В какой-то високосный час,
когда земля была глаголом,
а голос толщиною с волос
страшней, чем колокол, звучал,
я понял: смерти не дано —
когда глаголом станет небо —
в такую песню свой молебен
вонзить сквозь цепи тесных нот.
И целовать, и дуть стекло,
и петь моим губам червивым
пока темно, пока светло,
и флейты источают вина.
