После нервоза.
В психушку меня привезли после нервоза, драки и бритья головы налысо. И суицида, естественно. Первых трёх причин хватило бы, но суицид, это уж извините, повод официальный. Я в майке с советским флагом и драных джинсах, с коротких ежиком волос на голове являла окружающим зрелище весьма забавное. Я курила беспрестанно, и ни с кем не разговаривала, огрызаясь на родителей и врача. Моя ненависть, казалось, должна разорвать эти стены, но эти стены и не такое видели. Усиливал её только что съеденный на глазах у несчастных родителей седалгин. От него ещё и тошнило в придачу.
Сначала меня переодели в халат на три размера больше. Он мотылялся на мне, словно на пугале. И медсестра под руку протащила меня за железные двери. Раздался гром засова и всё. Я оказалась в закрытом отделении психиатрической лечебницы.
В отделение явно шёл ремонт. Кровати психов женского пола базировались прямо по коридору.
Меня отвели в наблюдательную палату, где лежало семь человек и поместили у окна. Я ошарашено уставилась на окружение. Это даже не «Полёт над гнездом кукушки»! Всё было гораздо хуже. Мои суицидальные наклонности испарились через секунду после осмотра, и родилась одна мысль: надо отсюда выбираться любым путём. И вся моя трагическая история показалась какой-то мелочью по сравнению с этим кошмаром коек и халатов. И седалгин тут же отпустил.
Рядом со мной лежало существо двухметрового роста, мужикоподобное, по имени Маша, страдавшее голосиками, курившее «приму» и певшее песню из «Джентльменов удачи».
Была ещё потрясающей красоты девочка лет 23-х с почерневшей рукой, Наташа, которая пустила себе по вене перекись водорода. И отдыхала здесь неделю. Самая нормальная во всей больнице.
Черноволосой Марине слышалось, что её сестру насилуют злобные чеченцы, поэтому она рыдала в голос.
Надежде, женщине лет 40-ка с0 стильным снежным мелированием, являлся чёрный человек.
Белобрысой Ольге казалось, что она беременна транзистором. Причём давно.
Толстая старая женщина молча рыдала под капельницей.
И последней была милая женщина Нина, которая добровольно приехала подлечить нервы и тоже находилась в шоке от всего происходящего.
От всего навалившегося я провалилась на своей неудобной койке просто в кому.
В четыре утра меня разбудили всхлипы. Ежась от холода, я уселась на кровати. И обалдела. Палату заливал кроваво-красный свет. Как тут вообще можно было заснуть?
Рыдала Марина. Её мучили эротические кошмары.
— Да заткнись, ты, — прошипела я, зарываясь головой в одеяло.
От окна дуло, кровать скрипела, красный фонарь, как в Амстердаме освещал бодрствующих и пытающихся заснуть психов! Провертевшись час, я вроде бы задремала, но тут громовой голос нянечки разорвал остатки осенней ночи:
— Девочки! Подъём! Моем полы!
Какие, вашу мать, полЫ!!!!!!!!!! В пять утра, садисты! Я демонстративно сжалась в стенку. Автомат бы в руки, постреляла бы этих толстых дур в зелёной униформе.
9 утра.
— Таблеточки! Таблеточки! – орёт медсестра. — Кузнецова! Алоян!
Халаты подходят, что-то глотают, морщатся.
— Потом голова мутная, — жалуется Нина.
Моей фамилии нет.
— А я? – ору я с кровати. – Где мой феназепам?
— Тебя в списках нет, — кукольно улыбается медсестра, — зачем такой хорошей девочке лекарства?
Я тебе покажу хорошую девочку.
— Чтоб хоть пёрло, — ору я на всю палату. — А то сил нет на вас смотреть!
Меня лишают прогулки. Ну и не надо. Что я, зек, круги по двору наматывать?
10 утра. Завтрак. Каша и шпроты. Алюминиевые вилки. Кто-то в очереди начинает орать матом. Блондинка с лицом уличной девки. Её куда-то уводят.
— На вязки, — объясняет Маша.
11 утра. Седьмая сигарета за утро в холоде туалета. Рядом ждёт бычок жалкая девочка в жёлтом. Она тут лежит для группы инвалидности. Второй месяц. Я бы уже задушила кого-нибудь.
12. Прогулка. Я в гордом одиночестве курю. Сквозь решётку видно, как вывалила на прогулку мужская половина. Ко мне подходит симпатичный лысый парень. Миша. Заикается после передоза. Стреляет у меня сигарету. Просит выйти вечером.
Час. Обед. Алюминиевые ложки.
— Таблеточки!
— Где мой циклодол? – ору я. – Или хотя бы аминазин? Хоть что-то, что бы отключиться?
Кукольное лицо медсестры улыбается. Капельницы. Я опять в пролёте.
— Ну, хоть прокапайте! – кричу я, — чего ж я тут зазря валяюсь?
Два. Тихий час.
Три. Моя фамилия. К психиатру.
Иду с медсестрой через всё здание и жалкий, промокший в утреннем дожде, сад. Психиатр младше меня, одета в дешёвый свитер с рынка и джинсы плохого покроя. Проникновенно спрашивает, что, мол, у меня случилось. Смотрит на ежик моих белых волос.
Я скалюсь и говорю, по какой теории ей ответить: Фрейда или Юнга?
Она улыбается. Мягко и ласково, ну ничего, я это исправлю. Дурацкие тесты с рисунками — дерево. Рисую березу с повешенным. У повешенного – женские груди и эрегированный пенис. Я этот тест знаю с 10 лет. За кого эта смазливая барышня меня принимает?
Она хмурится, нервно поправляет каштановые локоны и говорит, что так мы далеко не продвинемся. Я жму плечами и закуриваю. Она морщиться – здесь курить нельзя. Спрашиваю, нравиться ли ей оральный секс. Она держится и говорит: «А тебе?».
— Конечно, — отвечаю я, — особенно на улице, с ножом у горла. С незнакомыми людьми. Вы ведь это хотели услышать? А?
Меня лишают вечерней прогулки.
Четыре. Прогулка. Я снова на подоконнике в сортире, спрашиваю Мишу, есть ли у него феназепам. К моему удивлению – да. Целых 4 колеса. Это меня радует.
6 вечера. Ужин. Пончики с джемом.
7 – все в душ. Синяя с болезнью кожи бабушка напугала меня так, что и финики не помогли. Толстые тела, взгляды на мою татуированную спину. Кипяток из всех кранов. Запах плохого мыла. Меня это бесит. Я стараюсь быстрее с этим покончить, просто заливаю себя дезодорантом Happy. Запах свободы в этом жутком мире!
Вечер – моя палата. Разговоры. Марина рыдает, Нина успокаивает её. Я сплю.
8 – ТАБЛЕТОЧКИ! – орёт зелёная сиделка комплекции борца Сумо.
9 – моя фамилия, к телефону. Это родители. Рыдаю в трубку, истерично воплю, словом, делаю всё, чтобы меня забрали. Отец с ненавистью говорит, что мне там самое место. Мама обещает, что через неделю я буду дома. Я люблю свою маму. В любом случае.
10 – отбой. Врубают красный фонарь.
— Да это ж издевательство! – шипит Наташа, замучено заламывает изуродованную перекисью руку, красивую в своём девственном виде. Трясёт прямыми волосами, и садиться на кровати. Демонстративно, но на неё – ноль внимания.
— Да, не санаторий, — соглашаюсь я.
5 утра.
— Девочки! Подъём! Моем полы!
Проклятый день сурка! Всё по новой. На этот раз я вышла на прогулку. Посмотрела на высокие стены и зашла. Не могу даже читать от внутреннего тремора, у меня такое впервые. Обычно я читаю, даже если рядом человека разделывают.
11 утра. На психиатре – безвкусная алая блуза и ужасный белый пиджак. Она показывает мне какие-то карточки и спрашивает, не было ли у меня сотрясения мозга.
— Конечно, когда муж мне ботинком в висок засветил, – честно отвечаю я.
— За что? – ужасается она, округлив голубые глаза в комках туши.
— А я его спровоцировала, — нагло ухмыляюсь я и хлопаю своими длиннющими, идеально накрашенными ресницами.
После обеда – групповая терапия. Вместе с мальчиками. Миша сидит напротив меня. Я задираю халат, обнажаю колени, он смотрит на мои ноги. Гладкие, в золоте летнего загара. Мужчина-врач, толстый и лысый, в мятых брюках и допотопных ботинках, нервничает и пытается игнорировать, то, как я раскачиваюсь на стуле и закуриваю. И мои ноги, естественно.
— Ты как любишь трахаться, под кайфом или нет? – улыбаюсь я Мише. Он улыбается в ответ, вздёргивает брови. – Под кайфом дольше не кончаешь…
Врач выгоняет меня и лишает прогулки. Я с победным видом водружаю себя на койку и начинаю петь старого Дельфина:
— И мне некуда идти,
И мне некого любить,
И даже нет анаши,
Чтобы косяк забить…
В палате проносится лёгкий смешок. Я вдохновенно продолжаю:
— Мы обязательно встретимся,
Слышишь меня, прощай,
Там, куда я ухожу, весна!
И так час два. Моррисон вперемешку с Блоком:
— Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет,
Живи ещё хоть четверть века,
Всё будет так…Исхода – нет.
Каждая строка про меня. Мои любимые стихи. Палата слушает меня с удивлением и уважением. До самого вечернего выгула. Остаюсь одна. Меня трясёт от этих решёток и пронзительного света.
10 – отбой. Врубают красный фонарь. Мой Амстердам никогда меня не отпустит, где бы я не была.
5 утра. Опять всё по кругу, мои нервы – в струну. Успокоительное мне не дают. Кончились сигарету. Стреляю всё подряд. Вплоть до «Примы».
Четвёртый день, кусаю губы- лицом в стену. Только не в слёзы. Я – сильная девочка. Сильнее всей этой мути. Главное, не забывать об этом.
Понедельник. День выписки. Ничего не ем, курю не переставая. Нервы рвутся осенней паутиной.
В час голос сиделки возвещает мою фамилию: «С вещами на выход!»
Мама рыдает в коридоре, обнимает меня. Я одеваю любимые джинсы и серый свитер. Кеды цвета российского флага. Настроение – обалденное. Никакой депрессии, как сказано в диагнозе – депрессия в стадии декомпенсации и невроз навязчивых состояний.
В машине я на всю слушаю Doors. И хохочу во всё горло – свобода!!!!!!! За окном – свободный полёт осеннего багрянца и лазури. Мама плачет, и говорит, что я улыбаюсь впервые за месяц. Я обещаю всё подряд. Мне легко. Нервы улетели с ветром.
Настроя хватило ровно на неделю, но мозгов не попадать туда снова хватает до сих пор.
