Ничто так не разбавляло тяжёлую курсант-скую жизнь, как выходки самих же курсантов. И просто чудо, какой Бог спасал дублёную в заслу-женно и незаслуженно полученных нарядах шкуру от отчисления. А ведь сами они, словно в на-смешку, испытывали судьбу, ежечасно с молодой лихостью провоцировали друг друга на нелепо-сти. Почему? Свойство молодости, вероятно. Смесь бурлящей силы и странного фатализма, когда очередная удачная сиюминутная разгиль-дяйская проказа перевешивала по значению все доводы разума взрослеющей личности. Они как будто нарочно испытывали на прочность и себя, и окружающих, подходя ко всему с юношеским максимализмом, не желая идти на компромиссы в тонких, почти неуловимых постороннему взгляду вопросах чести (как они её понимали), и обладали почти детским великодушием, когда откровенные слабости и ошибки товарища неизменно хотелось оправдать и сгладить. Так они учились братству. Все они — разные, безумно различавшиеся во вку-сах, взглядах, предпочтениях, в круге общения, — учились держаться друг друга, рассчитывать друг на друга. Чувство локтя, конечно, пришло не сразу, как только их переодели в новенькую фор-му с курсантскими погонами. Не всё нам даётся сразу. Но начало положила атмосфера казармы, вечная враждебная встряска, когда не знаешь, чего ожидать от начальников и преподавателей каждый новый день. Их постепенно сплотила эта тревога, определила каждому свою роль, новых друзей, новые заботы… и наделила новым чувст-вом юмора, неожиданно отделившим их от всех “гражданских”. Ведь не будешь же, в самом деле, рассказывать “цивильным” о том, как курсант, заснув зимой в карауле на “вышке”, свалился от-туда спросонья, когда начальник караула и разво-дящий, искавшие его полчаса, стали выкрикивать его имя? Кто поймёт эту потеху, кто удостоит её диким, истерическим ржанием, как не собрат-курсант? Кто восхитится всеми мелкими уловка-ми и хитростями, которые придумываются кур-сантами буквально на ходу только ради того, чтобы повеселиться, а если пришла такая надоб-ность, то и спасти свои задницы от наказания? Кто оценит удачные перлы недалёкого начальни-ка, состоящие из специфических армейский тер-минов и виртуозного мата? Кто может ощутить всю “прелесть” и все нюансы совместного время-препровождения нескольких десятков изобрета-тельных, досужих, азартных, весёлых, тормозну-тых, сдвинутых на сексуальной голодовке моло-дых людей? Кто способен был понять их, потею-щих на пышущем от солнца плацу, или замерзаю-щих на полевом выходе с полной выкладкой? Ни-кто, кроме их самих, смеющихся над одним и тем же, озабоченных одной целью, веривших в одно и тоже — счастливое окончание курса.
И хотя угроза отчисления висела над каждым из них, как дамоклов меч, способный опуститься в любую минуту, они играли под этим мечом с на-хальством и азартом, присущим только безумцам и… им самим — молодым, самонадеянным, глупым курсантам, готовым ради общей потехи дразнить тех, кто имел право опустить этот меч.
Каждый из них испытывал моменты, когда сердце замирало от страха, от нешуточной угро-зы получить документы и билет на поезд, а то и направление в войска, но никто из них не при-знался бы в этом страхе. Это, как ни странно, делало их ещё сильнее, несмотря на весь авто-ритет начальствующего состава училища.
* * *
Первой заботой начальника курса майора Ко-лядко было удовлетворение своих насущных муж-ских потребностей. Причём вовсе не с мадам Ко-лядко. Частенько он являлся в казарму с “тре-вожным чемоданчиком”, аккуратно ставил его в кабинет, после чего, подозрительно звеня пла-стиковым пакетом, строго предупреждал дежур-ного: “Три дня я на учениях”.
Казалось бы, такая до жути простая лич-ность, как майор Колядко, не могла уже ничем удивить курсантов. Но однажды Колядко пришёл на вечернюю поверку с толстым журналом, со-держание которого курсанты быстро просекли по кусочкам непристойно оголённой женской груди и мужской волосатой ноги, к коей эта грудь была прислонена.
— Ещё раз говорю, прекратите смолить в туалете, — талдычил майор, постукивая себя по ляжке туго скрученным журналом. — Есть специ-альное отведённое для курения место. А то за-хожу как-то в казарму, дым столбом стоит. Ду-маю, сейчас ввалю кому-то по первое число. За-хожу на “очко”, смотрю, а там Павлюкович. Выва-лил свой агрегат, как этот карандаш, только в три раза толще и дымит фигнёй. Один глаз на север смотрит, второй на затылок. Здравствуй, жопа, говорю, Новый год. А он, мол, я только одну затяжку сделал! Какую ж, говорю, затяжку, когда ты половину отсосал?
Курсанты сдержанно засмеялись, оценив остроумие начальника.
— Всем всё понятно? — бодро поинтересо-вался майор Колядко и добавил: — И не надо по-сле отбоя ползать туда-сюда, как заморенным тараканам А то, я знаю, есть у нас любители три часа подмываться и трындеть на “очках”, ко-гда все уже пускают в подушки всякие слюни.
Начальника курса никто не слушал. Десятки пар голодных глаз пристально следили за движе-ниями красочной трубки в его руках. Журнал был восхитительно толст и явно скрывал в себе са-мые приятные для молодого взора вещи. Кое-кто даже нервно облизнулся и переступил с ноги на ногу.
Наконец Колядко распустил строй, подозвал дежурного и спросил, где прапорщик Везенцев, который должен был, по идее, быть дежурным по факультету. Сержант знал, что Везенцев всё это время прятался от майора в каптёрке, так как всего час назад вернулся с дружеской поси-делки, организованной дежурным по столовой. Последствия посиделки преступным образом от-ражались и в речах, и в движениях прапорщика, поэтому тот счёл своим долгом отсидеться за спасительными дверьми каптёрки, пока не ушёл Колядко — предусмотрительность, достойная всего племени прапорщиков. Дежурный уважал предусмотрительных людей, а посему прапорщи-ка Везенцева не выдал, сказав, что понятия не имеет, где товарищ прапорщик соизволит прово-дить вечер.
Не сказать, что Колядко был удовлетворён этим ответом, но искать подвохи, когда на дво-ре ночь, не очень-то хотелось. На минутку зайдя в кабинет, майор вышел, козырнул дневальному, и таким образом закончил свой служебный день. Предмета, так заинтересовавшего курсантов, в руках любимого начальника не было. Все правила логики говорили о том, что предмет остался за закрытыми дверьми. Самые нетерпеливые ласко-во поглядывали на замочное отверстие, а иные и вовсе пытались что-то разглядеть в щель.
В это время из каптёрки высунул нос пра-порщик Везенцев, но, реально оценив и взвесив свои шансы отбыть своё дежурство без приклю-чений, он попятился и рухнул обратно на диван-чик. Сержанту ничего не оставалось, как услуж-ливо прикрыть дверь.
А у другой двери курсанты держали совет. Все сошлись на мнении, что “предмет” добыть просто жизненно необходимо. Весь вопрос состо-ял в том, как это сделать из закрытого на ключ начальственного кабинета. Самые отчаянные предложили спуститься с крыши по верёвке к ок-ну. Их немедленно обозвали “крезанутыми” и лёг-кими пинками проводили в спальное расположе-ние. Кто-то посоветовал подобрать ключи, кто-то зацепить отвёрткой язычок замка.
Близость желанного, но недоступного пред-мета поощряла разгул фантазии. Однако всё ре-шил Димка Римский, которого все называли Папа. Папа, как и все чрезмерно сильные люди, не от-личался изощрённой фантазией и просто вызвал-ся высадить дверь “нафиг”. Дерзкий план на мгновение ошеломил присутствующих, но в том-то и дело, что молодых людей всегда подкупал масштаб. Гигантская глупость уже не могла считаться таковой и переходила в разряд “при-кольностей”.
Папу поощрили за находчивость и тот, полу-чив одобрение стихийного курсантского совета, моментально призвал на помощь совпадающего по комплекции и умственному развитию Эдика Ли-ховцева, который как раз возвращался из умы-вальной комнаты, шаркая по полу в казарменных тапочках.
Что такое дверь перед напором юных даро-ваний, готовых на всё ради осуществления же-лаемого? Несчастная преграда крякнула под не-истовым ударом двух мускулистых плеч, по-старчески треснула деревянными суставами и распахнулась, как долго и настойчиво обхаживае-мая красотка.
Кабинет встретил молодёжь в кальсонах темнотой, тишиной и лёгким запахом сигарет. Разведка из трёх молодцов, почему-то на цыпоч-ках, добралась до письменного стола, и приня-лась ощупывать ящики.
— Зажигалку дайте, придурки. Не видно ни хрена, — прошипел кто-то в преступном мраке.
Зажигалку передали из рук в руки вглубь ка-бинета, где скопился уже целый десяток страж-дущих. Неистово и лихорадочно защёлкал кре-мень, высекая призрачные искры. Наконец появил-ся устойчивый жёлтый огонёк. Дюжина рук мо-ментально обрела цель в виде верхнего ящика стола. С тихим шелестом ящик выскользнул из своего гнезда…
Вряд ли искатели сокровищ с таким упоени-ем разглядывали найденные в сундуках драгоцен-ности, как курсанты разглядывали свою добычу, мирно покоившуюся на стопке обычной писчей бу-маги. Красотка и её партнёр в костюмах Адама и Евы своими взорами явно одобряли поступок курсантов, обещая им за это незабываемые впе-чатления.
Журнал был немедленно извлечён из своей темницы, и следующие полчаса вся казарма увле-чённо его делила. Слышался тихий треск рвущей-ся бумаги и восторженные возгласы очередного счастливца, которому достался пикантный кусо-чек, иллюстрировавший бурную и ничем не при-крытую страсть трёх, а то и четырёх человече-ских особей.
К счастью, во всей этой до предела наэлек-тризованной атмосфере нашлись холодные голо-вы, которые указывали на изуродованную дверь начальственного кабинета и предрекали всему курсу просто адские кары. Осквернённая дверь укоризненно являла свои внутренности, которые теперь никому не были нужны. Больше всех за-суетился дежурный сержант Прохорчик. Фото-графия пышногрудой красотки в соблазнительной позе, лежавшая в блокноте в его нагрудном кар-мане, уже не так грела сердце.
— И чё, дебилы, теперь делать? — с обидой вопрошал Прохорчик, мысленно представляя лицо майора Колядко, когда он утром найдёт дверь своего кабинета с выломанным замком.
Всем стало понятно, что товарищ попал в беду. Колядко, снисходительно относившийся к проделкам своих подопечных, вполне мог, по мне-нию большинства, “сесть на коня”. Перспектива такой любви к виртуальным поездкам на коне бы-ла одна — отчисление.
Лицо Прохорчика выражало нечто среднее между лицом покойника и лицом того, кто чтит память безвременно усопшего. Видеть это лицо никто равнодушно не мог, поэтому снова собрали тайный совет. По всей видимости, фантазия в этот вечер не исчерпала себя, потому что посы-пались разные предложения, вплоть до того, чтобы инсценировать нападение на дежурный на-ряд неизвестными лицами. Предложивших послед-нее снова обозвали “крезанутыми” и уже более настойчивыми пинками заставили отправиться баиньки, так как время было уже позднее.
И вдруг, в самый разгар дебатов, раскрылась неплотно прикрытая дверь каптёрки, где мирно похрапывал не очень трезвый прапорщик Везен-цев. Курсанты смущённо переглянулись. Мозги всей компании каким-то чудом заработали в од-ном направлении. Рты расплылись в глумливых улыбках. Двое из тайного совета вошли в кап-тёрку и на руках, словно малого ребёнка, перене-сли прапорщика в кабинет начальника курса. По-том кто-то, следуя невысказанному, но вполне очевидному злодейскому плану, вытащил из пра-порщицкого кармана ключи, оставил их в каптёр-ке и захлопнул дверь.
Уныние сменилось еле сдерживаемым непри-личным весельем.
Сержант же Прохорчик, решив, что веселья в этот вечер было предостаточно, потребовал от всех участников заговора немедленно заткнуться и идти спать.
Утром, перед самым подъёмом, прапорщик Везенцев обнаружил себя на уютном диванчике, стоявшем в комнате, нисколько не напоминавшей его родную каптёрку. Приподнявшись, он заметил письменный стол с кучей телефонов, большой сейф, два горшка с цветами на стене и красно-зелёную ковровую дорожку. Эта дорожка возбуди-ла в нём смутную и не утихающую тревогу. Он постарался вспомнить, где уже видел такую до-рожку, и спустя какое-то время ужасная догадка заставила его похолодеть.
Нахмурившись и покраснев, что случалось с ним в моменты серьёзных жизненных катаклиз-мов, он поправил съехавший на бок галстук, кое-как заправил в брюки вылезшую майку и охрипшим голосом позвал дежурного.
— Прохорчик, — по-военному стесняясь, ска-зал Везенцев, когда сержант появился на пороге, — ты, это… не знаешь, чего я тут делаю?
Прохорчик трагически вздохнул, сочувствен-но взглянул на прапорщика и спросил в свою оче-редь:
— А вы что, ничего не помните?
Судя по лицу Везенцева, вопрос был в самую точку. В памяти товарища прапорщика начисто отсутствовали какие-либо сведения о том, каким образом и почему он оказался в столь неподходя-щем для нетрезвых прапорщиков месте, как ди-ванчик в кабинете начальника курса.
— А я вам говорил, товарищ прапорщик: “Не нужно. Будет только хуже”. А вы не послушали, — продолжал Прохорчик ковырять свежую рану в сердце Везенцева. — Вы ключи в каптёрке забы-ли, а дверь захлопнули. Спать вам было негде, вот вы и сломали дверь.
— Я?! — ошеломлённо переспросил Везенцев, украдкой разглядывая свои руки, предусмотри-тельно вымазанные курсантами побелкой.
Прапорщик Везенцев, с трудом подтягивав-шийся на перекладине три раза и на котором форма его же собственного размера висела, как на вешалке, видимо, никак не ожидал от своего организма такого сюрприза.
— Мы вас даже остановить не могли, — под-ливал Прохорчик масло в и без того жаркий огонь. — Всему моему наряду дали пиз…, короче, наго-няя. Сказали, мол, буду спать здесь. А что мы могли сделать? — вздохнул сержант Прохорчик, то ли сетуя на злодейку-судьбу в целом, то ли на нетактичное поведение прапорщика Везенцева по отношению к совершенно невинному дежурному наряду в частности.
После этого Прохорчик счёл за лучшее поки-нуть кабинет и дать Везенцеву прийти в себя.
Товарищ прапорщик, тихонько ругаясь по матушке, скрёб одной пятернёй лысину, а второй худосочную грудь под помятой форменной рубаш-кой. Больное с похмелья сознание тревожно сиг-нализировало о том, что положение самое что ни на есть отвратительное. Но делать было нече-го. Прапорщик Везенцев решил устранить следы своего ночного разбоя самолично до прихода на-чальника курса. Выслушивать на нездоровую го-лову матюги Колядко совершенно не хотелось.
Сломав при помощи всё того же услужливого Димы Римского дверь своей каптёрки, он достал молоток, отвёртку и гвозди.
Нужно отдать ему должное: во время ремон-та он мужественно переносил еле сдерживаемый хохот досужих курсантов.
