Часть двадцать пятая – молитвенная.
И снова представители почти всех рас мира в одном салоне. Рядом усаживается москвичка, работающая в русском посольстве и направляющаяся проведать родню. Плечо Рома-Ромы зовёт меня к себе. Щебетание славянки постепенно убаюкивает, и сквозь дремоту я слышу, как она и Рома-Рома обмениваются через меня репликами. Прожив много лет в Индии, она ни разу не покидала пределов посольства без сопровождения и не выезжала из Нью-Дели. Скука, сопровождающая реплики помогает углубиться в объятия сна.
Пять-шесть часов полёта пролетают незаметно, мы приближаемся к дому. Я уже не сплю. Найдя газету, ознакамливаюсь с индийскими новостями и обнаруживаю объяснение перестрелки в Хайдарабаде того дня, когда мы в кино сходили. Банальнейшая причина. Дерзкие уличные воры на мотоциклах в попытке кого-то ограбить нарвались на отпор, подключилась полиция и перестрелка затянулась.
Автор заметки подчёркивает, что благодаря оперативному вмешательству стражей порядка никто не пострадал и весь квартал спокойно спал ночью. Момент про описание спокойного сна квартала мне очень нравится, и я перечитываю его проснувшемуся Рома-Роме. Дамочка – москвичка подключается к нам и. повторяя в третий раз перевод, я скорее чувствую, чем слышу, что что-то не так.
Странный звук привлекает не только моё внимание. На лицах проснувшихся пассажиров появляется выражение удивления и чего-то ещё. Чего-то такого, чего я в человеческой мимике раньше не замечала.
Треск усиливается и на наши головы обрушивается крыша самолёта, точнее так нам кажется. Люди просыпаются, начинается паника. Рома-Рома приподнимается, что бы выяснить, что именно упало на наши головы. Он очень тихо говорит, что оборвалась внутрення обшивка. Тем временем, некоторые пассажиры вопят, требуя стюардессу, другие падают на колени в проходах между рядами и начинают молиться, третьи, вероятно, от испуга носятся по салону. И всей картины происходящего я охватить не могу, потому, что сама начинаю медленно читать «Отче наш», и ещё потому, что часть происходящего скрыта отвалившейся обшивкой.
Что происходит с самолётом никому не известно. Толчок, вновь охватившее чувство страха и усилие воли, призывающее сохранять спокойствие. Моя рука прячется в ладони Рома-Ромы. Он глубоко сосредоточен. Если бы я не знала, что шеф не признаёт ни одной из существующих религий, я бы подумала, что он молится.
Рядом сидящая москвичка — в полуобморочном состоянии. Я усиленно ищу причину, по которой Господь может допусть или не допустить мою смерть. И признаю, что скорее да, чем нет. Прошу прощения у всех, кого вспоминаю, прощу их простить меня.
Память оживляет забытые моменты. На душе становится спокойнее. Голос пилота кажется родным и понятным, и, хотя его английский оставляет желать лучшего, несколько произнесённых фраз производят волшебное действие на присутствующих. Мы идём на посадку. Слава Богу, у нас есть шанс успеть приземлиться до того, как что-нибудь ещё надумает отвалиться.
