Княгине Лютиковой, Арине Савельевне (лично)
дом Лютиковых, Кузнецкий Мост,
Москва, Россия
7-го сентября 1875 года
Здравствуйте, моя дорогая Арина Савельевна! Вот и подошла к концу моя стажировка в прекрасном и мрачно таинственном городе, столице N-ского королевства, Z-бурге. Вот, наконец, и приблизилась к окончанию моя разлука с Вами, дорогая, любезная Арина Савельевна. Одному всевышнему известно, как скучаю я по свету Вашей красоты, по глубине и проницатель-ности Вашего взгляда, по яркости Вашей ослепительной улыбки. О, господи, как же кружится голова от одних только мыслей о скорой встрече с Вами! Знаю, знаю, что не имею права говорить об этом Вам, замужней женщине, но, закрывая глаза, затаив дыхание, я чувствую Ваше тепло, чувствую, что Вы рядом, что Вы со мной, моя драгоценная, моя бесценная Арина Савельев-на. И поверьте мне, что несмотря ни на какие препятствия, я приложу все усилия, не знаю, что я сделаю, я переверну землю, чтобы отныне и на веки вечные мы были вместе. Ох, что это я совсем разгорячился? Простите за по-грешности в почерке. От сильного волнения у меня вспотели ладони, чернила растекаются, а перо царапает бумагу. О господи, я весь перепачкался в чер-нилах. Ой, уколол пером палец! Ха-ха. Вот, видите, Ариночка, каким я ста-новлюсь неловким и уязвимым от переполняющих меня чувств к Вам. Но Вам, я думаю, будет интересно узнать, как прошла моя стажировка, свидете-лем каких событий я стал, в каких наиболее ярких мероприятиях мне даже пришлось принимать участие. Местами самое непосредственное. Начну с то-го, что меня прикомандировали к «религиозному» корпусу, где было только одно место для стажера, и сразу оговорюсь, моя благоухающая роза, что с этим корпусом мне повезло куда как больше, чем некоторым моим прокурор-ским сослуживцам. Ну, посудите сами, какой интерес может вызвать колле-гия по преступлениям против чужого имущества или в сфере оборота свиней европейского производства или даже совет по раскрытию убийств людей, скота и бродячих животных без разрешения на то. Одним словом, с местом стажировки мне крупно повезло! Представляю, как, должно быть Вам инте-ресно узнать, что удалось мне увидеть за это короткое время моего нахожде-ния в Z-бурге, но непомерно огромный отрезок жизни, что я не мог видеть Вас, мой солнечный свет, вдыхать Ваш аромат, мой воздух, обжигаться теп-лом Ваших рук, мое неугасающее пламя! Меня поселили в отдельную жилую комнату на третьем этаже восточного крыла древнего замка G, где размещал-ся мой корпус. С Вашего позволения, моя госпожа, я буду называть его моим корпусом, чтобы не расписывать по нескольку раз это длинное и скучное на-именование – Третий корпус королевской судебной коллегии по раскрытию преступлений против церковно-религиозных устоев общества. Не правда ли, пока выговоришь, забудешь обо всем на свете? А ведь я не рассказал Вам еще о стольких интересных вещах, прелестная моя Арина Савельевна! По-мимо отдельной комнаты, которая совмещала в себе и гостиную, и спальню, и даже маленький кабинет, где я записывал свои наблюдения, размышления и выводы, а сейчас, пишу это письмо Вам, Ариночка, мне выдали комплект форменного обмундирования королевского корпуса и приставили личную служанку, юную и довольно милую француженку, мадмуазель L. На сле-дующий же день, после моего первого пробуждения на N-ской земле, я по-бывал на обзорной экскурсии по замку моего корпуса, где посетил кабинеты и камеры судебного следствия, залы судебных слушаний, пыточные комнаты и палаты, некоторые места проведения казни, как в самом замке, так и на его внутренних территориях, и городских площадях. Должен признаться, такое неудобное и тесное это королевское обмундирование! Особенно в месте… ха-ха! …думаю, Вы поймете, мое ясное небо, в каком месте кавалеру особен-но жмут тесные гвардейские брюки. Кавалеру, подобно голубю, беспрестан-но парящему в небесах мечты о своей единственной голубке! Этот первый день был особенно трудным и холодным без Вас, моя прелесть. Все стены замка, пропустившие сквозь себя вековую историю осуществления правосу-дия путем человеческой боли и насилия, пропитаны чужеродным холодом. А непривычно высокое небо за этими стенами представляло собой вечно-серый купол, непрерывно орошающий землю неприятными осадками, которые даже дождем назвать язык не поворачивается – какая-то неопределенная мерзкая морось. Я бы наверное и не нашел себе места и способа согреться в тот не-обычайно слезливый день, если бы около шести часов вечера по местному времени не услышал из окна странно возбужденные выкрики многолюдной толпы. Окна моей комнаты выходили на извилистый переулок, вымощенный гранитными валунами, выводящий прямехонько к круглой площади перед центральными воротами замка. Голоса слышались именно оттуда. Горожане странно боязливо сторонились меня и уступали дорогу на пути к площади. Там я увидел отряд гвардейцев моего корпуса в характерных мундирах и по-нял, почему люди освобождали мне дорогу – на мне были те же одежды. На-род собирался по периметру площади, вокруг отряда судебной гвардии, вы-строившегося перед небольшой импровизированной сценой, возвышавшейся над мостовой на полтора метра. Посреди этой сцены стоял толстый трехмет-ровый столб, а вокруг него правильной конусовидной фигурой невероятно ровно, я бы даже сказал, искусно и с определенным эстетическим вкусом был выложен венок из больших и маленьких веток. А под этим конусом была большая толстая перина высушенного, но уже увлажненного осадками сена. Определенно, это было самое грандиозное кострище, что мне доводилось ви-деть в своей жизни, но, о, мое солнце, оно оказалось и самым ужасным из тех, что я видел. Я спросил гвардейца, крайнего в строю, что здесь происхо-дит, на что он мне сперва посоветовал встать рядом в строю, раз уж я явился на казнь по форме. «На казнь?!» удивился я. Я многое слышал о казнях путем сжигания на костре, применяемых в судебном процессе стран центральной Европы в 17-18 веках, но по спецкурсу истории знал, что такой способ умер-щвления преступников нынче уже не используется в вершении правосудия. Как оказалось, я заблуждался. Когда я об этом поинтересовался у того же гвардейца, он посмотрел на меня с таким выражением, как будто я задал ему крайне неразумный вопрос. И он сказал, что вера и религия в королевстве это извечные столпы цивилизованного общества и современных государствен-ных устоев, и что меры ответственности еретиков и колдунов за покушения на незыблемость этих понятий так же неизменны, как и их тяжесть. Также он посоветовал мне, раз уж я состою при церковно-религиозном корпусе, в дальнейшем воздерживаться от подобных необдуманных вопросов. «И кого же будут сжигать?» спросил я у него. «На этот раз колдунью», сказал он. «Когда ее должны привести?» Гвардеец снова одарил меня таким взглядом, милая моя Арина Савельевна, что мне снова показалось, уж не спросил ли я чего неуместного. «Вы что? Слепы, как крот, милейший? А на столбе кто, по-вашему?» Я заходил на площадь «со спины» и сбоку и, глядя на столб, нико-го на нем не увидел. А увидел лишь, стоя прямо по центру перед лицевой стороной сцены. О, господи! Действительно, я увидел! К столбу толстыми веревками было привязано прекрасное хрупкое существо, просто маленький ангел во плоти, которого и женщиной назвать нельзя – девочка. На вид ей было не больше семнадцати лет, а ее обнаженное тело выглядело таким ис-тощенным, что его попросту не было видно с обратной стороны столба. Ее руки были связаны над головой, отчего тощая грудь поднялась и казалась со-вершенно плоской. Места, где запястья и щиколотки девочки были стянуты веревкой, кровоточили, кровь сочилась по ее тонким рукам и покрывала ступни. Изломанные и грязные волосы беспорядочно торчали уродливыми клоками, а местами были просто выдраны. На шее, груди, животе и бедрах чернели кровавые следы от жестоких избиений кнутами. Но голова ее была гордо поднята, а бесцветные глаза презрительно смотрели на строй судебной гвардии. И только мне удалось рассмотреть это несчастное существо, вспых-нуло пламя. Наблюдавшие люди в неистовстве заорали, где-то послышался нечеловеческий хохот, у кого-то началась безумная истерика. В несчастную из толпы летели всяческие предметы, камни. Что-то попало прямо ей в лицо и растеклось по нему красной жижей. Показалось, что это был помидор. «Поджигают снизу – объяснил мне тот же гвардеец – от замка к центру пло-щади ведет подземный коридор, поэтому палач не виден, и это приводит в восторг городскую публику. Потрясающее зрелище, коллега, не правда, ли?». Казалось, что кричат и ликуют все присутствующие на площади. Бесстраст-ными оставались лишь гвардейцы и сама жертва. Как только загорелось пла-мя, почти мгновенно охватившее ее, в ее глазах тоже вспыхнул огонь, и мне показалось, что она смотрит на меня. Сперва показалось, а потом и вправду, я понял, что она смотрит прямо мне в глаза! И, о боже, улыбается мне! Вы не поверите, милая моя Ариночка, но у нее точно такие же красивые карие гла-за, как у Вас и такие же большие. И я, как загипнотизированный смотрел в них, видя Вас, вдыхая их жар, их силу, и не видел ничего вокруг, кроме них. Не знаю, сколько я так смотрел, сколько секунд или даже минут это длилось, но когда смотреть стало невыносимо от скопившихся в глазах слез, я морг-нул и вытер лицо рукавом, а потом снова посмотрел туда, то этих глаз уже не было, как не было видно уже ничего за плотной рыжей стеной огня. Только черный силуэт сожженного человека, юной девушки, обвиненной в колдов-стве. Это покажется невероятным, но увиденное произвело на меня порази-тельный эффект – глядя на ужасающее пламя, я представлял, что точно также пылает мое сердце от любви к Вам, мое несметное сокровище, это сам я го-рел в этом пламени! И несмотря на то, что моя кожа и моя одежда пропита-лась запахом гари и пеплом убиенной, это пламя согрело меня. Впервые за весь день у меня пропало ощущение преследующего меня холода, и я понял, что даже на таких больших разделяющих нас расстояниях, мы остаемся вме-сте. От того же гвардейца я узнал, что «она была девственницей, но пригово-рена к казни за сношения с самим дьяволом». «Как же девственница может быть уличена в сношениях?» поинтересовался я и получил глубокомыслен-ный ответ: «Сношения были не телесные, а духовные, что есть куда как более тяжкое преступление». Вечером моя личная служанка, мадемуазель L, приго-товила мне ванну и вымыла меня, как младенца, поливая голову теплой во-дой из кувшина, после чего очень кстати принесла мне в комнату толстенную бутыль вина, и к моему удивлению предложила иные услуги, витиевато по-интересовавшись: «Не желает ли господин расслабиться после трудного дня?» Признаюсь, вполне естественно, что я растерялся, услышав такое предложение, но был слишком уставшим, чтобы перечить. Предаваясь лю-бовным нежностям с мадемуазель L, я ни на секунду не выпускал из мыслей Ваш светлый образ, о, моя неземная, неукротимая страсть. А поздно ночью, оставшись один и заперевшись в своей комнате, я записывал в дневник все события этого дня и ощущения, доставленные им. Последующие несколько дней слились в мрачную картину коридоров замка, его подвалов и подземных переходов, пыточных комнат и судебных залов, изучения следственных дел различных преступлений, отнесенных к ведению религиозного судебного корпуса. Примечательно, что в корпусе практически отсутствует право под-судимого на защиту, и весь судебный процесс сводится к перечислению со-вершенных преступлений, установлению степени общественной опасности деяния и зачитыванию приговора, которым в абсолютном большинстве слу-чаев является смертная казнь, и различия состоят только в способе умерщв-ления преступника. Но вот еще один из ярких случаев, о котором непременно должен Вам сообщить, дорогая моя Арина Савельевна. Мне поручили участ-вовать в казни одного иноверца, который, что особенно любопытно, был вы-ходцем из России. Его обвиняли в распространении еретических толкований католических писаний среди темного в религиозных представлениях населе-ния глубинных деревень королевства. Долгое время его предавали суровым пыткам, искореняя из затуманенного сознания аморальные суждения о боге, о создателе, о роли церкви и предлагая отречься от своих убеждений, при-знать вину и принять церковное учение, являющееся единственной истиной, обещая смягчить приговор и даже даровать жизнь. Но он был непреклонен и не признал вину, даже когда ему это было предложено при вынесении приго-вора. Надо сказать, что к моменту судебного заседания у него были перело-маны все пальцы на руках и ногах, раздроблены коленные и локтевые суста-вы, и, любовь моя, собственно говоря, я не знаю, был ли ему какой-то смысл отрекаться и соглашаться на дарование жизни, при его полной нежизнеспо-собности. Он был приговорен к казни путем сдавливания и протыкания голо-вы в специально предназначенных для этого тисках, называемых гарротой. Так вот, именно мне и было поручено зажимать эти тиски. Когда несчастного приковали к ним, зафиксировав его конечности и голову, мне впервые уда-лось увидеть его лицо. Оно было измазанным кровью и перепачканным гря-зью, но в свете факелов, развешенных по стенам подвального кабинета, куда никогда не проникал солнечный свет, когда это лицо было обращено ко мне, и узник посмотрел на меня, я сумел его как следует разглядеть. И, в это про-сто невозможно поверить, моя дорогая: в его лице, в его безумных глазах я узнал человека, с которым был знаком когда-то в далеком юношестве и даже испытывал по отношению к нему теплые, почти дружеские чувства. Имя его было Артемий Кустель. Артемкой звали его тогда. Да, да, точно, в годы обу-чения в Павловском гуманитарном лицее. Артемка-отшельник, звали его, Артемка-выдумщик. Уже тогда он выдвигал разные небывалые теории о соз-дании мира, о происхождении человека и его предназначении на земле. И хо-дил всегда один, ни друзей, ни врагов у него не было, надсмехались над ним только, подшучивали. Вот и приходилось несколько раз вступаться за него, отвечать обидчикам. Он был отчислен из лицея. То ли как раз именно за эти свои высказывания, то ли по другим причинам. Надо же, ха-ха, вот так встре-ча! Десяток лет мы с ним не виделись, и вот, как оказалось! Он закивал голо-вой, наверное, тоже узнал меня, и я поспешил вытащить чугунный кляп у не-го изо рта, который вставляется, чтобы приговоренный издавал меньше шума во время казни. Но когда кляп был извлечен, я увидел, что у несчастного Ар-темия не оказалось языка – ему удалили язык и вырвали все зубы. Мне даже стало интересно, каким путем от него хотели добиться отречения от своих взглядов, когда ни сказать этого, ни написать он не мог. Не правда ли, инте-ресно, сладкая моя Ариночка? Единственное, что я мог сделать для него, моя дорогая, это как можно быстрее закрутить винт гарроты и пробить железным жезлом затылочную часть его черепа. Когда изо рта Артемия показался и вы-сунулся подобно ярко красному языку пробуривший голову жезл, а глаза не-счастного, наполовину выкатившись из орбит, бессильно закатились, и на меня смотрели только синеватые с полопавшимися сосудами белки глазных яблок, я ощутил странное томление и волшебный, мгновенно охвативший меня жар! Я снова представил Вас, нежная моя Арина Савельевна, снова ощутил Вас рядом с собой, в этом влажном и зловонном подвале, среди страшных орудий для умерщвления плоти, среди трупов и останков людей, во мне самом, в самом моем сердце! И снова нелепые форменные брюки ко-ролевского судебного гарнизона стали мне невероятно тесны. В ту ночь я особенно дерзко и грубо обходился с мадемуазель L, думая только о Вас, до-рогая, и только о том какой же горячей, неистовой и нежной будет наша с вами встреча. Последнее же, о чем спешу я поведать, и это наиболее запоми-нающиеся событие за время, проведенное мной в судебном корпусе, была казнь одной проститутки, которая также обвинялась и в сношениях с дьяво-лом, чертями и прочей нечистью, на этот раз самых, что ни на есть, телесных. Интересно, ха-ха, как судебному следствию удалось установить подлинность этих фактов? Несчастная жрица любви, кто бы мог представить, была приго-ворена к казни посредством банального инструмента – двуручной пилы. Ни-какого подвоха здесь нет, это самая обычная двуручная пила, которой мужи-ки в России пилят дрова. Но изобретательность местного правосудия пре-взошла границы моего воображения – распиливание несчастной происходило после ее подвешивания за ноги вниз головой вдоль всего туловища. Когда я узнал, что буду принимать участие в этом мероприятии, буду впервые в жиз-ни держать в руке одну из рукоятей двуручной пилы и орудовать ею, да еще и распиливая пополам обнаженную женщину, я не мог смириться с той бо-лью, что должна была испытать эта жертва церковного преследования. Ос-тавшись на несколько минут наедине с ней, уже подвешенной и приготов-ленной к исполнению приговора, беззащитной и покорной, глядя на распах-нутый распустившийся, но уже увядающий бутон ее нежности, я тайком вко-лол ей в вену сильнодействующий препарат Х, вызывающий омертвение кожных тканей и внутренних органов пациента. Для того, чтобы притупить ее боль, чтобы такая ужасная смерть не смогла доставить ей всех причитаю-щихся мучений. А ночью, напившись терпкого вина, я рыдал на груди терпе-ливой мадемуазель L, оплакивая жизнь незнакомого человека, существа, ко-торое было лишено жизни моими руками. По-моему, правосудие в N-ском королевстве перешагнуло незримую границу гуманности и абсурда, и попро-сту не замечает соразмерности суровости выносимых приговоров той степе-ни тяжести общественных последствий, что причинены совершенными пре-ступлениями. Но теперь это позади. И слава богу! Теперь же, имея железно-дорожный билет до Петербурга, и грея его под сердцем, я трепетно запечаты-ваю в конверт свое письмо, передаю его лично в руки начальнику королев-ского почтового гарнизона. Не сомневаюсь, что Ваш супруг, достопочтенный князь Иван Ларионович, наконец, осознает в полной мере глубину наших чувств и примет правильное и адекватное решение, достойное его титула и общественного положения. Очень надеюсь по прибытии домой через пять дней, мне будет доставлена и весточка от Вас, мой ангел, и первым же транс-портом я помчусь в Москву. К Вам, только к Вам, моя ненаглядная, горячо любимая Арина Савельевна! Всегда Ваш, любящий и покорный раб, Эжен.
Князю Криницыну, Евгению Ипполитовичу (лично)
Дом князя Криницына И.И., Черная Речка
Петербург, Россия
12-го сентября 1875 года
Дорогой Эжен! Мой милый Женечка, Евгений Ипполитович! Как хо-рошо, что после всех этих дней томления без Вас и женского одиночества я получила Ваше письмо. Но главное, очень вовремя! Произошло очень важное событие, о котором я непременно и безотлагательно должна рассказать. Но, прежде всего, я неописуемо счастлива получить от Вас столь объемное, со-держательное и трогательное письмо, каждая строчка которого проникнута глубиной Ваших чувств ко мне. Смею заверить Вас, дорогой мой, славный рыцарь, они не безответны. Столь же яркие и пылкие чувства горят в моей груди, а сердце так и готово вырваться наружу, когда я перечитываю Ваше письмо, и лететь! Лететь к Вам в далекое N-ское королевство, лишь бы быть рядом с Вами, мой бриллиантовый! Спешу сообщить Вам радостное извес-тие, любезный Евгений Ипполитович, что отныне мой супруг, или правиль-нее теперь будет назвать его, бывшим супругом, более не будет препятстви-ем нашей любви и нашему счастью. Даже не знаю, как об этом рассказать поподробней, но Иван Ларионович Лютиков за время Вашего отсутствия ус-пел покинуть этот мир. Да, да, дорогой мой, Женечка, теперь я одинокая вдо-ва князя Лютикова. Следует начать с того, что Иван Ларионович три дня на-зад не явился домой к ужину, не пришел и ночевать, что случалось крайне редко и исключительно по служебной надобности. Предварительно всегда появлялся от него гонец и предупреждал об этом. Но вестей никаких не было. Наутро я отправила гонца в прокуратуру. Он вернулся с тем, что со слов де-журного позавчера у Ивана Ларионыча в середине рабочего дня были посе-тители, двое неприметных мужчин в штатском, после он вместе с ними по-кинул здание прокуратуры, а вчера вовсе не вышел на службу, не оставил и никаких распоряжений и сведений касательно своего отсутствия. Тогда я ре-шила связаться с графом Де Ла Пиньоном, Сергеем Сергеевичем, не распола-гает ли он какой-нибудь информацией относительно странного исчезновения моего супруга. Вы должны помнить Сергея Сергеевича, Женечка, по службе в сыскном отделе московской прокуратуры. Только Вы потом в Петербург перевелись, а он пошел на повышение в особый отдел. И что же, милый мой Эжен, Вы думаете? Гонец от Де Ла Пиньона вернулся с загадочной запиской от последнего: «Встретимся у меня. Ваш Си Си». Вечером Си Си был встре-вожен, взволнован и очень осторожно, касаясь потной ладонью моей руки, стал рассказывать, что долгое время из прокуратуры происходила утечка ин-формации государственной важности. Но отчаянные поиски «информатора» постоянно заходили в тупик или выводили на ложный след. А между тем секретные сведения всплывали на стороне, едва ли не на следующий день по-сле их возникновения. Но вчера преступник был схвачен. Им оказался, кто бы Вы думали, мой муж, князь Лютиков Иван Ларионович собственной пер-соной. Он на протяжение всех восьми с половиной лет, что занимал пост рай-онного прокурора, сбывал служебную информацию преступным группиров-кам, действующим в стране и за ее пределами. Представляете, дорогой Эжен? Я три года жила в браке с этим человеком, с преступником, под одной кры-шей, ела с ним за одним столом, спала в одной с ним постели! Иногда. Си Си сказал, что Лютиков под пытками признал вину. Но что это за пытки в срав-нении с теми ужасами, о которых писали Вы, мой драгоценный Евгений Ип-политович! Ему всего-то вырвали несколько ногтей на пальцах рук и ног да отрубили две-три фаланги. Приговор был вынесен сразу же после его при-знания и состоял из трех пунктов: удаление ушей и языка, отстранение от за-нимаемой должности и пожизненная ссылка в Сибирь. По старой дружбе Си Си провел меня в свой кабинет, откуда тайным коридором мы пришли в спе-циальную «наблюдательную» комнату. А там можно было бы наблюдать за исполнением приговора, оставаясь абсолютно незамеченным. На случай если мне вдруг станет не по себе, я попросила Си Си побыть со мной. Он сел в кресло рядом, закурил сигару, учтиво предложил мне и налил вина. Палач в военном мундире, черном колпаке, скрывающем лицо, зачитал Лютикову приговор, после чего огромным ножом отпилил ему сперва одно ухо, затем другое. Медленно пилил так, что казалось, будто он вглядывался ему в лицо и хотел высмотреть в нем что-то необычайное. О, это было ужасно! Из чер-ных ушных дырок Лютикова лились ручьи черной крови. Отрезав уши, палач стал их рассматривать, показывать бедному Лютикову. Тот выл и мычал, но рот был чем-то забит, так что издаваемые звуки были весьма незначительны-ми, строил гримасы и корчился, насколько это позволяли приспособления, крепящие его к стулу. Но Эжен! Слушай, что было дальше! Истязатель взял стул и сел напротив, приподнял переднюю часть своего колпака. Я сперва и не поняла, что он собирается делать, но оказалось, что он запихнул одно от-резанное ухо себе в рот и принялся, громко чавкая, его жевать, глядя в глаза Ивану Ларионовичу, состояние которого, судя по виду, балансировало на грани потери сознания. Я была крайне удивлена ходом развития событий. «А это тоже часть исполнения приговора?» спросила я Де Ла Пиньона. «Нет, это Шакир так импровизирует», сказал Си Си, сделав глоток вина. «Кто?» спро-сила я. «Шакир, наш стажер из F-ской республики». И как только Си Си ска-зал слово «стажер», словно искра вспыхнула во мне и подожгла фитиль. Я вспомнила Ваше письмо, дорогой Эжен, полученное накануне, и подумала, что если и этот Шакир, так же, как и Вы, каждую минуту, даже совершая та-кие служебные полномочия, думает о своей возлюбленной, находящейся да-леко-далеко, за много верст, мечтает о ней, мечтает скорей оказаться в ее объятиях, целовать ее губы… И мое сердцебиение усилилось! Я едва не за-дохнулась от внезапно нахлынувших эмоций! Тем временем стажер из F-ской республики, вдоволь нажевавшись хрустящего хрящами уха, выплюнул его в лицо Лютикову и вдруг как вскочит со стула, и как даст с размаху нос-ком хромированного сапога ему в лицо. Голова мужа дернулась так, что кляп вылетел, и, как винная пробка ударил о стену, оставив на ней разбрызганную кровавую кляксу. Вместе с кляпом изо рта высочило несколько сверкнувших под лампами зубов. Я чуть не вскрикнула. «Импровизирует?» на всякий слу-чай уточнила я. «Входит во вкус», кивнул Си Си. Я замерла и напряглась, ко-гда в руке Шакира заблестел инструмент, очень напоминающий ножницы, но вместо ножей на концах было некое подобие ложек, и они сжимались и раз-жимались при движениях пальцев, как створки раковины-жемчужницы. «С тобой все в порядке?» спросил Си Си. «Да, да…» сказала я. Сама же, как за-чарованная смотрела, как Шакир, взял свободной рукой в охапку волосы Лю-тикову, задрал его голову и аккуратно ввел в его раскрытый рот эти ложки-ножницы. Си Си наполнил мне и себе бокалы вином и сказал: «За торжество правосудия!» «Да, да…» сказала я, и мы залпом осушили свои бокалы как раз в тот момент, когда, издав воинственный выкрик, Шакир дернул на себя ин-струмент, выскочивший изо рта Лютикова вместе с выплеснувшимся фонта-ном черной крови, мгновенно покрывшей одежду и палача, и жертвы, и пол под ними. В окровавленном инструменте в руке Шакира был язык моего му-жа. Бывшего уже. Увидев язык, мне сразу представились мучения Вашего давнего знакомца, упомянутого Вами несчастного Артемия Кустеля, пред-ставила Вас, мой ненаглядный Эжен, как Вы сжимаете в тисках его голову, и у Артемия вырастает новый, правда железный, язык. И словно догорел фи-тиль, подобравшись к самому запалу, и словно разряд электричества прошел сквозь мое тело, и я вся покрылась капельками пота, и разбив бокал, как ди-кая кошка набросилась на Де Ла Пиньона, стала рвать на нем мундир и сры-вать с себя платье. Неистовая страсть во мне выплеснулась наружу, и я должна была погасить это пламя. Хотя бы на время. И каждую секунду я по-вторяла вслух Ваше имя, Женя, Женечка, милый, мой милый Эжен! И лишь одна мысль подобно червю мешала мне в полной мере отдаться мечтам о вас – мысль о том, что у князя Лютикова, скончавшегося от болевого шока при исполнении приговора, никогда не вырастет новый язык, как он вырос чу-десным образом у Артемия Кустеля. С нетерпением жду, люблю! Всегда Ва-ша, любящая и покорная раба, Арина.
