Вещь.

Тим сидел на самом краю общественного бассейна в Глэдис – парке и беззаботно болтал ногами. Одной рукой он облокотился о кафельную гладкую поверхность выступа, а в другой держал палочку со сладкой ватой, которую иногда лениво кусал. Воздух в парке был пропитан ароматом жареных арахисовых орешек и пончиков, которые продавались в многочисленных ларьках. Солнце припекало основательно. Клетчатая рубашка Тима намокла на спине от пота. Мысли его испарялись вместе с влагой. Жара мешала думать и нормально дышать. В голове были солнечные блики, а в области легких – тугие натянутые мешочки, готовые расплавиться в любую минуту. Несмотря на изводящий июльский зной, парк был полон посетителей. Старшие выбирали места в тени, расположившись со свежими номерами «Морнинг – ньюс», маленькие плескались в неестественно голубой воде бассейна, а такие как Тим, двенадцатилетние подростки, просто глазели по сторонам или стояли в очереди за лимонадом. Мимо пробегали кричащие что – то девчушки в разноцветных полотняных платьицах с венками на головах из причудливо сплетенных альбертинок. Они напоминали юных принцесс, принцесс с пересечения Витчем – стрит и Прайори – грув. Тим иногда засматривался на них, но быстро отводил глаза, они были гораздо младше его, совсем еще дети.
Вдалеке где – то в районе аллеи с акациями послышался громкий напев слов из известной детской считалочки. Тим повернулся на звук ребячьих голосов и увидел приближающуюся ватагу приблизительно его возраста. Когда они уже совсем поравнялись с ним, он хорошо рассмотрел вожака этой стаи, так озорно поющего. Это был паренек определенно не городской внешности: неровно остриженные цвета пшеницы волосы, грубоватая загорелая кожа, берет набекрень, закатанные до колен грязные штанины холщовых брюк и какой – то бродяжий дух лица с налетом греха и хамства. «С фермерской долины», — решил Тим. Вся эта гурьба фермерских отпрысков была на велосипедах. «Транспорт» лидера был не такой как у всех, он тоже отличался чертами первенства: красивые металлические дуги серебристого цвета, зеркальце на ручке замысловатой формы, напоминающей каплю, тонкие как леска спицы в блестящих дисках, раскрашенные в несколько цветов, а сиденье обито неизвестной причудливой тканью, ослепительно переливающейся на солнце. Тим залюбовался. Даже при очень придирчивом осмотре сказать можно было одно: роскошный велик.
— Что, нравится? – вожак оскалился, перехватив взгляд Тима, от гордости поднял свой подбородок к верху и с каким – то деревенским гонором уточнил:
— Ручная сборка. У вас городских тут таких не имеется.
Компания довольно загоготала. Тим промолчал. А когда они скрылись из виду в нем зародилось бурное, необузданное, глубоко спрятанное желание – «хочу такой же!» Он просто заболел этой вполне сбыточной мечтой. Шикарное зеркальце, точеные диски и весь облик чужого велосипеда назойливо будоражили память. Парень впервые ощутил физическую привлекательность вещи с сопутствующими и неведанными ранее ощущениями волнения, возможного, приятного обладания, и даже дрожи. В этот самый момент ему вспомнилась фраза из зачитанной до дыр любимой фантастической повести.

«В мире удовольствия есть дракон, которого зовут Вещь, такой, что владения восемнадцати тысяч миров в пасти его подобны песчинке в пустыне».

Смысл данного изречения вдруг отчетливо проступил. Весь вечер он упрашивал отца о покупке двухколесной мечты. Отец, мужчина с равнодушным тяжеловатым лицом, неизменной вечерней бутылкой «Борзака» и легким акцентом, свойственным выходцам из Центральной Европы, сдавшись, коротко буркнул: «Купим». И подумав, вяло добавил: «На тринадцатилетие». Глаза Тима заблестели, теперь он считал дни до счастливой даты.
В то радостное утро дня рождения они отправились с отцом в деловой центр города в лавку спортивных товаров Эдисона за долгожданным приобретением. От выбора, дизайна, расцветок и форм велосипедов у Тима застучало в висках, руки вспотели, а сердце как – то внезапно сбилось с ритма. Ни один час он изучал достоинства и недостатки велотехники. Вот такая она изнурительная кара за влюбленность в неодушевленный предмет. Маленький рот по – детски серьезно сжимался, когда мальчик прикасался к той или иной хромированной поверхности. Наконец, он в бессилии от эйфории выделил один из более или менее подходящих его требованиям и картинке в голове: слишком простенький, черный, без лишних деталей, но от чего – то родной. И уж совсем не похожий на металлического фермерского «коня», поразившего в прошлом. Положил на него руку и уже не расставался, даже когда по просьбе отца прямо там в лавке выгравировали на корпусе небольшие буковки имени: «Тим Хиггинс». Дома подарку было отведено специальное место на террасе. Пол, сбитый из планок неокрашенного дерева, испачканный жирными пятнами, беленые стены, испещренные паутинными лапками трещин, сдобренные кое – где пыльными залежами, и выделяющаяся на этом фоне новенькая «мечта», еще источающая едкий запах смазочного масла и эмали. От избытка чувств Тим даже придумал имя – Тарик. Так велосипед стал тезкой арабского военноначальника, завоевателя Пиренейского полуострова и кумира подростка. Целыми днями пара Тим – Тарик колесила по закоулкам и окрестностям Витчем – стрит. От резких спусков кружилась голова, холодный ветер в лицо рождал фантазии с погонями и преследователями, скорость будила еще юное чувство покорения и свободы. А частые сезоны дождей не могли парня заставить сидеть дома. Это был первый отпечаток мужской прихоти и огромного желания, та территория неприступности, куда в первый раз осмелившись, ступаешь.
Шло время. И наступила закономерная пора нематериальной влюбленности с другим упрямством и с другим именем. «Леди Фостер», соседская девчонка вдруг из давней знакомой с визгливым голоском превратилась в стройную зеленоглазую с туманным взором диву, отчего – то сначала прилежно игнорирующую его и безумно притягательную особу. Тарик был покинут, заброшен, забыт. Разве мог он сравниться теперь с нежными и украдкими поцелуями во дворе заброшенной церкви Св. Луки?! Первый опыт чувств и душевных переживаний совершенно изменил Тима, понявшего суть противоборства разума и сердца, возмужавшего и безотчетно пустившегося во все испытания легкомысленных увлечений. Высокий, стройный, напоминающий длинноносого куроса, бога – хранителя из местного исторического музея, он позабыл о своей былой фанатической преданности Тарику. Позабыл весь тот сентиментальный пафос, связанный с «черным другом» на заре несовершеннолетия.
А тем временем отец, проводя ревизию в доме, решил велосипед с жалкими ржавыми отметинами ненужности, ровно, как и старый медный кофейник, тупые садовые ножницы, потемневшие мотки проволки и прочие изжившие себя предметы свезти в контору утильсырья на переработку, чтобы получить за это несколько фунтов на вечерние посиделки с приятелями.

«У всего живого и неживого есть свой срок. Вещь должна служить человеку, а не наоборот».

Так приговаривал старший Хиггинс, загружая семейный хлам в пикап, направляясь в пункт приема домашней утвари на окраину города. Тим бросил косой взгляд на Тарика, улыбнулся, вспомнив утраченную во времени страсть, и прикоснулся к шершавому металлу, словно прощаясь. На секунду его лицо стало напряженно – серьезным, но потом он снова погрузился в свои заботы взросления.
Спустя пару лет началась война. Молодая хмельная эпоха любви закончилась. Тим угодил на фронт. В страну с голубым небом и разорванными вражескими итальянскими УС – 42 тучами, в клубящуюся пыль зыбучих песков, в адское пекло пустынь Ливии, где битва за Британию велась преимущественно в небе. Непривычные чуждые условия проживания лишили парня всех мало – мальски юношеских черт, сделав его в кратчайшие сроки мужчиной. Таким, что он мог довольно терпеливо переносить высокую температуру иноземного климата, приспособиться к частым песчаным бурям, питаться из жирной плохо промытой посуды, содержащей в себе вместе с пищей местную фауну. Дискомфорт, грязь, мухи в питье, гноящиеся глаза и вокруг мертвое пространство жизни, демонстрирующее примитивность некоторых мест земной природы. Песок, песок, песок… и скорпионы. И даже тут британские вояки научились развлекать себя, устраивая битвы скорпионов, посадив их в пустые емкости из под каких – либо горюче – смазочных материалов и стравливая.
На одном из таких «чемпионатов» Тим познакомился с Ричардом, сержантом по прозвищу Философ, который в последствии стал его лучшим другом. Маленький, с сильным тренированным телом, в веснушках, с интеллигентным взглядом и рыжим чубом он очень любил рассуждать о бренности бытия, жизненных ценностях и прочей мудрой ерунде, за что и получил подходящую кличку. При всем при этом являлся предельно чистоплотным и каким – то непонятным никому способом ухитрялся опрятно выглядеть в агрессивных, походных условиях с переменно сыпящимися с небес бомбами. Щеголь в крови. Когда он успевал приводить в порядок вещи из собственного обмундирования…можно только недоумевать. Самый большой гордостью Философа были его сапоги, всегда начищенные и сверкающие так, что порой, казалось, слепят своим блеском итальянских летчиков, внимательно изучающих объекты поражения с воздуха. И как только на этих до совершенства отполированных поверхностях появлялась пыль, рыжий чистюля непременно бубнил очередное заумное собственное мнение или задавал себе же глубокие по своей сути риторические вопросы.

«Если изначально не существовало никаких вещей, так откуда же взяться пыли?»

Многих чудаковатая манера поведения Философа откровенно смешила. Это возвращало самообладание и отвлекало от тягот обстановки. Пусть на пару минут, но и этого было достаточно, чтобы на время забыть о своем статусе агрессивной машины войны. Философ со своими цитатами обескураживал. На него невозможно было злиться. Военно – полевой комик, изо всех сил старающийся выделяться не только высоким интеллектом, но и внешним образцовым видом. И это в пору горячих сражений. За такой странный оптимизм руководство Ричарда уважало. Глядя на него, капитан Черлинг не уставал повторять одну простую истину.

«Знай цену вещи!»

Помощь, пайки, новая одежда не успевали приходить из Британии, поэтому всегда всего не хватало. А бережливость рыжего умника служила ярким всем примером, как в прочем и стойкий философский дух.
Дружба с Ричардом была для Тима неким «занавесом», закрывающим все наличествующие невзгоды. Он ценил в друге прежде всего неугасающее чувство терпения и незыблемую человечность. А уж после вспоминал о том, как он падал и катался с хохотом по песку от невозмутимых, сказанных с равнодушным лицом острот Философа. Они вместе отправлялись в отпуск в город на пару суток, если удавалось уговорить Черлинга. Вместе пили виски, передавая друг другу по очереди фляжку, расположившись на земле и подставляя свои тела жгучему солнцу в периоды затишья. Вместе орали от радости на боях скорпионов, когда побеждал многолапый подопечный Ричарда. Им было по – настоящему нескучно в обоюдной неподдельной искренности их отношений.
Как – то в очередной раз они выпросили отпуск и направились в популярное городское питейное заведение. Очень захотелось холодного пива и жареных на костре остро – пряных сосисок. Бар «Каср» находился прямо под открытым небом. Маленькие деревянные столики, кое – где с тщедушными навесами, импровизирующими зонтики, шаткие скамейки, и непременно снующие кругом местные босоногие мальчишки, так и норовящие выхватить пустые бутылки. Они тоже играли в войну, в свою войну – заполняли горячим песком «стеклянные снаряды» и щедро забрасывали ими пустырь, а потом веселились на осколках, крича и ругаясь, копируя англичан.
Стояла послеполуденная жара. Небо было чистым и спокойным, без гула и раскатов грома от привычных бомбардировок. Тим доел свою порцию сосисок и в сытой полудремоте облизывал соус на пальцах, а Ричард о чем – то сосредоточенно думал, позабыв о том, что держит в руках бокал с пивом, которое очень быстро нагревалось. Все бы ничего, как вдруг небо отозвалось сильным ревом итальянских истребителей. Это было неожиданно: город противники никогда не трогали. Они предпочитали «выяснять отношения» с бритишами в далеких, безлюдных местах. Тим и Ричард вскочили, бросились бежать в сторону построек. И именно в эту минуту земля под ногами начала ухать взрывами. Упали навзничь. Тим поднял глаза и увидел, как один из снарядов летит в огромную цистерну с бензином, которую неделю назад они привезли сюда в обмен на продовольствие. А дальше все было так, как – будто кто – то выключил звук и замедлил трансляцию событий. Цистерна загорелась, разорвалась на части, на здоровенные рваные куски, разнося все вокруг. Большой огненно – металлический столп летел в сторону Тима. Доли секунды и его накроет совсем. Он не успеет встать и не успеет подумать, как мало прожил. Пламя вперемешку с остатками цистерны надвигалось со скоростью превосходящей скорость мысли. Осталось несколько метров… И вдруг… Нет, но так не бывает. Правда, не бывает! Вопреки всем законам физики траектория движения острой, раскаленной «смерти» изменилась. Тим не верил своим глазам – все эти железяки в огне погребли под собой Ричарда, лежащего в двух десятках метров от него. Блестящие, сверкающие сапоги в крови. И больше ничего. Друг погиб. А у ног Тима упал один из кусков цистерны, по форме напоминающий ручку или выступ от нее. Он посмотрел на него, вздрогнул и заплакал. «Тим Хиггинс» — маленькие аккуратные буквы на смертоносной железяке, буквы знакомые с далеких 12 лет.

«Иногда вторая жизнь может быть нам дана самой обыкновенной вещью, с частицей вложенной в нее души».

Об этом писал Тим Хиггинс в своем дневнике на склоне лет, вспоминая роковой эпизод молодости и дыхание новой жизни, подаренной ему утилизированным Тариком.

«Благодарность вещи – разве такое возможно?!» — спросил бы сам себя Ричард – философ, если бы был жив…

Вещь.

Тим сидел на самом краю общественного бассейна в Глэдис – парке и беззаботно болтал ногами. Одной рукой он облокотился о кафельную гладкую поверхность выступа, а в другой держал палочку со сладкой ватой, которую иногда лениво кусал. Воздух в парке был пропитан ароматом жареных арахисовых орешек и пончиков, которые продавались в многочисленных ларьках. Солнце припекало основательно. Клетчатая рубашка Тима намокла на спине от пота. Мысли его испарялись вместе с влагой. Жара мешала думать и нормально дышать. В голове были солнечные блики, а в области легких – тугие натянутые мешочки, готовые расплавиться в любую минуту. Несмотря на изводящий июльский зной, парк был полон посетителей. Старшие выбирали места в тени, расположившись со свежими номерами «Морнинг – ньюс», маленькие плескались в неестественно голубой воде бассейна, а такие как Тим, двенадцатилетние подростки, просто глазели по сторонам или стояли в очереди за лимонадом. Мимо пробегали кричащие что – то девчушки в разноцветных полотняных платьицах с венками на головах из причудливо сплетенных альбертинок. Они напоминали юных принцесс, принцесс с пересечения Витчем – стрит и Прайори – грув. Тим иногда засматривался на них, но быстро отводил глаза, они были гораздо младше его, совсем еще дети.
Вдалеке где – то в районе аллеи с акациями послышался громкий напев слов из известной детской считалочки. Тим повернулся на звук ребячьих голосов и увидел приближающуюся ватагу приблизительно его возраста. Когда они уже совсем поравнялись с ним, он хорошо рассмотрел вожака этой стаи, так озорно поющего. Это был паренек определенно не городской внешности: неровно остриженные цвета пшеницы волосы, грубоватая загорелая кожа, берет набекрень, закатанные до колен грязные штанины холщовых брюк и какой – то бродяжий дух лица с налетом греха и хамства. «С фермерской долины», — решил Тим. Вся эта гурьба фермерских отпрысков была на велосипедах. «Транспорт» лидера был не такой как у всех, он тоже отличался чертами первенства: красивые металлические дуги серебристого цвета, зеркальце на ручке замысловатой формы, напоминающей каплю, тонкие как леска спицы в блестящих дисках, раскрашенные в несколько цветов, а сиденье обито неизвестной причудливой тканью, ослепительно переливающейся на солнце. Тим залюбовался. Даже при очень придирчивом осмотре сказать можно было одно: роскошный велик.
— Что, нравится? – вожак оскалился, перехватив взгляд Тима, от гордости поднял свой подбородок к верху и с каким – то деревенским гонором уточнил:
— Ручная сборка. У вас городских тут таких не имеется.
Компания довольно загоготала. Тим промолчал. А когда они скрылись из виду в нем зародилось бурное, необузданное, глубоко спрятанное желание – «хочу такой же!» Он просто заболел этой вполне сбыточной мечтой. Шикарное зеркальце, точеные диски и весь облик чужого велосипеда назойливо будоражили память. Парень впервые ощутил физическую привлекательность вещи с сопутствующими и неведанными ранее ощущениями волнения, возможного, приятного обладания, и даже дрожи. В этот самый момент ему вспомнилась фраза из зачитанной до дыр любимой фантастической повести.

«В мире удовольствия есть дракон, которого зовут Вещь, такой, что владения восемнадцати тысяч миров в пасти его подобны песчинке в пустыне».

Смысл данного изречения вдруг отчетливо проступил. Весь вечер он упрашивал отца о покупке двухколесной мечты. Отец, мужчина с равнодушным тяжеловатым лицом, неизменной вечерней бутылкой «Борзака» и легким акцентом, свойственным выходцам из Центральной Европы, сдавшись, коротко буркнул: «Купим». И подумав, вяло добавил: «На тринадцатилетие». Глаза Тима заблестели, теперь он считал дни до счастливой даты.
В то радостное утро дня рождения они отправились с отцом в деловой центр города в лавку спортивных товаров Эдисона за долгожданным приобретением. От выбора, дизайна, расцветок и форм велосипедов у Тима застучало в висках, руки вспотели, а сердце как – то внезапно сбилось с ритма. Ни один час он изучал достоинства и недостатки велотехники. Вот такая она изнурительная кара за влюбленность в неодушевленный предмет. Маленький рот по – детски серьезно сжимался, когда мальчик прикасался к той или иной хромированной поверхности. Наконец, он в бессилии от эйфории выделил один из более или менее подходящих его требованиям и картинке в голове: слишком простенький, черный, без лишних деталей, но от чего – то родной. И уж совсем не похожий на металлического фермерского «коня», поразившего в прошлом. Положил на него руку и уже не расставался, даже когда по просьбе отца прямо там в лавке выгравировали на корпусе небольшие буковки имени: «Тим Хиггинс». Дома подарку было отведено специальное место на террасе. Пол, сбитый из планок неокрашенного дерева, испачканный жирными пятнами, беленые стены, испещренные паутинными лапками трещин, сдобренные кое – где пыльными залежами, и выделяющаяся на этом фоне новенькая «мечта», еще источающая едкий запах смазочного масла и эмали. От избытка чувств Тим даже придумал имя – Тарик. Так велосипед стал тезкой арабского военноначальника, завоевателя Пиренейского полуострова и кумира подростка. Целыми днями пара Тим – Тарик колесила по закоулкам и окрестностям Витчем – стрит. От резких спусков кружилась голова, холодный ветер в лицо рождал фантазии с погонями и преследователями, скорость будила еще юное чувство покорения и свободы. А частые сезоны дождей не могли парня заставить сидеть дома. Это был первый отпечаток мужской прихоти и огромного желания, та территория неприступности, куда в первый раз осмелившись, ступаешь.
Шло время. И наступила закономерная пора нематериальной влюбленности с другим упрямством и с другим именем. «Леди Фостер», соседская девчонка вдруг из давней знакомой с визгливым голоском превратилась в стройную зеленоглазую с туманным взором диву, отчего – то сначала прилежно игнорирующую его и безумно притягательную особу. Тарик был покинут, заброшен, забыт. Разве мог он сравниться теперь с нежными и украдкими поцелуями во дворе заброшенной церкви Св. Луки?! Первый опыт чувств и душевных переживаний совершенно изменил Тима, понявшего суть противоборства разума и сердца, возмужавшего и безотчетно пустившегося во все испытания легкомысленных увлечений. Высокий, стройный, напоминающий длинноносого куроса, бога – хранителя из местного исторического музея, он позабыл о своей былой фанатической преданности Тарику. Позабыл весь тот сентиментальный пафос, связанный с «черным другом» на заре несовершеннолетия.
А тем временем отец, проводя ревизию в доме, решил велосипед с жалкими ржавыми отметинами ненужности, ровно, как и старый медный кофейник, тупые садовые ножницы, потемневшие мотки проволки и прочие изжившие себя предметы свезти в контору утильсырья на переработку, чтобы получить за это несколько фунтов на вечерние посиделки с приятелями.

«У всего живого и неживого есть свой срок. Вещь должна служить человеку, а не наоборот».

Так приговаривал старший Хиггинс, загружая семейный хлам в пикап, направляясь в пункт приема домашней утвари на окраину города. Тим бросил косой взгляд на Тарика, улыбнулся, вспомнив утраченную во времени страсть, и прикоснулся к шершавому металлу, словно прощаясь. На секунду его лицо стало напряженно – серьезным, но потом он снова погрузился в свои заботы взросления.
Спустя пару лет началась война. Молодая хмельная эпоха любви закончилась. Тим угодил на фронт. В страну с голубым небом и разорванными вражескими итальянскими УС – 42 тучами, в клубящуюся пыль зыбучих песков, в адское пекло пустынь Ливии, где битва за Британию велась преимущественно в небе. Непривычные чуждые условия проживания лишили парня всех мало – мальски юношеских черт, сделав его в кратчайшие сроки мужчиной. Таким, что он мог довольно терпеливо переносить высокую температуру иноземного климата, приспособиться к частым песчаным бурям, питаться из жирной плохо промытой посуды, содержащей в себе вместе с пищей местную фауну. Дискомфорт, грязь, мухи в питье, гноящиеся глаза и вокруг мертвое пространство жизни, демонстрирующее примитивность некоторых мест земной природы. Песок, песок, песок… и скорпионы. И даже тут британские вояки научились развлекать себя, устраивая битвы скорпионов, посадив их в пустые емкости из под каких – либо горюче – смазочных материалов и стравливая.
На одном из таких «чемпионатов» Тим познакомился с Ричардом, сержантом по прозвищу Философ, который в последствии стал его лучшим другом. Маленький, с сильным тренированным телом, в веснушках, с интеллигентным взглядом и рыжим чубом он очень любил рассуждать о бренности бытия, жизненных ценностях и прочей мудрой ерунде, за что и получил подходящую кличку. При всем при этом являлся предельно чистоплотным и каким – то непонятным никому способом ухитрялся опрятно выглядеть в агрессивных, походных условиях с переменно сыпящимися с небес бомбами. Щеголь в крови. Когда он успевал приводить в порядок вещи из собственного обмундирования…можно только недоумевать. Самый большой гордостью Философа были его сапоги, всегда начищенные и сверкающие так, что порой, казалось, слепят своим блеском итальянских летчиков, внимательно изучающих объекты поражения с воздуха. И как только на этих до совершенства отполированных поверхностях появлялась пыль, рыжий чистюля непременно бубнил очередное заумное собственное мнение или задавал себе же глубокие по своей сути риторические вопросы.

«Если изначально не существовало никаких вещей, так откуда же взяться пыли?»

Многих чудаковатая манера поведения Философа откровенно смешила. Это возвращало самообладание и отвлекало от тягот обстановки. Пусть на пару минут, но и этого было достаточно, чтобы на время забыть о своем статусе агрессивной машины войны. Философ со своими цитатами обескураживал. На него невозможно было злиться. Военно – полевой комик, изо всех сил старающийся выделяться не только высоким интеллектом, но и внешним образцовым видом. И это в пору горячих сражений. За такой странный оптимизм руководство Ричарда уважало. Глядя на него, капитан Черлинг не уставал повторять одну простую истину.

«Знай цену вещи!»

Помощь, пайки, новая одежда не успевали приходить из Британии, поэтому всегда всего не хватало. А бережливость рыжего умника служила ярким всем примером, как в прочем и стойкий философский дух.
Дружба с Ричардом была для Тима неким «занавесом», закрывающим все наличествующие невзгоды. Он ценил в друге прежде всего неугасающее чувство терпения и незыблемую человечность. А уж после вспоминал о том, как он падал и катался с хохотом по песку от невозмутимых, сказанных с равнодушным лицом острот Философа. Они вместе отправлялись в отпуск в город на пару суток, если удавалось уговорить Черлинга. Вместе пили виски, передавая друг другу по очереди фляжку, расположившись на земле и подставляя свои тела жгучему солнцу в периоды затишья. Вместе орали от радости на боях скорпионов, когда побеждал многолапый подопечный Ричарда. Им было по – настоящему нескучно в обоюдной неподдельной искренности их отношений.
Как – то в очередной раз они выпросили отпуск и направились в популярное городское питейное заведение. Очень захотелось холодного пива и жареных на костре остро – пряных сосисок. Бар «Каср» находился прямо под открытым небом. Маленькие деревянные столики, кое – где с тщедушными навесами, импровизирующими зонтики, шаткие скамейки, и непременно снующие кругом местные босоногие мальчишки, так и норовящие выхватить пустые бутылки. Они тоже играли в войну, в свою войну – заполняли горячим песком «стеклянные снаряды» и щедро забрасывали ими пустырь, а потом веселились на осколках, крича и ругаясь, копируя англичан.
Стояла послеполуденная жара. Небо было чистым и спокойным, без гула и раскатов грома от привычных бомбардировок. Тим доел свою порцию сосисок и в сытой полудремоте облизывал соус на пальцах, а Ричард о чем – то сосредоточенно думал, позабыв о том, что держит в руках бокал с пивом, которое очень быстро нагревалось. Все бы ничего, как вдруг небо отозвалось сильным ревом итальянских истребителей. Это было неожиданно: город противники никогда не трогали. Они предпочитали «выяснять отношения» с бритишами в далеких, безлюдных местах. Тим и Ричард вскочили, бросились бежать в сторону построек. И именно в эту минуту земля под ногами начала ухать взрывами. Упали навзничь. Тим поднял глаза и увидел, как один из снарядов летит в огромную цистерну с бензином, которую неделю назад они привезли сюда в обмен на продовольствие. А дальше все было так, как – будто кто – то выключил звук и замедлил трансляцию событий. Цистерна загорелась, разорвалась на части, на здоровенные рваные куски, разнося все вокруг. Большой огненно – металлический столп летел в сторону Тима. Доли секунды и его накроет совсем. Он не успеет встать и не успеет подумать, как мало прожил. Пламя вперемешку с остатками цистерны надвигалось со скоростью превосходящей скорость мысли. Осталось несколько метров… И вдруг… Нет, но так не бывает. Правда, не бывает! Вопреки всем законам физики траектория движения острой, раскаленной «смерти» изменилась. Тим не верил своим глазам – все эти железяки в огне погребли под собой Ричарда, лежащего в двух десятках метров от него. Блестящие, сверкающие сапоги в крови. И больше ничего. Друг погиб. А у ног Тима упал один из кусков цистерны, по форме напоминающий ручку или выступ от нее. Он посмотрел на него, вздрогнул и заплакал. «Тим Хиггинс» — маленькие аккуратные буквы на смертоносной железяке, буквы знакомые с далеких 12 лет.

«Иногда вторая жизнь может быть нам дана самой обыкновенной вещью, с частицей вложенной в нее души».

Об этом писал Тим Хиггинс в своем дневнике на склоне лет, вспоминая роковой эпизод молодости и дыхание новой жизни, подаренной ему утилизированным Тариком.

«Благодарность вещи – разве такое возможно?!» — спросил бы сам себя Ричард – философ, если бы был жив…