Телефон из-за двери кабинета звонил уже третий или четвертый раз, раздражая слух и сбивая с мысли противной монотонной трелью. Настя, где ты ходишь? Секретарша Настя ушла за сигаретами уже двадцать минут назад, как будто продавались они неизвестно где, а не в киоске, что в минуте ходьбы про-гулочным шагом. Работа, которой я посвятил всё своё время на уходящей неде-ле, и казавшаяся безупречной по мере её выполнения, сегодня показалась мне далекой от желаемого результата. А в чём было дело, что следовало править, никак уяснить не удавалось, отчего и сердился я на отсутствие Насти, на на-стойчиво звонивший телефон и, прежде всего, на самого себя. Может сегодня просто не мой день? Или магнитные бури? Чёрт те что!
Дверь приёмной открылась. Было слышно, как спешно простукали по паркету Настины шпильки. Ну, как тут сосредоточиться? «Приёмная», донес-лось из-за стены. «Да». Я закрыл лицо ладонями и слушал, что говорит Настя. «Одну минуточку», сказала она как-то уж особенно приветливо. Трубка легла на стол… Снова застучали шпильки… В сторону моего кабинета… Нет, ну мы же договорились… Сейчас постучит в дверь ногтями. Настя всегда стучит ног-тями. Так и есть. С той стороны раздалось тихое постукивание ноготками в дверь. Я сильно зажмурил глаза и громко выдохнул:
— Да, Настенька.
Настя приоткрыла дверь, как всегда, показавшись в проеме на пол-корпуса, и полушепотом произнесла:
— Супруга, – после чего закрыла за собой дверь.
Отлично! Поработал, называется. О чем бы ни договаривались мы с Настей, какой бы важности не была работа, правила игры «Меня-нет-ни-для-кого» распространялись на всех, кроме жены. Ах, женщины!
— Зай, что? Тут работы…, – сказал я в трубку, изо всех сил попытав-шись интонацией дать понять, что я очень устал и всё ещё очень занят.
Но куда там! Раз уж жена звонит мне на работу, то пусть у тебя хоть пожар, её дела всегда оказываются важнее.
— Дань, мы сегодня с Танькой стричься договорились на семь, но надо уже к шести быть у неё. Краску, там, выбрать, каталоги полистать…
— Зай, ну давай быстрей…
— Зай, Горку заберёшь сегодня, а?
Я уже начинал сердиться и на нее. Здравствуйте, уважаемые телезри-тели, в эфире программа «Всё сразу»!
— Во сколько? – сквозь зубы проговорил я.
— До шести.
— Так уже пять пятнадцать!
— Зай, ну поторопись, а? А то потом воспитательница будет мне выго-варивать. Там сейчас новая, с ней вообще невозможно. Да, чуть не забыла, купи для окрошки, там, огурцов, зелёный лук, что там ещё, редиску, ну, короче, всё, что нужно. О, всё, Дань, я побежала, люблю, целую.
Я нажал на кнопку внутренней связи:
— Настюш, сделай кофе.
Как-то ветрено было на улице. Облака быстро изменялись и плыли своим маршрутом. Без пятнадцати шесть. Времени вполне достаточно, чтобы дойти до детского сада средним темпом. В зажигалке кончился газ. Жизнь про-должается! Спички вспыхивали и гасли одна за другой на ветру, на руке не-удобно болтался пакет с купленными овощами.
Двое мальчишек школьного возраста, класс шестой-седьмой, один в синем свитере, другой – в красном, на площадке через дорогу пускали бумаж-ные самолётики, наблюдая как те изображают в воздухе в порывах ветра фигу-ры высшего пилотажа. При этом мальчишки смеялись, радовались, комменти-руя полёты и каждый манёвр своих самолётиков. Во, блин, меня вдруг осенило: это же точь-в-точь сцена из моего детства! Точно так же мы с другом, Петькой Гринёвым – надо же, как сейчас помню его имя, в школьном лагере после шес-того или седьмого класса пускали самолётики на спортплощадке нашей школы. Других людей, казалось, не было вовсе. Были лишь мы, самолётики и ветер. Петька был отличником, не ботаником, но, в самом деле, неглупым пацаном. Он на примере этих самолётиков показывал мне порывы ветра, всякие воздуш-ные потоки, течения. И слушая его тогда, наблюдая за полетами наших бумаж-ных поделок, я абсолютно верил ему, хотя наверняка и не понимал всех его терминов, мне действительно казалось, что я вижу и порывы, и потоки воздуха. Старательно запущенный вверх самолетик, как будто ложился на невидимые руки ветра, на некоторые мгновения замирал, покачивался на них, а затем, словно действительно попадал в какое-то воздушное течение, нырял в его вол-ны и выныривал из них вплоть до своего мягкого приземления. Это маленькое чудо длилось не более десяти-пятнадцати секунд, но я помню, как сверкали от радости Петькины глаза, каждый раз, когда он, пристально следя за полётом самолётика, выкрикивал: «Порыв!» или «Струя!», и я искренне радовался за не-го и вместе с ним. Также и эти двое ребят: бегали, смеялись, что-то выкрикивая.
Объятый приятными внезапно нахлынувшими добрыми и от этого немного грустными воспоминаниями о своем детстве, я, только переходя улицу, обратил внимание, что эти мальчишки машут руками в мою сторону и что-то кричат мне, но ветер дул в их сторону, и слова было трудно разобрать…
…Всё, абсолютно всё, что было со мной! Всё, что я знал, что помнил и о чем не вспомнил бы никогда, было в тот миг передо мной. Всё сразу. С са-мого детства по сегодняшний, непутевый день.
Я был везде и я видел всё. Одновременно. Сверху, снизу, вокруг и внутри. В центре всего мира и вокруг него. Сумасшедшее, нереально скорост-ное движение, полет сквозь целую жизнь!
Это было похоже… Ветер! Я был подобно ветру. Или… Я был как запущенный в небо тот самый бумажный самолётик в свободном необузданном порыве, в миг, застывший на пике его безумства. Слезы вырывались из глаз от струй бьющего в лицо воздуха.
Как будто мощнейший толчок, посыл распахнул мои глаза, поднял ввысь и позволил заново увидеть всю мою прожитую жизнь. Но глаза мои рас-крылись не как обычно. Я видел мир не сквозь прорези век, а видел его везде, со всех сторон одновременно. Но, прежде всего я видел себя. Я со стороны как бы заново переживал всё то, что происходило со мной в моей жизни. Но пере-живал, будучи не прямым участником этих событий, а скорее как наблюдатель.
Я наблюдал за всем, ловил мысли, которые были в моей голове то-гда, слышал слова, что произносил тогда. Оценивал и по большей мере осуж-дал свои поступки, потому что наиболее обращали на себя внимание события, которые я бы переиграл, пережил бы заново, поступил бы иначе. От мелких и незначительных до самых серьезных. И всё это за какие-то секунды.
Откуда-нибудь сверху, сбоку я подсматривал за самим собой, нахо-дясь где-то рядом, пролетая мимо либо кружась вокруг себя, то и дело ловя на себе свой же неопределённый взгляд. Куда же, интересно, я смотрел в те мо-менты?
Вот на меня смотрит мальчик, ученик третьего класса. Большие как переспелые вишни, наивные глаза на мгновение оторвались от раскрытой на школьном подоконнике тетради по математике и поймали мой проносящийся мимо взгляд. Этот мальчик только что (первый раз в жизни) дал списать одно-класснику домашнее задание. Это была первая «единица» в моей жизни. До этого я думал, что «колы» бывают только в детском кино типа «про Петрова и Васечкина».
А вот закутанный в тулуп курсант четвертого курса пограничного училища, в карауле на шестом посту, автомат «на грудь», за спиной радиостан-ция. Пряча в замерзших пальцах огонек сигареты, после некоторых скребущих сомнений он все же поддается соблазну: соглашается с товарищем и позволяет ему и себе зайти в один из гаражных боксов автопарка, на котором никогда нет замка и печати погреться всего на пару минут. Открывая деревянную дверь, сделав последнюю, уже обжигающую пальцы затяжку, он поворачивает голову в сторону, куда через секунду бросит фильтр скуренной сигареты, и щурясь от ветра смотрит прямо мне в глаза. «Данька!», кричу я ему, «Щас Козёл с провер-кой!» Но курсант не слышит меня и не знает, что едва за его спиной закроется дверь теплого убежища, на территорию автопарка зайдет Козёл, капитан Коз-лов, начкар с проверкой караула, которого следовало встретить командой: «Стой! Кто идет?». Это была моя первая «губа», едва не стоившая мне отчисле-ния из училища.
Господи, а это что за малыш? Вот сорванец! Карапуз лет четырех, специально дождавшись пока хомячок Рыжик уснет в своей клетке, подполз к ней на четвереньках, округлив и без того вылупленные глаза, набрал побольше воздуха и что было силы дунул прямо хомяку в морду, да так, что опилки раз-летелись по всей комнате вместе с семечками и какашками, похожими на чер-ные зернышки риса. Бедное перепуганное животное, встрепенулось, разве что, не подпрыгнув, забилось в противоположный угол клетки, прикрыв мордочку розовыми ладошками лапок. Эффект потрясающий! Ребенок счастлив, сидя на полу в приступе заливистого местами немого от недостатка воздуха смеха! Сле-зы радости текут по его щекам. Он не видит ничего, кроме сощуренной мор-дочки Рыжика, в страхе прижимающегося к прутьям клетки. «Данил! – крик мамы из соседней комнаты, – Сколько можно?!» Ребенок на миг замирает, го-лос мамы выводит его из экстаза, он смотрит на меня, и говорит испуганно: «Я ни дуль». «Я дул», говорю я ему. «Я ни дуль!», икая и глотая слезы, твердил ма-лыш через неделю, когда мама закапывала завернутого в тряпочку Рыжика в палисаднике под окнами.
И так каждый эпизод моей жизни происходит сразу, параллельно, не-зависимо друг от друга, я едва успеваю отследить каждый из них. И с одной стороны, вроде, они происходят в хронологическом порядке, а с другой – я могу видеть их как захочу. Только лишь ветер, только его неистовые потоки и поры-вы носят меня от одной страницы к другой.
Вот я с бабушкой в Харькове, она покупает мне эскимо на палочке. У нас в городе тогда о нем можно было только мечтать. Оно пусть не в шоколад-ной, но в сладкой сливочной глазури. Вот я лезу на антресоли, куда дедушка спрятал бананы, падаю оттуда и ломаю предплечье, и в первый класс иду с гип-сом на всю руку. А вот дедуля в постели скованный цепями рака. Я держу его ступню, сгибаю и разгибаю ему ногу, поскольку сам он делать это уже не мо-жет. У кровати на стуле сидит доктор в белом, а рядом еще какой-то бледный мужчина в шляпе, в черном пиджаке и печально смотрит на деда.
Вот моя первая сигарета, а вот – первая девушка. Наташа. Конечно, ее звали Наташа! Сначала она сказала мне, что я особенный, но потом заявила: «Ты такой же, как и все». Эта фраза была для меня страшнее смертного приго-вора. Что может быть ужаснее, чем сказанные девушкой эти сокрушающие сло-ва – ты-такой-же-как-и-все – и точка. Обжалованию не подлежит. Но, как выяс-нилось, рано или поздно это произносят все нормальные девушки всем нор-мальным парням, и воспринимать эти слова следует как данность, а не как оби-ду.
А вот я в курсантском строю, на мне новенький камуфляж, блестя-щие кирзовые сапоги. За разговоры в строю командир отделения объявляет мне выговор, и вместо того, чтобы ответить ему: «Есть, выговор!», я говорю: «По-шел ты». И дальше как цепная реакция: взыскания, наряды. «Ох, нарвался ты, Данька», думаю я, наблюдая со стороны за своей дерзостью. Но вот на мне уже золотые лейтенантские погоны. Покачиваясь в неровной офицерской шеренге, как и все мои товарищи, со слезами на глазах, подбрасываю в небо зеленую фу-ражку. Вот моя первая пограничная застава «Гербовый», Сортавальский погра-нотряд, курсы в Петрозаводске. Первая встреча с Леной, а десять лет вместе – наверное это серьезно. Горка, малыш, Егор Данилович, весь в меня, он как и я неравнодушен к животным, во как исцарапан! «Горыч, поди-ка, это кто тебя? Мурза бабы Вали порубила?» Кофточка Егорки вся в затяжках и длинных се-рых кошачьих волосках. Точно она. Кстати, Горка, сколько времени? Мне же тебя из садика сегодня нужно до шести успеть…
И я пытаюсь посмотреть на часы у себя на руке. Настоящие, механи-ческие «Полет». Мне их Лена на какой-то из дней Валентина подарила, мол, чтоб не опаздывал. Ни разу в ремонте не были. Но на часы эти я пытаюсь по-смотреть не на своей руке, потому что самого себя я не вижу, а со стороны, а у того себя, который лежит посередине улицы небритый со стесанным в кровь лицом, неподвижный, с застывшими глазами, смотрящими в небо, на плывущие по ветру причудливые формы облаков. В волосах застряли несколько желтых сентябрьских листьев. Плащ распахнут, на одной ноге нет туфли, руки раскину-ты на пыльном асфальте, в левой зажат пакет с овощами. Только пакет разо-рван, а овощи: огурцы, розовощекие редиски, зеленый лук, разбросаны вокруг меня, как спутники вокруг планеты, но каждый застыл на своей орбите.
Застыл и я, и мир вокруг меня. Передо мной осталась лишь немая картина со мной на первом плане, на фоне серого асфальта, украшенного на-тюрмортом разбросанных овощей и бегущими наперегонки корабликами жел-тых листьев. Что это тополь, осина? Справа от меня у края дороги, бережно сжимая в ладошках бумажные самолетики стоят двое мальчишек. «Порыв!», слышится мне в этот миг радостный возглас Петьки Гринёва. Женщина, обни-мающая мальчишек сзади за плечи, неуклюже пытается закрыть им глаза ладо-нями. Еще люди. Все какие-то серые, однообразные. Кто-то просто смотрит, кто-то, нахмурившись, кто-то прикрывает рот руками. Подошел мужчина в строгом черном костюме, в широкополой шляпе, сел на корточки, положил большой палец мне на запястье (никто даже не взглянул на него), подержал, уб-рал руку, замотал головой, встал. Снял шляпу, посмотрел на часы, упер руки в бока, поднял голову к небу. Посмотрел… на плывущие облака? Да на меня, прямо на меня посмотрел! «Без десяти, – сказал, – Без десяти, – услышал я его голос, –Рановато еще».
Да что же это такое? Что за день сегодня такой? Работа целой недели насмарку, телефон трещит как пулемет, кофе холодный, газ в зажигалке кон-чился, тут жена со своей стрижкой и огурцами. Мне же сейчас еще Горку заби-рать из сада. Без десяти уже, тот в шляпе сказал!
Я приближаюсь к себе, чтобы посмотреть на свои часы. Лечу я уже не так быстро, как прежде, а как во сне, когда хочешь бежать, но движения да-ются с большим трудом, получаются как в замедленном кино, отчего становит-ся страшно, что тебя вот-вот догонят или наоборот, ты не успеешь, к примеру, на последний поезд. Отчаянно стараюсь размахивать руками и ногами, но обна-руживаю, что нет ни рук, ни ног. Нет меня вообще, только мои глаза, мое зре-ние, мой слух, ощущения.
Вижу, что стекло на часах разбито, но секундная стрелка идет. Гово-рил же, настоящее совковое качество! Без десяти. Быстрей! Давай, ну давай же! Где-то отдаленно слышится звук сирены. Звук все громче, ближе. И тут неисто-вый порыв ветра как невесомую пылинку подхватывает меня, и, подбросив вы-соко в небо, покачивая на своих волнах, снова опускает вниз. В этот миг я вижу людей, стоящих вокруг меня. Какие-то хмурые серые мужчины, женщины тоже серые, и только двое мальчишек, один в синем свитере, другой – в красном, сквозь слезы улыбаются, сжимая в руках свои самолетики, глядя мне в глаза.
