Пол Пот. Роман с Судьбой (продолжение)

Мы шагали с Сашкой Дедовым по «рю Катина», так мне больше нравилось называть эту крохотную сайгонскую улочку, донельзя довольные собой и совершённым только что «ченч мани». Мы направлялись в отель «Мажестик», респектабельное строение в конце «рю Катина» близ набережной реки Сайгон. На одном из перекрестков нам попалась какая-то умопомрачительная мулатка с вьетнамским разрезом глаз. Дитя любви среди войны. Там было много таких метисов с голубыми глазами и светлыми вихрами, так контрастировавшими с черными, как смоль и гладкими, как шелк волосами вьетнамских отроков. На дворе был год 1980. Война закончилась пять лет назад. Сайгон ещё не привык к своему новому имени Хошиминград. Юная мулатка была достаточно опытной путаной по кличке «сайгонская роза». Но мы были высокоморальными советскими иностранцами во Вьетнаме, чтобы западать на экзотическую проститутку. Кроме того, позже выяснилось, что «сайгонская роза» — это такая «нехорошая болезнь» с поэтическим названием.
Но в том момент в сентябре 1980 –го мы пребывали в восторженном состоянии свободы от рутинной пномненьской повседневности, с её изнуряющей жарой, отключениями электричества, писком разжиревших крыс на проезжей части роскошных когда-то и убогих ныне бульваров, вечной нехваткой денег. , Установленный провьетнамским режимом курс обмена вновь обретенной валюты – риеля к доллару был катастрофически завышен в сотни раз, по сравнению с обесценившимися риелями лонноловского режима. Но разве объяснишь разницу забитым и запуганным крестьянам, которые просили по нынешнему курсу десять риелей или два с половиной доллара за несколько бананов. Перед приходом полпотовцев в Пномпень и упразднением денег эти самые десять риелей были просто фантиком, клочком бумаги… «Но это же ничто, месье. Вы понимаете это совсем ничто…» Седой, коротко стриженный интеллигент с хорошим французским. Учился в Сорбонне, как и некоторые люди из окружения Салот Сара, более известного под партийным псевдонимом Пол Пот. Теперь вот продаёт на одном из пномпеньских рынков – «ле марше маодзедун» — бананы. Протягиваю ему доллар. «Нет, месье, нет… вы же знаете за валюту расстрел… мои дети месье».
Вот уже три месяца мы пребывали на сцене этого театра абсурда, спасаясь работой от рассвета до заката.

— Итак, ты утверждаешь, что тебе неизвестны мотивы, по которым тебя досрочно вызвали в отпуск, а спустя два месяца уволили «по собственному желанию»?
— Нет, почему же, я пытался составить картину. Был донос, за который в году 37-ом наверняка последовала бы расстрельная статья, а в 1981 –ом просто большой начальник Сергей Георгиевич Лапин сказал: уберите их, они мне противны.
— И ты не пытался объясниться с ним?
— Небо высоко, солнце ослепительно. Я ведь не понял тогда ничего. Это была первая катастрофа.
— Но ты выжил!
— Как кошка, у которой девять жизней.

Начало дневниковых записей. Тетрадь первая. Страница первая.
31 июля 1981 года
Мною вновь овладела отчаянная хандра. Хочется скулить или выть во весь голос от тоски. Себе я противен – слабовольный малодушный человек я запутался, заплутал и уже ничего не знаю и не понимаю. Но думаю, как-нибудь всё же выкарабкаться из этого дерьма, ну хоть как-нибудь!
2 августа
Целый день читал Василия Аксенова. Это тоже веха в моей прошлой жизни. Аксенов, «Битлз», любовь к кинематографу. Теперешняя опустошенность ещё долго будет терзать моё нутро, потому что трудно согласиться с этой сложившейся – мутной, липкой, удушающей данностью. И хотя внешне всё вокруг на сегодняшний день будто бы очень пристойно, так хочется перепрыгнуть через август и сентябрь в осень. В дожди. В забвение обид…

-Ты никогда не считал себя диссидентом?
— Ну что ты, я конформист, выращенный в останкинском инкубаторе программы «Время».
— И у тебя не было никакой обиды на систему?
— А разве можно обижаться на погоду. Или на трамвай, под который тебя столкнули. Люди — иное дело.
— Но они же продукт системы. Почему же ты решил в Пномпене, что ты гений, который может игнорировать рекомендации совпосольства? От всех похвал вскружилась голова.
— Да, я потерял чувство самосохранения. Пил, гулял со швейцарскими барышнями…

Аэропорт Почентонг. Мы стоим с Мари-Франс в нескольких шагах от взлётной полосы, на которую выруливает двухмоторный «дуг» с бортовой надписью «Уганда эйр карго». Французы из экипажа что-то кричат Мари-Франс. Она смотрит на меня. В её глазах слёзы. Через несколько минут самолет оторвётся от взлётной полосы и возьмёт курс на Бангкок. Через полчаса он будет на месте.
— Я люблю тебя, Виктор, — говорит щуплая как Эдит Пиаф швейцарская медсестричка. – Я знаю, что ты другой, но это твой шанс. У меня есть сбережения, а ты просто станешь моим мужем. Нужно только сесть в самолёт.
Хорошая сцена для Клода Лелуша, думаю я, глядя в её прекрасные глаза и стараясь не замечать её прочей неказистости.
— Спасибо тебе, Мари-Франс. Я буду помнить о тебе, но у меня есть дочь и жена.
— Мы поможем им, — говорит эта девчонка. – Виктор, русский казак, я буду твоей лучшей женой для «чёрного понедельника».
Моя маленькая забавная девочка из «Красного Креста». Ты не можешь понять, что я не люблю тебя. Просто был у нас с тобой «чёрный понедельник», и ничего более. Возможно, потом всё это мне аукнулось.

— И ты продолжаешь утверждать, что тебя кто-то оклеветал?
— Сегодня я уже ничего не утверждаю. Слишком часто я падал. Правда, вставал, шёл дальше. Потом снова и снова падал.

Я не сел в тот самолёт. Потому что и не думал никогда о том, что можно это сделать. А вот кто-то подумал, что я смогу это сделать. И послал в Москву
«леттр дё каше». Навет, если по-русски
Но об этом я расскажу вам позже.

Мы шагали с Сашкой Дедовым по «рю Катина», так мне больше нравилось называть эту крохотную сайгонскую улочку, донельзя довольные собой и совершённым только что «ченч мани». Мы направлялись в отель «Мажестик», респектабельное строение в конце «рю Катина» близ набережной реки Сайгон. На одном из перекрестков нам попалась какая-то умопомрачительная мулатка с вьетнамским разрезом глаз. Дитя любви среди войны. Там было много таких метисов с голубыми глазами и светлыми вихрами, так контрастировавшими с черными, как смоль и гладкими, как шелк волосами вьетнамских отроков. На дворе был год 1980. Война закончилась пять лет назад. Сайгон ещё не привык к своему новому имени Хошиминград. Юная мулатка была достаточно опытной путаной по кличке «сайгонская роза». Но мы были высокоморальными советскими иностранцами во Вьетнаме, чтобы западать на экзотическую проститутку. Кроме того, позже выяснилось, что «сайгонская роза» — это такая «нехорошая болезнь» с поэтическим названием.
Но в том момент в сентябре 1980 –го мы пребывали в восторженном состоянии свободы от рутинной пномненьской повседневности, с её изнуряющей жарой, отключениями электричества, писком разжиревших крыс на проезжей части роскошных когда-то и убогих ныне бульваров, вечной нехваткой денег. , Установленный провьетнамским режимом курс обмена вновь обретенной валюты – риеля к доллару был катастрофически завышен в сотни раз, по сравнению с обесценившимися риелями лонноловского режима. Но разве объяснишь разницу забитым и запуганным крестьянам, которые просили по нынешнему курсу десять риелей или два с половиной доллара за несколько бананов. Перед приходом полпотовцев в Пномпень и упразднением денег эти самые десять риелей были просто фантиком, клочком бумаги… «Но это же ничто, месье. Вы понимаете это совсем ничто…» Седой, коротко стриженный интеллигент с хорошим французским. Учился в Сорбонне, как и некоторые люди из окружения Салот Сара, более известного под партийным псевдонимом Пол Пот. Теперь вот продаёт на одном из пномпеньских рынков – «ле марше маодзедун» — бананы. Протягиваю ему доллар. «Нет, месье, нет… вы же знаете за валюту расстрел… мои дети месье».
Вот уже три месяца мы пребывали на сцене этого театра абсурда, спасаясь работой от рассвета до заката.

— Итак, ты утверждаешь, что тебе неизвестны мотивы, по которым тебя досрочно вызвали в отпуск, а спустя два месяца уволили «по собственному желанию»?
— Нет, почему же, я пытался составить картину. Был донос, за который в году 37-ом наверняка последовала бы расстрельная статья, а в 1981 –ом просто большой начальник Сергей Георгиевич Лапин сказал: уберите их, они мне противны.
— И ты не пытался объясниться с ним?
— Небо высоко, солнце ослепительно. Я ведь не понял тогда ничего. Это была первая катастрофа.
— Но ты выжил!
— Как кошка, у которой девять жизней.

Начало дневниковых записей. Тетрадь первая. Страница первая.
31 июля 1981 года
Мною вновь овладела отчаянная хандра. Хочется скулить или выть во весь голос от тоски. Себе я противен – слабовольный малодушный человек я запутался, заплутал и уже ничего не знаю и не понимаю. Но думаю, как-нибудь всё же выкарабкаться из этого дерьма, ну хоть как-нибудь!
2 августа
Целый день читал Василия Аксенова. Это тоже веха в моей прошлой жизни. Аксенов, «Битлз», любовь к кинематографу. Теперешняя опустошенность ещё долго будет терзать моё нутро, потому что трудно согласиться с этой сложившейся – мутной, липкой, удушающей данностью. И хотя внешне всё вокруг на сегодняшний день будто бы очень пристойно, так хочется перепрыгнуть через август и сентябрь в осень. В дожди. В забвение обид…

-Ты никогда не считал себя диссидентом?
— Ну что ты, я конформист, выращенный в останкинском инкубаторе программы «Время».
— И у тебя не было никакой обиды на систему?
— А разве можно обижаться на погоду. Или на трамвай, под который тебя столкнули. Люди — иное дело.
— Но они же продукт системы. Почему же ты решил в Пномпене, что ты гений, который может игнорировать рекомендации совпосольства? От всех похвал вскружилась голова.
— Да, я потерял чувство самосохранения. Пил, гулял со швейцарскими барышнями…

Аэропорт Почентонг. Мы стоим с Мари-Франс в нескольких шагах от взлётной полосы, на которую выруливает двухмоторный «дуг» с бортовой надписью «Уганда эйр карго». Французы из экипажа что-то кричат Мари-Франс. Она смотрит на меня. В её глазах слёзы. Через несколько минут самолет оторвётся от взлётной полосы и возьмёт курс на Бангкок. Через полчаса он будет на месте.
— Я люблю тебя, Виктор, — говорит щуплая как Эдит Пиаф швейцарская медсестричка. – Я знаю, что ты другой, но это твой шанс. У меня есть сбережения, а ты просто станешь моим мужем. Нужно только сесть в самолёт.
Хорошая сцена для Клода Лелуша, думаю я, глядя в её прекрасные глаза и стараясь не замечать её прочей неказистости.
— Спасибо тебе, Мари-Франс. Я буду помнить о тебе, но у меня есть дочь и жена.
— Мы поможем им, — говорит эта девчонка. – Виктор, русский казак, я буду твоей лучшей женой для «чёрного понедельника».
Моя маленькая забавная девочка из «Красного Креста». Ты не можешь понять, что я не люблю тебя. Просто был у нас с тобой «чёрный понедельник», и ничего более. Возможно, потом всё это мне аукнулось.

— И ты продолжаешь утверждать, что тебя кто-то оклеветал?
— Сегодня я уже ничего не утверждаю. Слишком часто я падал. Правда, вставал, шёл дальше. Потом снова и снова падал.

Я не сел в тот самолёт. Потому что и не думал никогда о том, что можно это сделать. А вот кто-то подумал, что я смогу это сделать. И послал в Москву
«леттр дё каше». Навет, если по-русски
Но об этом я расскажу вам позже.