротворенность и благополучие. Отрешенность от бед внешнего мира возвышало, делало его — человека из плоти и крови — невесомым, как пух. Он вбирал в себя все внимание окружающих, а вглядывавшихся в его черты заставлял искать признаки того идеального человека, которого те мечтали найти. Одежды его были свежи и чисты, а рубашка выделялась безукоризненной белизной.
Дочь, в противоположность отцу, была самой обыкновенной.
— Как поживает ваша жена? — спросила она.
— Моя жена, — взбодрился хозяин заведения, — она, как всегда, помешана на одежде. Такого количества одежды, что есть у нее, вряд ли вы увидите где-то еще. Она и сейчас наверняка сидит с рассеянным выражением лица – и не первый час! — возле огромного зеркала в спальне, рядом со стеллажом-вешалкой, не зная, с какой блузы начать…
Девочка то ли засмеялась, то ли неловко хмыкнула.
— Она всегда была неумелой красавицей. С тех давних времен, — взгляд трактирщика стал мечтательным, а мысли неслись волнами воспоминаний. Он совсем ни к кому не обращался, целиком отдаваясь этим плавным течениям, — когда она стала пленницей прекрасного. И произошло это не сразу, а лишь с момента, как она вышла в свет. Но шло время, она располнела и подурнела — зеркала забрали ее молодость. Даже пропала любовь смеяться громко: все, что ей теперь дано — лишь смотреться в зеркала, печалясь об ушедшей молодости.
— Она так любила смеяться? – спросила девочка.
— Так — любила только она. Но что-то пропало после огромных зеркал в спальне, – в голосе мужчины звучала тоска, — не вздумай и ты провести жизнь возле них!- сказал он девочке так, словно бы та понимала, о чем он.
Посетитель, до сих пор вытиравший брюки, порадовался, что рядом не было его жены: во-первых, не хотел бы он услышать ее подавленный вздох восхищения при виде изысканной элегантности отца девочки, во-вторых, она обязательно бы взорвалась при таком упоминании столь необходимых в жизни штучек, как зеркала, и попало бы при этом уж точно не этим странным типам, а ему, совершенно ни в чем не повинному.
— Унах, что закажите сегодня?
— Ничего особенного — только то, что тут написано, — девочка протянула трактирщику сложенный вчетверо истасканный лист.
— Унах? Что за имя такое! – ворчал за дальним столиком посетитель.
— Та-ак, — продолжал хозяин кафе, разворачивая бумагу, — ох уж эти каракули, милая! Пора бы тебе пожалеть мои глаза и уже начать писать разборчиво… большое спагетти с сыром, салат — что-нибудь придумаем, 2 кофе с молоком — я помню! – масло, хлеб и…что еще тут? — старик поднял свои по-детски озорные глаза, — шоколадное мороженое! Да, его нет в списке — от меня лично.
— А телевизор работает? – сказала девочка без тени благодарности, совершенно равнодушно, — Его можно включить?
— Конечно, какой канал хочешь?
— Какой есть.
— Резонно. Сейчас будет.
Отец девочки между тем не проронил ни слова, безучастно уставившись перед собой. Он был словно погружен в свои мысли, настолько глубокие и сложные, что его прекрасное лицо приняло напряженный и глубокомысленный вид, подобное лицу Давида со скульптуры Бернини времен барокко.
В кафе заверещали невидимые сверчки — заработал телевизор: словно бы ветер впустил нового посетителя, шумного, пьяного с восторга от самого себя. Плазменное полотно экрана, расположенное практически над барной стойкой, зашлось блеклыми картинками – шли новости.
Спагетти парочка ела с одной тарелки, молча макая в соль помидоры.
Посетитель еще подумал — что за странные люди. По большому счету ему было совершенно все равно на них — он смотрел на экран телевизора, пока за серой паутиной костюмов политиков ему не стала мерещиться печальная жена трактирщика. Окружала ее та же обстановка спальни, только в руках она теперь держала не блузу, а бриллиантовое колье. Ему виделось, как прижав украшение к груди, огромными грустными глазами вглядывалась она в зеркало, столь пристально, словно за зеркалом был не он – посетитель, а ее новый образ, яркий, как ушедшая молодость — без признаков увядшей кожи и даровым восхищением окружающих.
Посетитель потряс головой, но наваждение не уходило. Сидящая в темной спальне женщина оставалась фоном депутатскому заседанию, немного искаженная, но все такая же печальная. Можно было подумать, что она сидит по ту сторону экрана, с удивлением разглядывая кафе.
— “Они забрали ее молодость”- сами собой вырвались слова хозяина кафе.

Окончание репортажа стало настоящим облегчением, на его фоне даже начавшийся выпуск о стихийных бедствиях казался радостным.
Безумства природы минувшей ночью выразились в виде ураганов и безудержных землетрясений. Огромная ветвистая трещина, взявшая начало от Корякского нагорья, коверкая поверхность земли и неся разрушения, протянулась до самого японского острова Хонсю. Картины разрушений заполонили экран. На улицах стояли люди, оставшиеся без крова над головой: женщины с мисками, полными корма для скотины — постоянно оглядывающиеся и на вопрос репортера “почему корм?” растерянно разводящие руками, мужчины с недобритыми лицами и беспокойными глазами, роженицы, не успевшие разродиться, матери с руками, перепачканными тестом — те, кто хотел испечь праздничные пироги к субботнему вечеру и не успели. Все сетовали на отсутствие теплой одежды, на малокровие у старшенького, на брата–пропойцу, на ячмень в глазу, на узкие подоконники, на которые невозможно поставить горшки с цветами. На вопрос – где же вы жить-то будете? — с наивным простодушием отвечали – справимся как-нибудь, ты погляди лучше, какая у нас хорошая взошла рассада на днях, или — ты случаем не врач? — посмотрел бы на соседского сынишку, полгодика всего мальчику, зубки режутся, мучается бедняга.
Камера поочередно выхватывала то новые постройки, возводимые тут же мужчинами поселка, примитивные, но добротные – годные для проживания на первых порах, то выступающую между развалин поселковой пекарни траву, то взбудораженное лицо репортера, соскучившегося по настоящей работе. Захлебываясь словами, он рассказывал о последствиях стихии, словно бы вел репортаж не с места разрушений, а с увлекательного футбольного состязания. С непреклонной убежденностью он утверждал, что мощность толчков составляла никак не меньше 9 баллов по шкале Рихтера, пока детский возглас не перекрыл звук его голоса из динамика и возглас этот, безусловно, принадлежал девочке из зала кафе:

— Вовсе не так, при девяти баллах здания разрушаются полностью!

Посетитель перестал есть и уставился на девочку.
Его удивила не столько фраза девочки, а тот непререкаемый тон, с каким она ее произнесла. Серьезные глаза девочки, по-взрослому серьезный тон… Могло ли такое быть, чтобы девчушка — самое большее лет двенадцати — могла знать, как и при каких обстоятельствах разрушается здание и говорить об этом с такой уверенностью? Она показалась ему маленькой старушкой с девичьим телом, причем настолько, что он даже засомневался — девочка ли это вообще.
Посетитель снова потряс головой – опять наваждение? Парочка, как ни в чем не бывало, продолжала поглощать свое спагетти.
— Ей всего-то десять лет, а какая умница, — донеслись до посетителя слова трактирщика. Он приближался к посетителю, высоко держа в руках поднос с кофе на молоке и кусочками сахара, с удовольствием поставил чашку с кофе, отдельно – блюдце с кусочками сахара, подогретый хлеб — всё поставил совсем близко, чтобы удобно было взяться, неспешно вынул салфетку.
— Да, в наше время дети необыкновенно развиты, — сказал посетитель.
— Необыкновенно, вы это точно подметили…

Они уже собирались порадовать себя десертом, когда черный порыв ветра застал всех врасплох. Он был силен настолько, что задрожали массивные стекла здания, а придорожная пыль зашевелилась и ожила, обретя все свойственные живому существу части тела. Одним прыжком хозяин кафе оказался у дверей, не позволяя им своевольно распахнуться.
— Ничего себе, — только и вымолвил он, задвигая защелку.
Однако ветер не думал угомоняться: до конца не осознав своего могущества и свободолюбивого естества, он только забавлялся, как ребенок. Пока еще наносила его невидимая рука на окнах пыльные слова на неведомых языках и странные рисунки, изображающие неизбывную тоску первых поселенцев, еще не утихли предупредительные штормовые костры, зажженные с вечера на всех концах поселка, а люди не бегали по улицам в поисках укрытия.
Это был молодой ветер, еще не искушенный буйством разрушения, но именно в молодости бывает заключена непредсказуемость — игра его была лишь одним мгновением.
Он легко набирал высоту, взывая к мечтам давно умерших, он резко спускался вниз, приглашая прародителей танцев вспомнить начало всех начал, он пробовал на зуб новые испытания: обогнать на спор солнечный свет, сломать ветви самого большого дерева на мельчайшие сочленения, вскружить голову пьяной пыли… Дух еще не был отягощен местью людям, а прошлые грехи не превратили его силу в тяжелый свинец. Бывалые из людей говорили с умным видом — вот если бы он нашел свое лекарство успокоения, он же летал над полями с взошедшей гречихой, летал над полями с люцерной, забываясь, и не находил ни покоя, ни воодушевления, ни понимания. Люди пугались, когда он подражал их голосам, а животные разбегались в разные стороны, едва учуяв его запах. Радости его сменялись гневом так стремительно, как сменяются кавалеры в голове хорошенькой девушки, а слава о его необузданном нраве распространялись теми самыми простыми женщинами поселка, у которых всегда находились ответы на все вопросы мира.
Не в силах выносить дальнейшего страдания одиночеством, метался он в поисках искупления по тихим улицам, набредал на одинокие дома, скребся в закрытые окна, вставал на дыбы, пытаясь походить на великие бури из глубин памяти старожилов, подчинял себе волю неодушевленных предметов и по собственному желанию оживлял пыль, любимую из своих подруг — все было тщетно.
Таким — снедаемым жаждой общения и страхами отчуждения, грязным и очумелым — и видели его наши посетители из окон кафе: игры его вызывали у них лишь один животный страх и напоминали о возможном безумии одной из самых неугомонных стихий природы. Хлестал он свирепо и отчаянно, обращая в энергию многие дни бдения и жестокого томления. Странствия сделали его неутомимым, а магия свободы придала неимоверную силу: стекла дрожали мелкой дрожью, а стоящие у витрины кафе плакаты теряли свою невозмутимость и трепетали с каждым шквалом, как молодые листья. Посетитель даже взялся двумя руками за поля своей шляпы, словно бы она могла улететь.
Пыль — эта старая женщина с длинными руками — обволокла собой здание, в окнах почернело и настала тьма без ночи. Она была настолько густой, что солнце померкло и погрузилось в пустоту забвения, лишь изредка нерешительно просвечивая через густую серую завесу…

Все стихло ровно через 3 минуты — столько показывало застывшее время на руке посетителя. Наверное, столько и нужно, когда решается важное на свете — все остальное лишь видимость.
И словно ничего не случилось: по-прежнему ярко светило солнце, люди сидели за столиками, трактирщик смахивал со стола крошки — лишь громкий стук сердца выдавал пережитое. Это было время всеобщего забытья — так скажут они позже. Стало так светло, что о происшедшем напоминали лишь горки пыли с внешней стороны рамы. Ветер завывал уже где-то далеко: в поиске новых путей спасения от одиночества или, возможно, используя свой последний шанс на примирение с людьми.
Все бы ничего, но до посетителя тут дошло, что девочка теперь сидит за столиком одна — мужчины с лицом как у ангела и безразличным взглядом нигде не было.
Посетитель кашлянул в замешательстве.
Но вот девочка спрыгнула со стула и исчезла под столом. Мужчине пришлось перегнуться под столешницу, чтобы сквозь частокол ножек увидеть — они были там оба, отец и дочь.
Отец девочки сидел прямо на полу, распластав ноги в стороны. У него по-прежнему был отсутствующий взгляд и та же мужественная осанка статуи, но он был напуган до смерти и из-за всех сил сдерживался, чтобы не расплакаться. Это нисколько не смущало девочку — она держала его за руку и что-то без умолку говорила. Было слышно ее суетливое ворчание — похоже она корила его, мягко, как ребенка и с какой-то особой заботой пыталась заставить подняться на ноги. Мужчина сопротивлялся, но девочка упрямо тянула его руку своей тонкой ручкой, все же подняла с пола и усадила на стул.
Рубашка его была смята, а костюм походил на свалявшуюся ветошь, но удивило посетителя другое: девочка, которая стоя была не больше сидящего отца, поправив воротник его рубашки, вдруг развела в стороны руки, раскрыв объятья.
С полными слез глазами отец подался всем телом навстречу, обнял дочь и всхлипнул.
— Он сущий ребенок, — прозвучал рядом голос трактирщика.
— Кто?- удивился посетитель.
— Ее отец.
Посетитель не знал, что и сказать. Он смотрел на беспомощного мужчину, похожего на большой куль с мукой, на то, как доверительно он прижался к девочке и не мог остановиться на мысли, что давно крутилась в голове.

— Да у него же совершенно нет ума, — растерянно сказал посетитель.
— Это так, — с пугающим спокойствием ответил хозяин кафе, невозмутимо вытирая стол.
Совершенно сбитый с толку посетитель смотрел на прекрасное лицо отца девочки — без единого изъяна, на профиль, полный мужества, безупречно большие глаза… Он видел их одинаково большие рты и подумал, что пожалуй все их внешнее сходство обходится одним этим.
— Как же они живут?
— О, да вы еще не видели, как ловко она судачит с женщинами в хозяйственной лавке или как тонко разбирается в порошках и снадобьях. Или даже просто торгуется на рынке ради мелочи — ведь они живут на одну пенсию. Сама водит грузовик, сама платит по счетам, ухаживает за цветами в доме…
— Водит грузовик?
— Вы разве не заметили? Это она приехала на том грузовичке, что стоит во дворе. Это еще что — вы только попробуйте “подрезать” ее на дороге! — засмеялся трактирщик.
Словно в доказательство слов хозяина кафе девочка попросила счет. Рассчитывалась она старой пожелтевшей купюрой, заранее приготовленной, и тщательно пересчитала сдачу. Потом засунула бумажник сидящему отцу в задний карман брюк, оттопырив его — выглядело все это забавно.
— Как же она так живет?
— Она всем довольна, ей вполне хватает родительского тепла.
— Вы серьезно?
— Еще спрашиваете! Вы видите, как ухожен ее отец?
— Да, — посетитель видел, как девочка поправляет белоснежную рубашку и какое это приносит ей удовольствие.
Он подумал еще: она счастливая – ведь она никогда не испытывала горьких слез отчаяния миллионов тех девочек, кто вырос без тепла отцовских объятий…

Солнце было в самом зените, когда парочка закончила обедать – на их лицах появилось выражение удовлетворенности и виноватого смущения: будто стыдились, что съели так много.
Они сошли с крыльца — самый красивый мужчина на земле и его терпеливая дочь — бесшумно, едва ступая на пол, и лучи солнца ярко осветили их призрачные фигуры. Невзрачное лицо девочки сжалось на ярком свету, но на прощание она обернулась и, ослепленная, с настоящим женским сочувствием незаметно кивнула образу жены трактирщика: — привет, мол, всем. Та ответила ей печальным взглядом смотрящих в зеркало глаз, руки ее по-прежнему сжимали колье.
Их пыльный грузовик, надрывая больное сердце, с трудом завелся — мотор работал нехотя и задыхался, как усталый астматик. Но все же когда набрал обороты, автомобиль лихо взревел. Они развернулись и уже мчались, вспахивая пыльные волны на гладком сером ковре, уложенным для них ветром…

— У нее есть дар — с улыбкой блаженного сказал старый трактирщик. Он до блеска вытер очередной стол — теперь можно было смотреться в него, как в зеркало, — она умеет на полном ходу открывать бутылки с водой и кормить его с рук. Ещё она раз в неделю продлевает жизнь паралитикам и за банку молока снимает у тетушек мигрень. Чем не чудо?
— Угу, — ответил посетитель, удобнее усаживаясь в кресле.

Был обычный солнечный день. Вкусно пахло пончиками, было тепло и уютно.
Ему снова хотелось есть.

6 июля 2007 г.

Добавить комментарий

дЕВОЧКА

— Посвящается Светлане, художнице и другу — доброй и отзывчивой девушке, волею судеб передвигающейся с трудом…
_______________________________________________

— Обычный солнечный день, а солнце как печет, — говорил человек с упрямым широким лбом. Это был плотный мужчина в пике сил, лет сорока, одетый по-деловому – скромно и очень опрятно. Штатный менеджер, случайно оказавшийся в уличном бистро — чтобы убить время до важной встречи за чашкой кофе, мог бы выглядеть именно так.
— Апрель нынче хороший, — сказал хозяин забегаловки, протирая п

Добавить комментарий

Девочка

— Посвящается Светлане, художнице и другу — доброй и отзывчивой девушке, волею судеб передвигающейся с трудом…
_______________________________________________

— Обычный солнечный день, а солнце как печет, — говорил человек с упрямым широким лбом. Это был плотный мужчина в пике сил, лет сорока, одетый по-деловому – скромно и очень опрятно. Штатный менеджер, случайно оказавшийся в уличном бистро — чтобы убить время до важной встречи за чашкой кофе, мог бы выглядеть именно так.
— Апрель нынче хороший, — сказал хозяин забегаловки, протирая посуду полотенцем. Рюмки из-под его рук выходили девственно чистыми и ложились красивыми рядами.
— Вам нравится? Жара ужасная, — посетитель вынул платок и вытер вспотевшие виски.
— Так вы бы сняли пиджак – как никак стало бы легче.
— Ну, еще чего, — лениво пробормотал тот, — меня ждут люди…
— Шляпа, — проговорил с добродушной улыбкой хозяин.
— Что – шляпа?
— У вас хорошая шляпа, отлично сидит на вас. Моей жене очень нравятся шляпы, она их обожает. Да что там — просто помешана на них. И ни одна не идет мне — представьте только себе. Целый гардероб новых мужских шляп! Утром каждого дня она надевает одну из них на меня и заставляет идти в таком виде на работу. Это такое мучение — носить их, ведь я точно знаю, что шляпы мне совсем не идут.
Посетитель посмотрел на трактирщика долгим взглядом. Было в этом взгляде что-то от человека, не понимающего ничьих страданий, кроме собственных. Он скользнул по быстрым рукам хозяина, по замасленному фартуку, остановился на кепи хозяина с копной выбивающихся волос.
— Мне больше нравятся банданы, – сказал он, не сводя глаз с кепи хозяина заведения.
— Так вы считаете, что какой-то кусок ткани может быть подходящим заменителем? По мне так любой головной убор так же нелеп всякому, как фартук — кенгуру.
Взгляд посетителя снова поднялся вверх по фигуре в фартуке. Утомленные духотой губы сложились в ироничной ухмылке – он хотел что-то сказать.
— Ничего не может быть лучше непокрытой головы, — добродушно констатировал мастер кухни, отрывая взгляд от тарелок. Глаза у него были озорные, но старые.
Посетитель отвел взгляд – ему стало скучно.
Во дворе остановился пыльный грузовик. Из автомобиля вышли двое: молодой мужчина в элегантном сером костюме и девочка лет десяти — одиннадцати, судя по всему дочь. В солнечных лучах ослепительно блеснула белоснежная рубашка мужчины, девочка же казалась самой обыкновенной.
— Мои постоянные посетители, — кивнул хозяин кафе.
— Не густо у вас с клиентами.

Звякнул колокольчик и стеклянные непрозрачные двери резко распахнулись настежь и громко ударились ручками о стену…

…Вспыхнула ли лампочка, разгорелся ли огонь ярче – что-то случилось? Разорвалась ли где-то бомба, родилась новая любовь? Взметнулась в музее пыль до потолка – там, что через дорогу, переулок направо, посыпались книги с полок в библиотеке на Пушкинской, удерживаемые беспомощной пожилой женщиной, трещинами пошли стаканы и тарелки в столовой для Бедных — что-то случилось…

От неожиданного грохота посетитель вздрогнул всем телом, чашка в руке подпрыгнула, кофе белым молоком полился на брюки. Мелко дрожал дверной колокольчик, а из двери дохнуло холодом зимнего одиночества.
— Южный ветер, — сказал хозяин кафе, закрывая дверь, — наверное, море опять выкинуло на берег останки моряков прошлого.
— Каких моряков? — удивился посетитель.
— Точно не знаю, наверное, английских. Я так полагаю.
Он вернулся с ведерком теплой воды и участливо протянул посетителю салфетку, когда колокольчики зазвенели и дверь отворилась снова.
В дверном проеме появилась тихая пара.
— Здравствуйте, — прошелестели их голоса.
— И вам того же, — ответил веселый трактирщик.
Как два призрака они вошли с широко распахнутыми после яркого солнца глазами. Осторожно осматриваясь, прошествовали в зал и сели у окна, подальше от чужих взглядов.
Мужчина производил благородное впечатление и был необыкновенно красив. От него словно исходило неслышимое благоухание, даже на таком расстоянии – тонкое, как аромат моря в жаркую погоду. Рассеянный взгляд миндальных глаз, нежные губы и бледное лицо апостола излучали бесконечную умиротворенность и благополучие. Отрешенность от бед внешнего мира возвышало, делало его — человека из плоти и крови — невесомым, как пух. Он вбирал в себя все внимание окружающих, а вглядывавшихся в его черты заставлял искать признаки того идеального человека, которого те мечтали найти. Одежды его были свежи и чисты, а рубашка выделялась безукоризненной белизной.
Дочь, в противоположность отцу, была самой обыкновенной.
— Как поживает ваша жена? — спросила она.
— Моя жена, — взбодрился хозяин заведения, — она, как всегда, помешана на одежде. Такого количества одежды, что есть у нее, вряд ли вы увидите где-то еще. Она и сейчас наверняка сидит с рассеянным выражением лица – и не первый час! — возле огромного зеркала в спальне, рядом со стеллажом-вешалкой, не зная, с какой блузы начать…
Девочка то ли засмеялась, то ли неловко хмыкнула.
— Она всегда была неумелой красавицей. С тех давних времен, — взгляд трактирщика стал мечтательным, а мысли неслись волнами воспоминаний. Он совсем ни к кому не обращался, целиком отдаваясь этим плавным течениям, — когда она стала пленницей прекрасного. И произошло это не сразу, а лишь с момента, как она вышла в свет. Но шло время, она располнела и подурнела — зеркала забрали ее молодость. Даже пропала любовь смеяться громко: все, что ей теперь дано — лишь смотреться в зеркала, печалясь об ушедшей молодости.
— Она так любила смеяться? – спросила девочка.
— Так — любила только она. Но что-то пропало после огромных зеркал в спальне, – в голосе мужчины звучала тоска, — не вздумай и ты провести жизнь возле них!- сказал он девочке так, словно бы та понимала, о чем он.
Посетитель, до сих пор вытиравший брюки, порадовался, что рядом не было его жены: во-первых, не хотел бы он услышать ее подавленный вздох восхищения при виде изысканной элегантности отца девочки, во-вторых, она обязательно бы взорвалась при таком упоминании столь необходимых в жизни штучек, как зеркала, и попало бы при этом уж точно не этим странным типам, а ему, совершенно ни в чем не повинному.
— Унах, что закажите сегодня?
— Ничего особенного — только то, что тут написано, — девочка протянула трактирщику сложенный вчетверо истасканный лист.
— Унах? Что за имя такое! – ворчал за дальним столиком посетитель.
— Та-ак, — продолжал хозяин кафе, разворачивая бумагу, — ох уж эти каракули, милая! Пора бы тебе пожалеть мои глаза и уже начать писать разборчиво… большое спагетти с сыром, салат — что-нибудь придумаем, 2 кофе с молоком — я помню! – масло, хлеб и…что еще тут? — старик поднял свои по-детски озорные глаза, — шоколадное мороженое! Да, его нет в списке — от меня лично.
— А телевизор работает? – сказала девочка без тени благодарности, совершенно равнодушно, — Его можно включить?
— Конечно, какой канал хочешь?
— Какой есть.
— Резонно. Сейчас будет.
Отец девочки между тем не проронил ни слова, безучастно уставившись перед собой. Он был словно погружен в свои мысли, настолько глубокие и сложные, что его прекрасное лицо приняло напряженный и глубокомысленный вид, подобное лицу Давида со скульптуры Бернини времен барокко.
В кафе заверещали невидимые сверчки — заработал телевизор: словно бы ветер впустил нового посетителя, шумного, пьяного с восторга от самого себя. Плазменное полотно экрана, расположенное практически над барной стойкой, зашлось блеклыми картинками – шли новости.
Спагетти парочка ела с одной тарелки, молча макая в соль помидоры.
Посетитель еще подумал — что за странные люди. По большому счету ему было совершенно все равно на них — он смотрел на экран телевизора, пока за серой паутиной костюмов политиков ему не стала мерещиться печальная жена трактирщика. Окружала ее та же обстановка спальни, только в руках она теперь держала не блузу, а бриллиантовое колье. Ему виделось, как прижав украшение к груди, огромными грустными глазами вглядывалась она в зеркало, столь пристально, словно за зеркалом был не он – посетитель, а ее новый образ, яркий, как ушедшая молодость — без признаков увядшей кожи и даровым восхищением окружающих.
Посетитель потряс головой, но наваждение не уходило. Сидящая в темной спальне женщина оставалась фоном депутатскому заседанию, немного искаженная, но все такая же печальная. Можно было подумать, что она сидит по ту сторону экрана, с удивлением разглядывая кафе.
— “Они забрали ее молодость”- сами собой вырвались слова хозяина кафе.

Окончание репортажа стало настоящим облегчением, на его фоне даже начавшийся выпуск о стихийных бедствиях казался радостным.
Безумства природы минувшей ночью выразились в виде ураганов и безудержных землетрясений. Огромная ветвистая трещина, взявшая начало от Корякского нагорья, коверкая поверхность земли и неся разрушения, протянулась до самого японского острова Хонсю. Картины разрушений заполонили экран. На улицах стояли люди, оставшиеся без крова над головой: женщины с мисками, полными корма для скотины — постоянно оглядывающиеся и на вопрос репортера “почему корм?” растерянно разводящие руками, мужчины с недобритыми лицами и беспокойными глазами, роженицы, не успевшие разродиться, матери с руками, перепачканными тестом — те, кто хотел испечь праздничные пироги к субботнему вечеру и не успели. Все сетовали на отсутствие теплой одежды, на малокровие у старшенького, на брата–пропойцу, на ячмень в глазу, на узкие подоконники, на которые невозможно поставить горшки с цветами. На вопрос – где же вы жить-то будете? — с наивным простодушием отвечали – справимся как-нибудь, ты погляди лучше, какая у нас хорошая взошла рассада на днях, или — ты случаем не врач? — посмотрел бы на соседского сынишку, полгодика всего мальчику, зубки режутся, мучается бедняга.
Камера поочередно выхватывала то новые постройки, возводимые тут же мужчинами поселка, примитивные, но добротные – годные для проживания на первых порах, то выступающую между развалин поселковой пекарни траву, то взбудораженное лицо репортера, соскучившегося по настоящей работе. Захлебываясь словами, он рассказывал о последствиях стихии, словно бы вел репортаж не с места разрушений, а с увлекательного футбольного состязания. С непреклонной убежденностью он утверждал, что мощность толчков составляла никак не меньше 9 баллов по шкале Рихтера, пока детский возглас не перекрыл звук его голоса из динамика и возглас этот, безусловно, принадлежал девочке из зала кафе:

— Вовсе не так, при девяти баллах здания разрушаются полностью!

Посетитель перестал есть и уставился на девочку.
Его удивила не столько фраза девочки, а тот непререкаемый тон, с каким она ее произнесла. Серьезные глаза девочки, по-взрослому серьезный тон… Могло ли такое быть, чтобы девчушка — самое большее лет двенадцати — могла знать, как и при каких обстоятельствах разрушается здание и говорить об этом с такой уверенностью? Она показалась ему маленькой старушкой с девичьим телом, причем настолько, что он даже засомневался — девочка ли это вообще.
Посетитель снова потряс головой – опять наваждение? Парочка, как ни в чем не бывало, продолжала поглощать свое спагетти.
— Ей всего-то десять лет, а какая умница, — донеслись до посетителя слова трактирщика. Он приближался к посетителю, высоко держа в руках поднос %F

Добавить комментарий

Девочка — …

Девочка с зайцем, качели, игрушки,
санки и лыжи, штаны, погремушки.
девочка спит. её сон безмятежен.
девочка спит. сон так нежен
девочке снятся медведи и волки,
рыси, собаки, лошадки, иголки.
девочка плачет — ей жалко зверушек —
ведь не отдать ей своих погремушек
девочка криком проснётся и плачет.
девочка ручками схватит свой мячик.
кинет его под кровать от обиды.
девочка плачет. зверушки убиты.
девочке больно, она так устала.
ей зайца без уха уже стало мало.
девочка встанет. пойдёт погулять.
девочке больше не хочется спать.
девочка плачет — ей страшно и сыро.
девочка спать уж не хочет. И мило
мчятся медведи, кроты, носороги…

Девочка дура. Ну что тут поделать

Добавить комментарий

Девочка

Что ты знаешь о вечности — маленькая моя девочка?
Почему ты не можешь выплакать все свои горести?
Я тревожно иду на исповедь.. с вербочкой..
НЕ могу не касаться твоей недописанной повести…

Я (в общем-то) тоже ревела в твои-то годы нездешние..
перелистывала страницы чужих дневников искренне..
а потом — перестали меня баламутить песенки..
Не устала… просто стала немного истинней..

В общем-то знаешь? — я время зря потратила..пропито..
истина спряталась в письмах и старых тетрадочках…
Я теперь без вины и опыта…
я теперь чужая… вся такая в загадочках…

глупая.. старая.. пошлая.. не изведанная..
никому не нужная.. прочерченная морщинами..
Ты пиши мне, девочка.. , а я тебе поведаю
как мне было после ..с твоими мужчинами…

Добавить комментарий

ДЕВОЧКА

Девочка

У меня бархатная шейка. «Танечка, какая же ты вся беленькая!» — об этом мне с детства твердили буквально все. И сестра Ольга периодически продолжает мне названивать и спрашивать, как на мою шейку подействовали недавние солнечные лучи. Белая бархатная шейка! Хрупкая фарфоровая! Я даже брею её, чтобы приятно было гладить. И если мне сорок пять, то это не говорит о том, что она несколько обвисла, как, к примеру, кожа по всему телу.
— Молодой человек, плотнее закрывайте дверь.
Худой и штаны на нём висят. А под штанами ж.опа с кулачек и непременно волосатая. Ну вот, поздоровался. Причем не «здрасьте» как обычно, а «здравствуйте». Если утром человек говорит тебе «здравствуйте», значит у него в сфере личных отношений всё налажено. Даже с такой маленькой ж.опой.
Моя напарница – ещё угрюмее меня ответила: «Здравствуйте». Ехидная крысочка с заметными над губой усиками.
— Как муж, — тут же спрашиваю я.
— Ты же знаешь, он сидит.
«Вот сучка, — подумала я. – Ты мне прекрати «здравствуйте» говорить». Ей даже идёт эта желтая поношенная кофточка с сиреневым бантом на груди. И откуда же вы все с утра такие тощие. Вошла девушка и без предварительного предупреждения закрыла за собой дверь.
— Здрасьте, — сказала она.
А напарница опять: «Здравствуйте». Моль!!!
Хоть девушка не притворяется. Нет, с вошедшим молодым человеком она не сможет сойтись, даже если он подойдёт сейчас к ней и предложит миллион. Двое худых никогда не найдут друг с другом ничего общего.
Заламинированный читательский билетик. А на фотографии она моложе и к тому же с другой причёской. Высокая. Что же она про меня думает? Знаю одно: «Эта ленивая тётка слишком долго ищет мой формуляр». Она такая высокая, что в лицо мне устремлён её пах. И я вижу через чуть раскрытую молнию джинсов её обыкновенные бежевые трусики. Даже я не позволяю себе таких носить. А в этом что-то есть, в этом росте, уродливости форм и бежевых трусиках. Пожалуй, надо подольше поискать её формуляр. Вот она уже недовольно вздыхает. Ах, что-то есть и в этом вздохе! Что-то взрослое! Нет, мальчик, тебе не светит с ней ничего! А я бы с ней попробовала. Сказала «спасибо». Куколка. Бедный ребёнок, чтобы ходить в таких трусах надо очень себя не любить. Меня возбуждают те, кто не любит себя. Бомжи меня возбуждают. Доктора. Такие же, как и мы библиотекарши. Только я люблю себя одну, хотя и возбуждаю себя, ибо я исключение из всех правил. Однажды я подобрала бомжа с улицы и притащила его к себе. Раздела, отмыла, положила на самые чистые простыни. А у него, оказывается, не функционирует. Ох, как я обрадовалась! Ещё один объект унижения. Как я люблю унижать тех, кто меня возбуждает! И хотя мне сорок пять, я до сих пор ещё ни с кем. Да! Эта моя распущенная девственность – единственное, что осталось в мире прекрасного. Бомж бегал по квартире в колготках с моими же трусами на голове и в моём лифчике. А что вы хотели за бутылку водки и полкило сосисок. Один даже попытался вставить себе в задний проход ручку цветной пушистой щётки для стирания пыли. Это было бы забавно. Вот скоро зарплата, и тогда я придумаю для себя очередной аттракцион.
Книги. Дышать их пылью я научилась на третьем курсе литинститута. Брала самую старую в одряхлевшем переплёте и нюхала, сначала не открывая, а когда приезжала домой, то садилась голая в теплую ванную и вместо того, чтобы мыться – открывала книгу и с первой страницы начинала втягивать в себя её запах. Вы знаете, как после долгого книжного голодания бывает приятен запах пожелтевшей, засаленной и ссохшейся от времени первой страницы. А за ней – второй. И вкус оторванного от неё уголка, который я клала на язык, достигая приятного эффекта тошноты. Хотя я никогда не представляла себя беременной! Предчувствие сокращения стенок желудка, который будет вынужден расстаться с продуктами жизнедеятельности, возбуждал меня как и весь этот несовершенный мир. Уже с тех пор я загадала, что буду работать в библиотеке.
— До свиданья.
Девушка ушла. С худой прелестной попкой. Что же там на улице? За окном хлопьями валит снег. Воздух выбелен, и если бы не моё ответственное положение, я догнала бы сейчас девушку и призналась ей в любви. Я готова бежать за всеми и всем признаваться в любви! Нет, лучше перепишу из формуляра номер её телефона и позвоню. Женя, рыжая Женя!
Прошло полчаса и люди как тараканы, вылезая из дверных щелей потоком заполнили библиотеку. Некрасивые, с вонючими нечищеными ртами они здороваются и стоят возле меня до тех пор, пока я не найду их формуляры. Хочется заплакать от несправедливости навалившихся тягот, но я сдерживаю слёзы. Дома я так люблю плакать. Страдаю и засыпаю. Смотрю скучные фильмы. Отчего в них так всё просто, отчего всё так просто в книгах?
Идёт Сергей, наш слесарь. Опять будет уговаривать придти к нему. Опять откажусь.
— Приду, ладно, — ответила я. – Только усы сбрей.
Ах, моя мраморная шейка! Посмотрите, чтецы, где вы ещё такую увидите!? Один, кажется, посмотрел, но он совсем стар. Льготник, куда тебе там до моей шейки, пропащий ты человечишко!

Вот мой дом, вот она я. Отклеилась обоя. Так даже необычно. Может совсем их отодрать? Всё равно тут кроме меня никто ничего не увидит. Одна поддалась легко. А не оторвать ли вторую? И всё же с ней нелегко смириться, когда верх отклеился, то это даже как-то неприлично, а вдруг ну кто-нибудь, ну кто-нибудь зайдёт. Увидит мой прелестный абажур, ковёр, обивку кресел и эту рваную обоину, что он тогда подумает обо мне? Оторву и вторую. Одену самое лучшее и к Сергею, пешком через две остановки. Воображаю, что меня повлекут ветра, а я оторвусь от земли и полечу мимо проезжающих машин и автобусов, в которые набилось столько чужих мне людей.
И вот я у Сергея. Прилетела на одном выдохе. Он действительно сбрил усы.
-Десять лет носил, — сказал он, когда я потрогала кожу у него под носом.
И, несмотря на это, она грубее, чем моя шейка.
На столе бутылка водки, бутылка дешёвого суррогатного вина. О еде я не думала вовсе. Какие ужасные диваны и даже нет кресел. Два дивана и оба не на пружинах – видно по обивке.
-Мы будем сидеть друг с другом? – спросила я, интонационно склоняясь к отрицанию.
Сергей силился поднять брови так, чтобы наружу вывалились глаза.
-Для начала я могу принести себе табуретку, — ответил он.
-Вам водки, и мне водки, — указала я на пустые рюмки.
-А может вам вино?
-Пейте, Серёжа, пейте, меньше разговоров. У нас ведь так мало времени.
Слышно как Серёжа глотает слюну. И как мне его сейчас жалко оттого, что он многого не знает, хотя дважды был женат и имел от второго брака детей.
Не давая Серёже произнести слова, говорю сама.
-Серёжа, выпейте ещё.
-А вы вино.
-Нет, нет, пейте вы один.
Так и знала: налил и выпил.
-Помолчим минуту.
-Давайте. А зачем?
-Т-с-с-с, молчание!
Подожду пока он немного захмелеет, чтобы хоть как-то раскомплексовался.
После минуты молчания наливаю ему ещё одну рюмку водки и подзываю к себе.
-Идите, Серёжа, я знаю, что вам хочется.
Сейчас он подойдёт. Стоя проглядит меня глазами, скажет что-нибудь и тут же выпьет. Встал, осмотрел, сказал, что я – «предел мечтаний» и повалил на спину.
— Стойте, Серёжа, как это предел? Вы же про меня толком ничего не знаете! Я же бес-пре-дел желаний! Сядьте рядом и успокойтесь.
Снова я путаюсь в просьбах.
-Вернее не надо успокаиваться, расслабьтесь, голову можете назад откинуть… а теперь, снимите брюки.
-Для чего?
-Как, ну вы же хотите этого?
-Этого?
-Да этого?
-Честно? Очень.
-Тогда снимайте брюки, Серёжа, и без разговоров. В этом деле разговоры ни к чему. От разговоров, Серёжа, в этом деле всё желание пропадает.
Снял и, бросив на пол, молниеносно в одних трусах плюхнулся на диван. Душевная слабость к плохим поношенным трусам приводила меня к неминуемому возбуждению.
— Откровенно, где вы покупали эти трусы? В каком это магазине нижнего белья сейчас такие продают?
Он ещё и засмущался, встрепенулся. Чувствую, хотя вида не подаёт, наверняка думает как бы избавиться от трусов. Сними, Серёженька, сними.
— Это ещё жена. Я себе редко что покупаю.
Была бы я твоей женой, Серёженька, ходил бы ты как оборванец, но вижу, что ты не готов посвятить мне свою жизнь.
— Снимите же их, Серёжа, снимите. Неужели неохота от них избавиться?
-Да, конечно.
-Вам ведь уже сколько? Сорок? В ваши годы пора избавляться от подобных вещей.
Снял трусы и положил их на брюки. Я взяла себе эти трусы в качестве сувенира на память, тем более он постыдится их когда-нибудь ещё раз надеть при женщине.
-Что же вы стоите? Присаживайтесь. И помолчим минутку. Не закрывайтесь, Серёжа, вам это не по возрасту. Проявите смелость.
Неужели он выполнит то, о чём я попрошу его сейчас. Если так, то он мой.
— Серёжа, вы не могли бы подрочить?
— Что?
— Ну, поаноноровать. Вы разве этим никогда не занимались? Вы разве не были мальчиком?
— Мальчиком был.
Настоящий комсомолец, ответил по-комсомольски. Верю, что не дрочил, но хочу, чтобы начал.
-И ни разу не…
-Нет, я другого воспитания.
-А ради меня поонанируйте немного!
Знаю, сейчас будет сопротивляться, но я его поломаю. Вижу, как он меня хочет. Знаю ведь – поспорил на работе, что сделает меня.
— Мне как-то неловко это делать. Может вы меня проинструктируете каким образом это совершить?
— Не тяните время, Серёжа, дрочите.
Серёжа принялся неспеша рукоблудить. Представляю, как ему стыдно делать это перед женщиной, тем более, что от испуга у него не поднялся.
-Когда мне остановиться?
-Когда заработает двигатель. Вы же сами знаете.
-А если он не заработает?
-Тогда зачем вы меня сюда пригласили?
-Взаимности хочется.
Опять полез. С трудом отстраняю его.
-Руки, помойте руки, Серёжа!!! Сначала хватались неизвестно за что. Уберите!!! Не надо ко мне тут микробов подселять.
-Ладно, я помою, но тогда мы начнём?
-Начнём, идите.
Тьфу! противно, когда тебя лапают после того, как трогали причинное место. Так уж и быть, покажу ему бедро, пусть изумляется, трогает и кусает… разрешу, только чтобы до моей бархатной шейки добрался. Пришёл, оторопел, чувствует, что скоро начнётся.
-Можете потрогать её Серёжа, но не забывайте дрочить.
-А как же…
-А как же вы начнёте это делать, если у вас, простите, как у колокольчика.
-С внутренней стороны очень хочется потрогать. Можно?
-Но только не долго, до появления первых признаков страсти.
-Я бы за грудки хотел.
-Какой вы бесцеремонный в словах, комсомолец.
-Но ведь первые признаки уже появились.
-Подождите, мне очень хотелось узнать у вас, сколько вы получаете?
Кипи, Серёженька, кипи. Я вижу как ты взбешён.
-Ну какое это имеет дело, не до этого ведь.
-Перестаньте, перестаньте. Ах вы порочный человек!
-Очень хочется, поймите.
Надо отстраниться от него. Ах, эта жалость любого обескуражит и расслабит. Встану возле стола.
— Знаете, Серёжа, я вам хочу сказать, что у меня небольшие проблемы. Как бы поточнее выразиться…
— Какие ещё проблемы, я сейчас заплачу и будут проблемы у меня. Вы начисто отобьете тягу к женскому полу.
— Это серьёзная проблема. С ней уж точно сейчас никто не справится, у меня наступили такие дни.
— Какие дни? Почему сегодня?
Как он мечется в ярости. Нужно его успокоить, посочувствовать, нам же говорили о сострадании к ближнему, о любви. А он действительно сейчас заплачет. Как может вылиться всякое враньё!
— Серёжа, потрогайте. Какая у меня бархатная шейка, вы такую ещё ни разу не трогали. Вы потрогайте, и всё мигом пройдёт.
— Шейка, говорите… сейчас, брюки надену и потрогаю. Нет не буду одевать, так, по-комсомольски, без порток.
Он приблизился. Начинает душить меня. Я задыхаюсь, но больше всего меня беспокоит, что он может надругаться надо мной, и тогда всё будет раскрыто. Я самая сентиментальная девственница лишусь единственного, что защищает меня и усмиряет. Как это неблагозвучно хрипеть, выпучив глаза, когда знаешь, что выход обязательно есть.
— Ой, ой, отпусти. Слышишь, отпусти, — завывает он.
— Покатаем шары, Серёженька!?
Я схватила его, целиком и полностью, он у меня в руках. И вся его дальнейшая жизнь напрямую зависит от моих действий.
— Какой из вас будет мужчина, если я оторву их вам. Станете петь сопрано. Сердце красавицы склонно к измене… Подпевайте, Серёжа.
Пока мужчине не нажмёшь он не запоёт как соловей.
— Сердце кра-а-савицы!!
— Мы сейчас с вами оперу из репертуара Джузеппе Верди споём. Знаете такую? Нет? Каждый образованный человек знает «Травиату» и не будет дожидаться, пока его за яйца возьмут, чтобы он её запел.
Толкаю его на диван и бегу в коридор, прикинув в какой очерёдности что и как одеть, чтобы побыстрее. Собираясь закрывать дверь, кричу: -Так вы, Серёженька, онанист, а не комсомолец.
Слышу как он голосит навзрыд, а ведь мы с ним вместе работаем. Я как-то про это забыла.
Теперь уже точно вечер. Обезображенный, он не прячется за грязную невинность дня, а шагает по городу полноправным победителем. Вечер, вот я иду в тебе, целуй меня! Только тебе позволю обезобразить себя так же, как ты обезображиваешь день!
— Мальчик, что за чудо? Ты видишь это, мальчик?
Мальчик отшатнулся.
— Вот это ночь, мальчик, моя ночь! Мальчик, ты только вздохни! Я хочу тебя, мальчик!
Толкаю мальчика в сугроб, и сама падаю на него, опьяненная вечерним безумием. Он вырывается, но моё тело, вдавившее его в снег, тяжелее.
— Как расстегнуть тебя, мальчик? Помоги мне.
Кричит, мол: — Тетя, отпустите!!!
— Не отпущу, родной, не отпущу. Теперь ты мне всех на свете дороже. Дыши, дыши этим воздухом, безумствуй!!!
Борьба не утихает, мальчик дерётся, но он всё ещё подо мной, и я ,как кормящая самка, не выпускаю своего ненакормленного детёныша.
— Бейся, мальчик, бейся, раздевай меня.
Как это непристойно, но ору на всю улицу. Пытаюсь снять с себя пальто. В порыве страсти рву на нём пуговицы.
— Прижмись ко мне, мальчик, прижмись, я твоя мама!
Как он пищит: — Мама, отпусти меня, мама. Домой, пойдём домой!
— Прижмись ко мне, прижмись, сынок, прижмись!
Рыдаю. Крик трансформируется в вопль. Не замечаю как вокруг меня собрались люди и пытаются поднять. Двое приводят меня в вертикальное положение. Спрашивают плохо ли мне. Я интересуюсь: где мальчик? Они недоумевают, качают головами, узнают у толпы – толпа мальчика не видела. Отталкиваю их, иду домой. По дороге плачу, пою моряцкие песни. Встречные людишки обращают на меня внимание. На месте замерла пожилая семейная пара.
— Смотри, дед, — говорю я и, задрав пальто и юбку, показываю ему заднее место. Потом спрашиваю: -Вы мальчика не видели?
Дед кричит, машет бадиком.
— Дед, а у вас давно с бабкой-то было это самое?
— Стерва, — вопит он и кидает в меня костыль.
Упал возле ног. В свою очередь поднимаю его и швыряю в кромешную тьму сугробов. Дед побежал, поскользнулся и естественно упал. По-моему сломал себе что-то, так как вопль был звериный. Бабка стояла не шелохнувшись, и только морщинистое мертвое лицо вызывало жалость и ощущение близкой смерти. Испугавшись старуху, я побежала домой, спотыкаясь из-за сломанного каблука.
Дома теплый чай. Что можно забыть в чае? Смотря то, что вы успели сделать до него. Если натворили ерунды, обычно наливаешь полстакана заварки и чай по цвету не отличить от кофе. А если день прошёл равномерно спокойно, то лучше вообще ничего не пить, чтобы не осветлять не зря придуманный крепкий напиток. Вспомнить, вспомнить с утра сегодняшний день. С чего же он начался? Как же не вспомнить его, хотя и не хочется. А чем же ещё жить? Не жить прошлым не получается. Женя! Позвонить рыжей Жени из библиотеки!
-Женя?
-Да. А кто это?
-Ты только не клади трубку, это твоя знакомая. Мы уже сегодня виделись.
-Не знаю.
-Ты очень красивая, Женя.
-Спасибо, но я вас не знаю.
-Слушай только голос, будет лишним меня представлять. Я голос и больше ничего.
-Хорошо.
-Ты любишь чай?
-Какое это имеет отношение к разговору?
-Просто чай. Я не заставляю тебя его пить. Я просто хочу услышать, что ты меня любишь.
Молчание не может повиснуть. Оно прыгает в ушах и стонет рожающей женщиной, поэтому я загадала сердечный приступ, если оно продлится дольше, хотя в молчании время умирает, и перед тобой открывается гнетущая бесконечность, с которой уже невозможно расправиться.
— Безумие любить звук, — сказала Женя. – Ты ведь голос и всё.
Как выдержать то, что у тебя нет тела и как можно забыть о бархатной белой шейке. Как ненавистны стали они мне в этот момент.
— Нельзя любить звук, нельзя, — продолжала она. – Звук может оказаться лживым.
— А тело?
— А тело нет, но тебе до этого нет никакого дела, ведь ты бестелесна.
— Но я люблю телом, понимаешь, люблю. Женечка, прошу тебя, давай встретимся, умоляю.
— Я кладу трубку.
— Нет, нет, Женя, Женя подожди! Хочешь, я угадаю какого цвета у тебя трусики?
— Ну всё.
— Бежевые обыкновенные трусики.
Молчание способно лелеять, молчанию нужно удовлетворение. Оно жаждет услады и разврата, вот оно как взбудоражилось, услышав о бежевых трусиках.
-Откуда вы знаете?
-Я же голос и способна проникать куда угодно.
-Как я вас узнаю?
— У меня бархатная шейка.
— И где эта шейка проживает?
Если бы знать, что терпят оторванные обои и усталое лицо!
— Записали? Да, кстати, погода сегодня замечательная, советую пройтись одну остановку пешком.
— Вы даже знаете где я живу?
— Да.
Где живёт Женя я не знала. Первым делом в коридоре необходимо было поклеить оторванные сегодня обои и привести себя в вид подобающий голосу. Я просто уверена, что Женя пройдёт одну остановку пешком, и мне кажется, что она будет выполнять беспрекословно всё, что я ей скажу.
Обои есть. Не на что клеить. Имеют ли значения обои? Кожа стен. Стены, вам обои нужны? Лицо, тебе нужен макияж? Лицо потеет, стены дышат. Лицо может задохнуться и завять. Стены могут расцвести цветочками обоев. Умыться. Губы обязательно накрасить. Привлеку к себе сразу внимание. Она даже оторванных обоев не заметит. Одену шляпку. Она точно отвлечёт. Выпивки необходимо поставить, как же без неё. Закусить. А то, что она обо мне подумает? Бежать в магазин. А если разминуемся? Нет, всё-таки бежать. Денег только на чекушку или на бутылку портвейна.

-Портвейн, пожалуйста.
-Портвейна?
-Я что непонятно говорю?.. Сорвалась, извините, нервничаю! Извините, спешу! Можно побыстрее?!
-Пошла ты вон отсюда!!!
-Пожалуйста, пожалуйста, дайте бутылку, и я уйду, мне очень нужно, у меня любовь!
-Слышь, Галь, у неё любовь!
-Любовь!!!
-Галь, а у нас что с тобой любви не может быть? Может нам тоже любовь нужна?! А может есть она у нас, так нам этот портвейн не нужен. А если так уж надо, то плати двойную цену.
-У меня вот, всё, что есть.
-Никак не выходит. А это у тебя что?
-Браслет.
-Золотой?
-Нет. Но он мне дорог, как подарок родителей.
-Иди в другой магазин.
-Поймите, я разминуться могу. Я вам денег завтра принесу.
-Приноси, и мы тебе портвейна завтра дадим.
-Ну хорошо, — отдаю браслет.
-И тебе вот, — мне отдают бутылку.

Где, где же эта пустая дежурная бутылка «Хванчкары»? Включился холодильник, а так бы я про еду забыла. Грусть, белая тоска мой холодильник. Есть шоколадные конфеты в вазе, восемь штук. Переложить в вазу поуже. Главное, чтобы «Хванчкара» нашлась. Теперь окончательно удовлетвориться собой в зеркале. Прошло полчаса. Нашла «Хванчкару», перелила в неё портвейн и заткнула пластмассовой пробкой. Всё на столе. Неужели она не придёт? Буду стоять у окна и смотреть на улицу. Спокойствие за окном тревожно отзывается в теле, думаешь, оторвётся что-нибудь и умрёшь, так и не дождавшись Жени. А вдруг и вправду умру. Главное сейчас об этом не думать. Была бы Женька б.лядью, я бы её так не ждала, а то вот жду, волнуюсь, нервничаю, ногти грызу. Залакировать уже не успею.
Звонок в дверь. Стоило бы оглядеть себя и квартиру на всякий случай, вдруг что-то не так, но сейчас важнее увидеть Женю, и пусть она возненавидит меня и всё, что со мной связано, это не будет иметь никакого значения, лишь бы мне было хорошо от её ненависти!
— Вы из библиотеки?
— А вы из института!
Увидела – я – затрепетала.
Обозлилась – она – старается не подавать виду. Тщетно. Я бы тоже обозлилась, если бы меня в её возрасте пригласила библиотекарша.
— Проходите.
— Никак не могла подумать, что увижу вас здесь.
— Конечно, это же моя квартира.
— И вы одна здесь живёте?
— Пока что да. Я, к сожалению, почти ничего не успела купить. Вино хотите?
— Смешно.
— Чего же тут смешного.
— Меня пригласила к себе женщина.
— Так вы же пришли. И в самом деле что здесь такого? Две девушки встретились, чтобы поболтать.
Я сказала девушки, и она улыбнулась.
-Наливайте.
Трясётся рука от волнения, надеюсь, она не заметит. Не пропустить то, как она будет пить, как будет прикасаться губами к бокалу. Затем спрятать бокал с отпечатком её губной помады, с отпечатком прожилок губ.
— Это то самое хорошее вино? – недовольно произнесла она, прикоснувшись губами к бокалу и сделав небольшой глоток.
— Теперь да. Теперь это самое лучшее вино на всём свете!
— Это каким же отвратительным должен быть свет, — сказала она, опустошив бокал. – Налейте ещё!
Теперь рука не дрожала. Меня изумила её вырывающаяся наружу распущенность, которую она пыталась изо всех сил сдержать, и моей задачей становилось распречь её.
— Как вы узнали, что у меня обыкновенные бежевые трусики?
— У вас молния была не прикрыта до конца.
— Так просто. А где же голос, с которым я разговаривала по телефону?
— Я и есть голос.
— Это к лучшему, что вы говорите сейчас иначе. Хорошо, что вы обыкновенная.
Женя подвинулась ближе и положила свою голову мне на плечо. Я не знала, что ей ответить. Я испугалась, ужасно хотелось остаться одной и тогда уже разработать план поведения с Женей. Я ведь совсем не робкая.
— Робкая ты какая-то, — сказала она нежно и сбила шляпку с моей головы.
Я была полностью разоблачена. И от охватившего лицо стыда не знала как её оскорбить.
— Хочешь, я буду твоей собачкой? – произнесла Женя и, не дождавшись ответа, лизнула меня в ухо.
Потом в щёку, шейку, нос, а я оставалась обездвиженной, напряженной и не предпринимала ответных действий.

Ещё не ночь, но и так ясно, что глаза не закроются до утра, если кто-нибудь не возвратит меня к началу этого дня.
— Ты лесбиянка, — бесстрастно промолвила я в глухой потолок, а стены тем временем то расширяли, то сужали комнату, и на весь комнатный квадрат оголялась пустота. Пустота прыгала со стола на шкаф, со шкафа на пол, с пола на кровать, пробегала по одеялу. Я закрывала глаза руками, и пустота прыгала по рукам. Сердце колотилось в животе, и я всё повторяла: — Ты лесбиянка.
Никто, кроме меня этого не слышал. Женя ушла несколько часов назад, вероятно, как только я задремала.
Сутки почти прошли. Осталось восемь минут до наступления нового дня. Перед глазами замелькали странные образы. Люди, всё люди. Но с другой стороны их ржание, топот, свист выбивали меня из графика вхождения в новый день.
— Угадай, угадай, девка, — кричали они. – Где первый сук? Прыгай!
Возле калитки в полный рост стоял отец. Мать на коленях. Страшно исхудавшие, голые они бросались в деревянный дом хлебным мякишем и жутко сквернословили. Месяц глядел на них, попыхивая сигаретой. Вдруг отец упал. Воспарив над, он повис животом на заборе. Сквозь его жуткий вопль послышался крик матери, и я увидела как никем не управляемые плети секут отца.
— Что же ты натворила, Танечка? – стонал он. – Отчего не сядешь на сук как тебе велят? Слушай, дочка. Раз живых не слушала, может мёртвым поверишь.
— Папа, прости. Как же я смогу сделать то, что ты говоришь? Ведь девственность в моей жизни – защита.
— Не страшись, прыгай! Она тебе ни к чему уже, всего поведала. Долго ли нам тут ещё мучаться?
— Папа, я боюсь, я не могу больше тебя слушать. Уйди!
— Не будет счастья тебе. Как не было, так и не будет.
Призраки и видения исчезли, возложив на меня собственную судьбу. Вот он с минуты на минуту должен родиться день. Уверена, что ночь к ночи призраки будут появляться. Что чувствуют все эти книги, смотрящие на меня с полки, уговаривая прочитать их ещё раз.
— Выбери меня. Во мне тайна, во мне любовь, — шептала каждая.
Лучше всех массажная расчёска с удлиненной округлой ручкой – большой длинноносый ёж. Смотри, папа!..

Моя напарница, ехидная крысочка, удивленно, скрывая наружную улыбку, смотрит, как я вхожу в зал библиотеки. Она моментально возвысилась, обесценивая черную юбку и такую же обычную белую кофту с облегающим, как у водолазки горлом.
— Привет, фарфоровая шейка, выглядишь не очень, — сказала крыска-библиотекарша. – что с тобой? Нездоровится? Тебе не хватает мужчины!
— Ты ведь женщина, должна меня понять.
Пусть пожирает, клянёт, топчет меня беззащитную, такую же, как и все автобусные пассажиры. Как придётся мне понять их! С каким трудом я должна буду вписаться в новую систему общества. Я буду системой… враз. Всё забуду, всё прежнее, обновлюсь. Полюблю Серёжу, Женю, напарницу. Расскажу ей всё, что было. Поцелую. Приглашу в гости. Накормлю бомжа, приклею обои, перестану нюхать книги, переливать вино с одной бутылки в другую, кричать на продавщиц, приставать к молоденьким девушкам, следить за своей шейкой. Какую глупость я сейчас начну болтать: и про детство и про утраченную девственность с весьма сомнительным предметом. Выговорюсь и ведь знаю, что заклеймят. Прощения у всех попрошу, на колени встану. Теперь моя очередь унижаться, моя очередь чувствовать перемены. И никто мне в этом не откажет.
Крысочка одобрительно кивнула, и я приступила к откровениям, надеясь стать такой же, как все.

0 комментариев

  1. lara_gall

    В Вашем, довольно отталкивающем по содержанию, тексте есть неплохие находки, есть тонкие психологические нюансы, порой возникает и держится какое-то время «картинка».
    Но на полноценное литературное произведение эта маргинальная проза не тянет.

    Обозреватель

Добавить комментарий

ДЕВОЧКА

быль
Медсестре Инне

В детстве лежал я в больнице,
там лечилась во время войны,
из сиротского дома девочка,
лежавшая в кроватке у стены.

Медсёстры давочку любили
и хоть в больнице все дети равны,
жалели они эту девочку,
которая лежала у стены.

А в тот день, когда родители
приходили ко всем и ко мне,
горько плакала эта девочка,
повернувшись лицом к стене.

Размеры огромного горя
не приснятся и в страшном сне,
выпавшего этой девочке,
повернувшейся к стене.

А потом все неприятности
казались мелкими мне
по сравнению с горем девочки,
лежавшей лицом к стене.

Добавить комментарий

Девочка

Одна недотрога-девочка
любила пустого мальчика.
Пошлые темы-темочки
питали его скандальчики.
Она ноготками чистыми
перебирала пуговки,
застёжечками петлистыми
сражаясь за грудки-луковки.
От мальчика того девочка
таки родила ребёночка,
купала малышку в пеночке,
причёсывала гребёночкой.
А мальчику всё до лампочки —
и девочка, и ребёночек.
Ему бы направить тапочки
от дома и от пелёночек.
Однажды закрыла девочка
дверцу на три замочка,
косу стянула ленточкой,
бедки-обидки точкой.
Мальчик с тех пор по свету
болтается в одиночку.
Девочка беззаветная
холит-лелеет дочку.
Рядом в её коробочке —
светленькие волосики
и как бы просто, в скобочках,
к девочке той вопросики:
«Что ж ты была за дурочка?
Что ж не простила мальчика?
Ладно, закрой шкатулочку,
чтоб не дрожали пальчики…»

Добавить комментарий

Девочка

Жила была девочка. И любила она дразнить мальчиков. То рожки им покажет, то модрочку забавную скорчит, то просто над ними смеялась.
— девочка, не так надо дразнить мальчиков! – говорили ей подружки —
Одень миниюбочку, черные чулочки, платьеце декольте! Вот как надо дразнить мальчиков!
— неа, это не смешно, — отвечала подружкам девочка.
И дразнила, дразнила мальчиков!
— а мальчики для того и существуют, чтобы их дразнить, — считала девочка…
18.05.06
(с) миньки Юрия Тубольцева, http://u-too.narod.ru

Добавить комментарий

Девочка

Жила была девочка. И любила она дразнить мальчиков. То рожки им покажет, то модрочку забавную скорчит, то просто над ними смеялась.
— девочка, не так надо дразнить мальчиков! – говорили ей подружки —
Одень миниюбочку, черные чулочки, платьеце декольте! Вот как надо дразнить мальчиков!
— неа, это не смешно, — отвечала подружкам девочка.
И дразнила, дразнила мальчиков!
— а мальчики для того и существуют, чтобы их дразнить, — считала девочка…
18.05.06
(с) миньки Юрия Тубольцева, http://u-too.narod.ru

Добавить комментарий

Девочка

Одна недотрога-девочка
любила пустого мальчика.
Пошлые темы-темочки
питали его скандальчики.
Она ноготками чистыми
перебирала пуговки,
застёжечками петлистыми
сражаясь за грудки-луковки.
От мальчика того девочка
таки родила ребёночка,
купала малышку в пеночке,
причёсывала гребёночкой.
А мальчику всё до лампочки —
и девочка, и ребёночек.
Ему бы направить тапочки
от дома и от пелёночек.
Однажды закрыла девочка
дверцу на три замочка,
косу стянула ленточкой,
бедки-обидки точкой.
Мальчик с тех пор по свету
болтается в одиночку.
Девочка беззаветная
холит-лелеет дочку.
Рядом в её коробочке —
светленькие волосики
и как бы просто, в скобочках,
к девочке той вопросики:
«Что ж ты была за дурочка?
Что ж не простила мальчика?
Ладно, закрой шкатулочку,
чтоб не дрожали пальчики

Добавить комментарий

«ДЕВОЧКА»

девочка идет по краю облака.
тайный сон влачится за ней волоком,
вытравленный с губ настырным щелоком…
девочка идет по краю облака.
убаюкивает свой каприз —
старается,
гадает —
ее пальчики сыплются вниз,
кувыркаются,
исчезают.
вся она как будто разлетается,
скоро ни осколка не останется!

девочка несет в ладонях сердце,
перламутровую ищет в небе дверцу,
следует мольбам единоверцев…
девочка несет в ладонях сердце.
и малиновые сполохи в белом
так тревожат
ее, так радуют,
она заигрывает с ветром смело
или может
она падает?
и растаявшая тень удивляется —
как свободно она разбегается!
и…

ее смех, восторгами бренча,
испаряется.
как вода.
ее свет под кожей не конча
ется…
никогда

Добавить комментарий

\»ДЕВОЧКА\»

девочка идет по краю облака.
тайный сон влачится за ней волоком,
вытравленный с губ настырным щелоком…
девочка идет по краю облака.
убаюкивает свой каприз —
старается,
гадает —
ее пальчики сыплются вниз,
кувыркаются,
исчезают.
вся она как будто разлетается,
скоро ни осколка не останется!

девочка несет в ладонях сердце,
перламутровую ищет в небе дверцу,
следует мольбам единоверцев…
девочка несет в ладонях сердце.
и малиновые сполохи в белом
так тревожат
ее, так радуют,
она заигрывает с ветром смело
или может
она падает?
и растаявшая тень удивляется —
как свободно она разбегается!
и…

ее смех, восторгами бренча,
испаряется.
как вода.
ее свет под кожей не конча
ется…
никогда

Добавить комментарий

дЕВОЧКА

Рассказы, Проза
девочка

— Посвящается Светлане (художнице и другу) — доброй и отзывчивой девушке, волею судеб передвигающейся с трудом…
___________________________________________

— Обычный солнечный день, а солнце как печет, — говорил человек с упрямым широким лбом. Это был плотный мужчина в пике сил, лет сорока, одетый по-деловому – скромно и очень опрятно. Штатный менеджер, случайно оказавшийся в уличном бистро — чтобы убить время до важной встречи за чашкой кофе, мог бы выглядеть именно так.
— Апрель нынче хороший, — сказал хозяин забегаловки, протирая посуду полотенцем. Рюмки из-под его рук выходили девственно чистыми и ложились красивыми рядами.
— Вам нравится? Жара ужасная, — посетитель вынул платок и вытер вспотевшие виски.
— Так вы бы сняли пиджак – как никак стало бы легче.
— Ну, еще чего, — лениво пробормотал тот, — меня ждут люди…
— Шляпа, — проговорил с добродушной улыбкой хозяин.
— Что – шляпа?
— У вас хорошая шляпа, отлично сидит на вас. Моей жене очень нравятся шляпы, она их обожает. Да что там — просто помешана на них. И ни одна не идет мне — представьте только себе. Целый гардероб новых мужских шляп! Утром каждого дня она надевает одну из них на меня и заставляет идти в таком виде на работу. Это такое мучение — носить их, ведь я точно знаю, что шляпы мне совсем не идут.
Посетитель посмотрел на трактирщика долгим взглядом. Было в этом взгляде что-то от человека, не понимающего ничьих страданий, кроме собственных. Он скользнул по быстрым рукам хозяина, по замасленному фартуку, остановился на кепи хозяина с копной выбивающихся волос.
— Мне больше нравятся банданы, – сказал он, не сводя глаз с кепи хозяина заведения.
— Так вы считаете, что какой-то кусок ткани может быть подходящим заменителем? По мне так любой головной убор так же нелеп всякому, как фартук — кенгуру.
Взгляд посетителя снова поднялся вверх по фигуре в фартуке. Утомленные духотой губы сложились в ироничной ухмылке – он хотел что-то сказать.
— Ничего не может быть лучше непокрытой головы, — добродушно констатировал мастер кухни, отрывая взгляд от тарелок. Глаза у него были озорные, но старые.
Посетитель отвел взгляд – ему стало скучно.
Во дворе остановился пыльный грузовик. Из автомобиля вышли двое: молодой мужчина в элегантном сером костюме и девочка лет десяти — одиннадцати, судя по всему дочь. В солнечных лучах ослепительно блеснула белоснежная рубашка мужчины, девочка же казалась самой обыкновенной.
— Мои постоянные посетители, — кивнул хозяин кафе.
— Не густо у вас с клиентами.

Звякнул колокольчик и стеклянные непрозрачные двери резко распахнулись настежь и громко ударились ручками о стену…

…Вспыхнула ли лампочка, разгорелся ли огонь ярче – что-то случилось? Разорвалась ли где-то бомба, родилась новая любовь? Взметнулась в музее пыль до потолка – там, что через дорогу, переулок направо, посыпались книги с полок в библиотеке на Пушкинской, удерживаемые беспомощной пожилой женщиной, трещинами пошли стаканы и тарелки в столовой для Бедных — что-то случилось…

От неожиданного грохота посетитель вздрогнул всем телом, чашка в руке подпрыгнула, кофе белым молоком полился на брюки. Мелко дрожал дверной колокольчик, а из двери дохнуло холодом зимнего одиночества.
— Южный ветер, — сказал хозяин кафе, закрывая дверь, — наверное, море опять выкинуло на берег останки моряков прошлого.
— Каких моряков? — удивился посетитель.
— Точно не знаю, наверное, английских. Я так полагаю.
Он вернулся с ведерком теплой воды и участливо протянул посетителю салфетку, когда колокольчики зазвенели и дверь отворилась снова.
В дверном проеме появилась тихая пара.
— Здравствуйте, — прошелестели их голоса.
— И вам того же, — ответил веселый трактирщик.
Как два призрака они вошли с широко распахнутыми после яркого солнца глазами. Осторожно осматриваясь, прошествовали в зал и сели у окна, подальше от чужих взглядов.
Мужчина производил благородное впечатление и был необыкновенно красив. От него словно исходило неслышимое благоухание, даже на таком расстоянии – тонкое, как аромат моря в жаркую погоду. Рассеянный взгляд миндальных глаз, нежные губы и бледное лицо апостола излучали бесконечную умиротворенность и благополучие. Отрешенность от бед внешнего мира возвышало, делало его — человека из плоти и крови — невесомым, как пух. Он вбирал в себя все внимание окружающих, а вглядывавшихся в его черты заставлял искать признаки того идеального человека, которого те мечтали найти. Одежды его были свежи и чисты, а рубашка выделялась безукоризненной белизной.
Дочь, в противоположность отцу, была самой обыкновенной.
— Как поживает ваша жена? — спросила она.
— Моя жена, — взбодрился хозяин заведения, — она, как всегда, помешана на одежде. Такого количества одежды, что есть у нее, вряд ли вы увидите где-то еще. Она и сейчас наверняка сидит с рассеянным выражением лица – и не первый час! — возле огромного зеркала в спальне, рядом со стеллажом-вешалкой, не зная, с какой блузы начать…
Девочка то ли засмеялась, то ли неловко хмыкнула.
— Она всегда была неумелой красавицей. С тех давних времен, — взгляд трактирщика стал мечтательным, а мысли неслись волнами воспоминаний. Он совсем ни к кому не обращался, целиком отдаваясь этим плавным течениям, — когда она стала пленницей прекрасного. И произошло это не сразу, а лишь с момента, как она вышла в свет. Но шло время, она располнела и подурнела — зеркала забрали ее молодость. Даже пропала любовь смеяться громко: все, что ей теперь дано — лишь смотреться в зеркала, печалясь об ушедшей молодости.
— Она так любила смеяться? – спросила девочка.
— Так — любила только она. Но что-то пропало после огромных зеркал в спальне, – в голосе мужчины звучала тоска, — не вздумай и ты провести жизнь возле них!- сказал он девочке так, словно бы та понимала, о чем он.
Посетитель, до сих пор вытиравший брюки, порадовался, что рядом не было его жены: во-первых, не хотел бы он услышать ее подавленный вздох восхищения при виде изысканной элегантности отца девочки, во-вторых, она обязательно бы взорвалась при таком упоминании столь необходимых в жизни штучек, как зеркала, и попало бы при этом уж точно не этим странным типам, а ему, совершенно ни в чем не повинному.
— Унах, что закажите сегодня?
— Ничего особенного — только то, что тут написано, — девочка протянула трактирщику сложенный вчетверо истасканный лист.
— Унах? Что за имя такое! – ворчал за дальним столиком посетитель.
— Та-ак, — продолжал хозяин кафе, разворачивая бумагу, — ох уж эти каракули, милая! Пора бы тебе пожалеть мои глаза и уже начать писать разборчиво… большое спагетти с сыром, салат — что-нибудь придумаем, 2 кофе с молоком — я помню! – масло, хлеб и…что еще тут? — старик поднял свои по-детски озорные глаза, — шоколадное мороженое! Да, его нет в списке — от меня лично.
— А телевизор работает? – сказала девочка без тени благодарности, совершенно равнодушно, — Его можно включить?
— Конечно, какой канал хочешь?
— Какой есть.
— Резонно. Сейчас будет.
Отец девочки между тем не проронил ни слова, безучастно уставившись перед собой. Он был словно погружен в свои мысли, настолько глубокие и сложные, что его прекрасное лицо приняло напряженный и глубокомысленный вид, подобное лицу Давида со скульптуры Бернини времен барокко.
В кафе заверещали невидимые сверчки — заработал телевизор: словно бы ветер впустил нового посетителя, шумного, пьяного с восторга от самого себя. Плазменное полотно экрана, расположенное практически над барной стойкой, зашлось блеклыми картинками – шли новости.
Спагетти парочка ела с одной тарелки, молча макая в соль помидоры.
Посетитель еще подумал — что за странные люди. По большому счету ему было совершенно все равно на них — он смотрел на экран телевизора, пока за серой паутиной костюмов политиков ему не стала мерещиться печальная жена трактирщика. Окружала ее та же обстановка спальни, только в руках она теперь держала не блузу, а бриллиантовое колье. Ему виделось, как прижав украшение к груди, огромными грустными глазами вглядывалась она в зеркало, столь пристально, словно за зеркалом был не он – посетитель, а ее новый образ, яркий, как ушедшая молодость — без признаков увядшей кожи и даровым восхищением окружающих.
Посетитель потряс головой, но наваждение не уходило. Сидящая в темной спальне женщина оставалась фоном депутатскому заседанию, немного искаженная, но все такая же печальная. Можно было подумать, что она сидит по ту сторону экрана, с удивлением разглядывая кафе.
— “Они забрали ее молодость”- сами собой вырвались слова хозяина кафе.

Окончание репортажа стало настоящим облегчением, на его фоне даже начавшийся выпуск о стихийных бедствиях казался радостным.
Безумства природы минувшей ночью выразились в виде ураганов и безудержных землетрясений. Огромная ветвистая трещина, взявшая начало от Корякского нагорья, коверкая поверхность земли и неся разрушения, протянулась до самого японского острова Хонсю. Картины разрушений заполонили экран. На улицах стояли люди, оставшиеся без крова над головой: женщины с мисками, полными корма для скотины — постоянно оглядывающиеся и на вопрос репортера “почему корм?” растерянно разводящие руками, мужчины с недобритыми лицами и беспокойными глазами, роженицы, не успевшие разродиться, матери с руками, перепачканными тестом — те, кто хотел испечь праздничные пироги к субботнему вечеру и не успели. Все сетовали на отсутствие теплой одежды, на малокровие у старшенького, на брата–пропойцу, на ячмень в глазу, на узкие подоконники, на которые невозможно поставить горшки с цветами. На вопрос – где же вы жить-то будете? — с наивным простодушием отвечали – справимся как-нибудь, ты погляди лучше, какая у нас хорошая взошла рассада на днях, или — ты случаем не врач? — посмотрел бы на соседского сынишку, полгодика всего мальчику, зубки режутся, мучается бедняга.
Камера поочередно выхватывала то новые постройки, возводимые тут же мужчинами поселка, примитивные, но добротные – годные для проживания на первых порах, то выступающую между развалин поселковой пекарни траву, то взбудораженное лицо репортера, соскучившегося по настоящей работе. Захлебываясь словами, он рассказывал о последствиях стихии, словно бы вел репортаж не с места разрушений, а с увлекательного футбольного состязания. С непреклонной убежденностью он утверждал, что мощность толчков составляла никак не меньше 9 баллов по шкале Рихтера, пока детский возглас не перекрыл звук его голоса из динамика и возглас этот, безусловно, принадлежал девочке из зала кафе:

— Вовсе не так, при девяти баллах здания разрушаются полностью!

Посетитель перестал есть и уставился на девочку.
Его удивила не столько фраза девочки, а тот непререкаемый тон, с каким она ее произнесла. Серьезные глаза девочки, по-взрослому серьезный тон… Могло ли такое быть, чтобы девчушка — самое большее лет двенадцати — могла знать, как и при каких обстоятельствах разрушается здание и говорить об этом с такой уверенностью? Она показалась ему маленькой старушкой с девичьим телом, причем настолько, что он даже засомневался — девочка ли это вообще.
Посетитель снова потряс головой – опять наваждение? Парочка, как ни в чем не бывало, продолжала поглощать свое спагетти.
— Ей всего-то десять лет, а какая умница, — донеслись до посетителя слова трактирщика. Он приближался к посетителю, вы%

Добавить комментарий