Лукавлю в чувствах, и когда опомнюсь от морока произнесённых всуе слов — напрасно отлепить стараюсь комья приросших смыслов от первооснов. Пытаюсь искренним я быть, и тяжко, дрожа, произносить ничтожество и стыд, ты напираешь: я придавлен, как букашка, но суть внутри грохочет и молчит. Какая боль — настигнут бедный я безмолвия …
Твоё лицо мне кажется раскрытой книгой на языке, пока что непонятном, движенье складок губ, иное с каждым мигом, и искры нежных глаз, зовущие куда-то, всегда глядел бы на узоры знаков, вгрызаясь глазом в щёк медовый сот. Любовь не даст упиться счастья смаком, плачевно прост и примитивен перевод.
Я забываю про дурманящую радость, и обрываю длинные колосья боли, их ости острые, их зёрна твёрже града пусть до крови мои ладони колют, но я держусь за горькую солому, вцепился, задыхаясь, руки режу, я не могу подумать, что другому отдам я этой боли жгучий скрежет. Мои истерики стирают все утраты, …
Только пушок на твоей щеке, нежный, как свет нетварный, терпкая боль не страшна руке, взявшей стакан с отваром горьким. Момент отпечатал в глаз быстрый изгиб улыбки, сонную дрожь за плечо потряс, остов расправил хлипкий, словно пинцет. Голубой цветок бабочки мёртвой распят, точной рукой закреплён гвоздок. Вдаль я стремлюсь напрасно.