Не поется птице певчей
над покойника обличьем.
Тает голос. Только Кречет
по привычке татей кличет.
Ой, ли Кречет? Может, память
высекает страх из створок
сновиденья.
Стихло пламя,
только я и мертвый город…
В узких улочках, распятых
на остывших перекрестках,
света нет. Чернеют пятна
в городском пейзаже плоском.
Лишь акаций сладкий привкус
ум до одури доводит.
И внезапно здесь… Гибискус?
Впрочем, был он раньше в моде.
Раньше… Ночью снились сказки –
в цвете яблонь белобоких…
А сейчас гляжу с опаской,
как асфальт питают соки.
Соки мальвы иноземной –
в черствой корке тротуара.
Стебель – веною яремной…
Не проснуться. Нет бекара.
Ветер сумеречный, свежий
не ласкает темный город.
Но… с небес свисает грежа
и ползет ко мне за ворот.
Закрепляясь на запястьях,
в ступнях, на спине и в сердце,
нити чьей-то тайной власти
зазвучали
форте-меццо.
Страшно?
Не страшнее смерти
города из сновидений,
что в привычной круговерти
всех утратил… даже тени.
…Музыка звучит всё громче.
Я – гитарой шестиструнной
в чьей-то песне.
Голос сочный
оживляет мир безлунный.
Сладкий плен и… вновь гибискус
расцветает.
Сердцу любо.
Пробуждение так близко –
поцелуем Жизни в губы…
