Часть первая
1.
На танцах в пионерлагере Динку никто не приглашал.
И ведь нельзя сказать, что она была дурнушкой. Когда, например, Динку готовили к роли маркизы де ля Круля в пьесе ее собственного сочинения и акварельными красками разрисовали лицо: веки — лазурь небесная, щеки — кадмий красный, губы — краплак алый, и раскрутили эти бумажки с тряпочками — самодельные бигуди и причесали, а из простыней соорудили платье: одна простыня — поперек — это лиф (открытые плечи и руки), три другие — пышная юбка, (по подолу пришили обруч, чтоб еще пышнее), да по всему наряду — серебряные звезды из фольги, такая вдруг получилась красавица!
Мальчишки, прибегали поглазеть и с вытянутыми физиономиями толпились у раскрытых окон, а девчонки отгоняли их полотенцами, как мух. А этот Лебедев, тот самый, который занимался бальными танцами, исполнитель роли маркиза де ля Круля, он ведь все слова забыл, стоял на сцене, вылупившись (надо было заранее его подготовить — показать маркизу до начала спектакля, но кто мог предвидеть…). Весь драмкружок, а потом и зрители сначала шептали, а потом почти кричали текст, первую реплику: «Мужайтесь, родная, маркиза, но дочь наша из-за каприза влюбилась, и не в господина, а в нищего простолюдина»! В общем, спектакль, прошел на «бис», а после спектакля — танцы. В тот вечер Динку бы приглашали, это точно. Возможно, даже Лебедев пригласил бы. Жалко, что танцевать-то она не могла: сползал лиф, того гляди — обнажится грудь, одна — побольше, другая — поменьше (почему-то у нее по очереди тогда росли груди), и еще этот обруч волочился по полу с железным грохотом, и всяк норовил наступить нечаянно, и жарко было, лазурь небесная смешалась с кадмием красным, образуя фиолетовые пятна, ну настоящие синяки. Пришлось идти умываться и сидеть потом в темной палате, прислушиваясь к страдающему издалека голосу Ободзинского: «Эти глаза напротив – калейдоскоп огней»…
Как ей тогда хотелось вернуться на эти прощальные танцы, но нельзя было, нельзя! Уже умытой, без роскошных простынь, все равно, что Золушке появиться на балу в стоптанных башмаках.
2.
Приехала из пионерского лагеря и не пошла первого сентября в музыкальную школу и не появилась в художественной, а записалась в дом культуры в школу бальных танцев.
Обманывала родителей, будто каждый день, по-прежнему спешит в свои постылые спецшколы, а сама туда, где вальс и фокстрот, «Сударушка» и «Ча-ча-ча». «Ничего, — думала Динка, — ничего, вот увидят ее по телевизору, в гладком — повыше, в пышном — пониже, роскошное одетую, или, вернее, роскошно раздетую, и все простят, поймут — как были неправы, когда заставляли играть этюды Черни, сонатины Клементи».
И попала бы, попала бы она да хоть в Австрию, на международный конкурс исполнителей бальных танцев, если бы нашелся подходящий партнер!
Но сначала она танцевала с Василием Петровичем, слесарем-инструментальщиком с врожденной аритмией, и с животом, как дирижабль. Но в Дом культуры явилась жена и забрала Василия Петровича со скандалом. Динка стала танцевать с Люсей — студенткой медучилища, но Люся уехала в райцентр по распределению, и некоторое время Динке пришлось танцевать одной, двигаться по залу, раскрыв руки, как объятия… Но потом повезло. Ее партнером стал Гия, красивый, как витязь в тигровой шкуре, и грациозный, как тигр, но только очень маленький, гораздо ниже Дины.
Какое уж тут телевидение!
И когда выяснилось, что из-за дурацких! танцулек! брошены обе спецшколы!.. даже вспоминать не хочется, что тогда было…
«Ты как будто специально родилась, чтобы подводить меня!» — кричала мама.
Ну почему подводить и почему маму? Если уж кого-то Динка подвела, то ведь только себя, это же ее «гарантированный кусок хлеба», который она выбросила. И знала она всегда, что не получится из нее ни выдающейся пианистки, ни гениального художника.
— Буду поступать в педагогический, — заявила Динка. – Там ни мое музыкальное, ни художественное полуобразование значения не имееют.
— Не поступишь ты никуда! Падежей до сих пор не знаешь! – кричала мама. – Ты школу то не закончишь!
3.
Школу то как раз Динка окончила. И вполне с приличными отметками. Правда, в институт экзамен провалила. И ведь билет достался простой. Повесть Гоголя «Тарас Бульба». И Динка, как ей казалось, правильно на него ответила. Она сказала, что в повести ей больше всего понравилась любовь Андрия к полячке, а коллективизм, насилие и патриотизм Динка просто не выносит.
Экзаменаторша взяла и обвинила Динку в непатриотичности и в том, что у нее шаткий идеологический стержень, и добавила, что с такими взглядами будущий преподаватель литературы нанесет школе огромный вред…» Знания есть, — признала экзаменаторша, выводя двойку в экзаменационном листке, но допустить, чтобы вы стали студенткой пединститута, я не могу».
— Как ты смела выпендриваться, — кричала потом мама. — Нашла место, где выпендриваться! Может, хватит уже выпендриваться.
Динке хотелось ее успокоить, пообещать исправиться, пообещать, пойти в садик воспитательницей — разве 85 рублей в месяц им помешают? А на будущий год попытаться поступить в университет, ведь ни в армию, ни в замуж ее, слава богу, не забирают, и поэтому все у нее, у Динки, впереди: и учеба, и диплом, и престижная работа. Получше, чем учитель в школе, подумаешь трагедия.
Но Динка молчала, как всегда, когда на нее кричали. Руки , ноги, тудовище — все становилось деревянным, застывшим, и только губы иногда чуть-чуть шевелились, как у кукольного Петрушки, если его дергать невидимой ниточкой-леской за подбородок.
Вот это ее движение, это ее перебирание губами, кого угодно доведет до бешенства, — кричала мама. Маме казалось, что Динка специально отвлекается, не хочет ее слушать, оправдывается про себя. Или стихи что ли сочиняет, черт ее знает, что за идиотское шевеление губами, лишь бы не думать, лишь бы не признавать свою вину!
Самое, удивительное, что мама была права, одеревеневшая Динка пыталась рифмовать. «И верится ей и не верится, что хватит уже выпендриваться… Но это вам только кажется, что я способна. куражиться». А что делать? Ведь если таким образом не отвлекаться, то можно и разреветься.
4.
В детском садике Дину называли по имени-отчеству, расспрашивали:
— А правда, бывают такие тараканы, которые могут двойку в дневнике съесть?
— Вполне возможно, что и есть такая порода, но проблема в том, как различить тараканов. А вдруг он не двойкоед, а, наоборот, пятеркоед? Запустишь такого гурмана в дневник, еще хуже получится. Гурман, дети, это тот, кто любит только вкусненькое.
— А правда, что плохих детей бабайка в мешке уносит?
— Нет, не правда.
— А почему?
— А потому что плохих детей не бывает.
— А зачем взрослым — дети?
— А чтобы их любить.
Раньше Динка, думала — красивых детей любят больше, чем некрасивых. Так уж ведется — и вещи красивые любят больше и женщин. Но ведь родители даже в самом своем плохеньком видят самого прекрасного, и поэтому некрасивые должны быть ничуть не несчастнее красивых, пока они маленькие по крайней мере. И все же, понаблюдав за мамашами, забирающими детей, Динка заметила, что с красивыми и разговаривают ласковее, и целуют их чаще, и одевают заботливо, интересуясь — жмет, не жмет. А мамаши некрасивых сердятся, торопят своих, грубо запихивают их ножки в сапоги, чуть ли не душат шарфами. И Дина догадалась. Дело не в красоте. Любимый ребенок — он и рассудительный, и чистый, и спокойный. А нелюбимый — нервный, агрессивный,неопрятный, и от всего этого — некрасивый. Некрасивость — следствие нелюбви. Вот что она поняла. Это же надо, — думала Дина, глядя на своих некрасивых воспитанников, — мало того, что их не очень любят родители, они же еще не нравятся воспитателям, а потом учителям и дальше, дальше — начальникам, сослуживцам, женам. Какая-то эстафета нелюбви.
А может, ей удастся прервать эту эстафету, может у нее получится, сделать их чуть красивее к тому времени, когда они пойдут в школу?
Кажется, у китайцев приветствие при встрече переводится буквально так: Ты хороший. Вот это приветствие Дина и поставила во главу угла всей педагогики.
Ты хороший, красивый, умный, смелый, веселый, добрый.
Ты хороший, потому что я люблю тебя. А не наоборот, люблю тебя, потому что ты хороший.
5.
Целый час простояла Дина на остановке под противным дождем, а трамвай все не шел и не шел. Наконец, явился, переполненный.
И сразу же на Динку навалились, заторопили, впихивая в узкую трамвайную дверь… А в трамвае?! Вонь от мокрой одежды, ругань то там, то сям, и главное, зонты, портфели с корявыми замками, остроугольные пирамиды с молоком, торчащие из авосек. А на Динке новые немецкие колготки!
Вот почему она и напирала спиной, и отталкивала острым локтем стоящего сзади пассажира, не сводя глаз с его ободранного тубуса!
— Девушка, чего ты дерешься? — не выдержал пассажир.
— Таких, как вы, вообще в транспорт пускать нельзя! – с готовностью ответила Дина.
— Я что ли пьяный?
— Хуже пьяного.
— Чем же я хуже пьяного? — и футляр в его руке недоуменно дернулся, прикоснувшись жесткими лохмотьями кожи к драгоценным динкиным колготкам.
Динка напружинилась и развернулась на сто восемьдесят
градусов, с высоко вздернутым из-за сползшей на лоб шапочки, подбородком, с презрительно изогнутыми, губами… и обмерла.
Канатоходец Тибул, нет, капитан Грей, нет, Жюльен Сорель стоял перед ней и смотрел на нее удивленным и веселым взглядом.
Динка еле сдержалась, чтоб не пробормотать:
— Вы ко мне? А я вас все жду и жду….
— Ну, все — пока! Мне выходить! — сказал Жюльен Сорель.
«И мне! И мне! — опомнилась Динка через минуту. — Господи, да разрешите же выйти, да пропустите, пожалуйста»…
Не пропустили. Не разрешили. Захлопнули перед самым носом дверную гармошку. «Раньше надо было думать, девушка»… И прижавшись вязаной шапочкой к продолговатому, трамвайному стеклу, Динка смотрела, как в потертых джинсах, в замшевой курточке, помахивая тубусом, удалялась ее мечта, ее случай, который она ждала всю свою семнадцатилетнюю жизнь.
6.
Все крутит, и прокручивает назад Дина ту трамвайную пленку. Что было бы, если бы… Если бы с самого начала стояла к нему лицом? Или если бы ему не выходить? Или если бы сумела выбраться за ним?
По улице ходит — высматривает, в магазин зайдет — все очереди глазами обежит. Вдруг Жюльену Сорелю захотелось печенья польского, а ведь оно только в их магазине продается, со всего города люди едут. «Вы меня не помните? — спросит Дина робким голосом. — Я вас в трамвае обхамила, помните, четырнадцатого сентября, в минут двадцать восьмого?» «И что теперь? — удивится Жюльен Сорель, — хотите сказать, что меня здесь не стояло?» «Ну что вы, что вы! — засмеется Динка, — просто хочу объясниться… Ведь я обычно в трамваях, не хамлю, я вообще очень сдержанная, но тогда, 14 сентября, я еще не вышла из образа бабы-яги…» «Так вы артистка?» — заинтересуется Жюльен Сорель. «Ну не совсем, — замнется Дина,- просто я воспитательница детского сада…» Тут Жюльен Сорель купит печенья, и они пойдут…. Жюльен что-нибудь начнет рассказывать, а Дина будет внимательно слушать. Потом он скажет: «Знаете, Дина, в этой жизни иногда так не хватает внимания…»
— Берете что-нибудь, девушка, или так пришли постоять. Ну, чего вам?
— Внимания триста грамм, пожалуйста…
— А не многовато ли будет? — усмехнулась продавщица.
7.
Проморгала! Прошляпила! Прозевала! Проворонила! Раньше
надо было думать, девушка!
— Колготки хоть целы? — Интересуется Лариска.
— Да пропади они пропадом, эти колготки, да гори они едким, синтетическим пламенем! – сокрушается Динка.
…Подружки сидят в кафе «Елочка». Народу еще мало, музыка не играет, можно обо всем спокойно переговорить.
— А какой он хоть из себя? Симпатичный?
— Он прекрасный! И даже не догадывается об этом.
— Откуда ты знаешь, что не догадывается? Сам сказал?
— Ну, Ларис! Ну, как он может сказать? «Я не догадываюсь,
что я прекрасен», так что ли?
— Тогда не путай меня! Скажи лучше — на кого похож?
— На Жюльена Сореля.
— Это еще кто такой?
— Или на декабриста… Такие мучаются за идею, или из-за
творчества, или из-за женщины…
— Сейчас! Станет красивый мучиться из-за женщины. Наоборот, девчонки из-за таких мучаются!
— Нет, Ларис, нет… Он странный, необычный, не из этого
мира… Он — однолюб. Это видно… Такие влюбляются один раз
и на всю жизнь.
— Однолюбов… — задумчиво произносит Лариска и добавляет. — А ведь это твой первый, Динка. Первый — живой, в которого ты втюрилась.
Динка кивает. Лариска всегда считала Динку немного с
приветом. Она искренне не понимала, как можно плакать
по умирающему Болконскому, посвящать стихи Онегину? «Его Татьяна-то достала своими стихами, да ты еще тут…» По мнению
Лариски — влюбиться в литературного героя все равно, что наестся яблок с натюрморта.
У самой Ларисы — что ни день, то новое увлечение. И каждый раз она уверена, что никогда! никого! так не любила, как этого. «Ну, как же? — напоминают ей. А тот, который футболист? Как ты сохла по нему! А еще раньше? Помнишь того, который учил тебя двигать ушами? А художника, который рисовал твой портрет на речном песке, неужели забыла?»
«Все были дураки! — заявляла Лариска, — Все, кроме этого».
… Сейчас она была влюблена в своего репетитора по химии.
Ларискины родители мечтали, чтобы дочка поступила в медицинский институт и на затраты не скупились. Но сама Лариска мечтала совсем о другом.
— Я для него источник дохода. — Жалуется Лариска — Купюра в гипюре. Он абсолютно не видит во мне женщину! Долбит и долбит про какие-то ионы, хоть бы раз слово человеческое произнес.
Динка представляет себе круглые гипнотизирующие ларискины коленки, выглядывающие из-под кружевного халатика, томные ее вздохи… И аспиранта, долбящего про ионы, тоскливо поглядывающего то на часы, то на ларискины коленки… Да если бы
Динке так повезло, если бы она была на ларискином месте, а на месте аспиранта Жюльен Сорель, она бы вызубрила весь учебник, прочла бы все про Менделеева с его таблицей, и про супругов Кюри тоже. Она бы сочиняла стихи, что-нибудь типа «…способна подвергаться целлюлоза гидролизу с образованием глюкозы, но только, чтоб в присутствии кислот!» Да что стихи! Свою комнату Динка превратила бы в лабораторию: дни и ночи — с колбочками, пробирками, спиртовками! Может даже, какое-нибудь открытие сделала, чтобы развлечь его, не отвлекаясь от занятий. А уж какие бы пекла торты! И угощала бы комментируя ингредиенты угощения: в состав белков входят углерод, водород, кислород и азот…
— Ну что мне делать, я так несчастна…
— Испеки ему торт «Наполеон», — посоветовала Дина.
— Я так несчастна, — не слышала Лариска, — а хочется
быть счастливой — всегда, всегда, всю оставшуюся жизнь…
— Это невозможно. Счастья в настоящем не бывает. Оно либо в прошлом, либо в будущем. А если в настоящем, то очень редко. И всего одну секунду.
— Почему?
— Потому что если есть счастье, то сразу появляется страх его потерять. Секунда — это то время, когда счастье уже ощущается, а страх еще не пришел.
— Кто это сказал?
— Это я так думаю.
— Но я не согласна, — закричала Лариска, потому что грянула музыка и теперь надо было кричать, чтобы услышать друг друга.
… Почти все столики уже заняты. Несколько пар топчутся в центре зала. Одна девица положила голову на грудь партнера, а руками — гладит, сжимает, растирает его плечи, будто массажирует.
— Страсти какие! — кричит Лариска в динкино ухо.
Дина кивает. Она тоже так хочет с Жюльеном Сорелем. Закрывает глаза и представляет, как он войдет сейчас и подойдет сразу к их столику, ведь только за их столиком остались свободные места, и как она скажет: «Я так и знала, что вы придете… »
Лариску пригласили танцевать, и она ушла. Дину тоже кто-то пригласил, но она отказала, даже и не взглянув на приглашающего. Не Жюльен и все.
Нет, не здесь нужно искать Жюльена Сореля. Что он здесь позабыл? А где? В филармонии? В библиотеке? Динка представила, как она сидит в читальном зале, обложившись книгами, и тут входит он! Тихонько присаживается рядом. Что-нибудь, допустим, конспектируют — каждый свое. И тут Динка шепотом: «Извините» и просит объяснить значение какого-то слова. Что такое силлогизм, например. И он начинает с увлечением объяснять, но на них оглядываются, шикают, и они вынуждены выйти в вестибюль.
— Как фамилия?
Молодой человек, темноволосый, высокий, в черной водолазке, со строгим, требовательным лицом, присел рядом с Диной.
Динка растерялась. Танец уже кончился, а Лариски что-то не видно.
— А что случилось? .
— Как фамилия? — переспросил в водолазке.
— Абашева.
— Почему не в армии?
— … Дурак!
— Согласен, — ответил в водолазке. — Но ты-то чего такая, печальная, Абашева? Прямо как. пустыня Каракум, ария Сольвейг и первое сентября, вместе взятые.
Динка отвернулась. Не желает она общаться со всякими!
— Ну, давай, расскажи все по-порядку. И вместе пойдем бить этому гаду морду. Да как он посмел не разделить твою любовь?!
Динка не выдержала:
— Слушай.
— Слушаю!
— Пошел бы ты, а?
— Почему?
— Потому что вы мне не нравитесь.
— А какие тебе нравятся?
Динка молчала. Ну? почему к ней всегда липнут какие-то придурки, хоть из дома не выходи.
— Привет! — сказала Лариска, присаживаясь, и с интересом взглянув на динкиного соседа, а я покурить выходила с одним мальчиком.
— Как фамилия? — строго спросил в водолазке.
— Чья?.Мальчика?
— Как ваша фамилия, я спрашиваю.
Лариску напутать непросто.
— Григорьева, а что? – и весело взглянула на сердитую Динку, на строгого в водолазке, помахала кому-то ручкой в стороне…
— Почему не в армии?
— А почему я должна быть в армии?
— Действительно, — подумав, кивнул в водолазке.
— А твоя как фамилия? — полюбопытствовала Лариска.
— Ларис! — позвала. Дина. Пойдем, а?
— Только что пришли, ты чего?
— Я ей не нравлюсь, Абашевой, — скорбно произнес в водолазке, — и не хочет сознаваться — какие ей нравятся.
— Она любит необыкновенных, странных, не от мира сего, — задумчиво ответила Лариска.
Динка совсем уже рассердилась и решила встать и уйти.
Но неожиданно непрошенный сосед сам встал и вышел. И вообще
ушел из кафе.
— Симпатичный юноша, — сказала Лариска, провожая его взглядом. — А ты-то чего, как неродная?
— Терпеть не могу пьяных.
— Да он не пьяный, просто веселый. О! Мой мальчик идет!
Ларискин новый знакомый, подтянутый, розовощекий, в синем костюме с золотыми пуговицами, похожий на стюарда с рекламы аэрофлота принес девочкам по железной вазочке с мороженым.
— Почему Марика обидели? — спросил он, присаживаясь.
— Хочешь быть обиженным, будь им, — ответила Динка, перефразировав Козьму Пруткова.
Грянула веселая музыка. Лариска со своим мальчиком побежала прыгать.
Замигали разноцветные огни: красные, зеленые, белые. Прыгают мальчики, прыгают девочки, улыбаются друг другу, машут сидящим за столиками. Ну что же вы, идите к нам, здесь весело!
Нет, нет, Динка не хочет, ей там не будет весело. Ей лучше посидеть одной — помечтать…
… Допустим, какой-нибудь праздник, какие-нибудь народные гуляния. Музыка, полно народу, берег реки или лес, неважно. И вдруг, гроза! Ливень! Все с хохотом врассыпную. И Динка тоже бежит по мокрой гальке. Молнии вонзаются — то впереди нее, то позади. Ужас! Кошмар! И вдруг сарайчик, запах сена! Динка вбегает в него, задыхаясь. А там он, Жюльен Сорель, тоже мокрый. И больше — ни души. А платье прилипло к Динке, и все видно. И он отводит глаза…
Господи, что это?
Тот тип в водолазке. Как его? Марик. В ластах на босу ногу, в мотоциклетных очках, в подвенечной фате направляется в ее, динкину сторону.
Все перестали танцевать, засмеялись, захлопали в ладоши.
— Ну, как я? Странный хоть немножко, а?
Динка вскочила и выбежала. Сунула свой номерок гардеробщику. Уже на улице, на ходу оделась… Ну, нет, не позволит она делать из себя посмешища!
Прохожий в потертых джинсах! В замшевой коричневой куртке! Жюлъен Сорель?
Догнала, обежала, заглянула в лицо. Нет, обозналась!
— Потерялась, девочка? — спросил прохожий.
Да как сказать.
8.
Сегодня пятница и почти всех детей уже разобрали, один Петя остался за ним всегда приходят позже других.
— Все холодильники мурлыкают, — рассказывает он, — а у нас старенький, больной, вздрагивает каждый раз, пугается и дрожит… Пришел врач по холодильникам — послушал, посмотрел и сказал, что надо новый покупать, а этого можно на дачу.
— Ну что ж, — соглашается Дина, — может, и поправится на свежем воздухе.
Петя — рыжий, большеголовый, драчливый, вечно обидит кого-нибудь и ревет. То ли переживает, что так случилось, то ли боится наказания. Особенно злится на кличку Рыжий.
— Рыжий! — тихо позвала Динка — хочешь сказку?
Петя кормил рыб. Быстро обернулся, в глазах — недоумение: «Как? И воспитательница тоже?!»
Динка была уверена: рыжего надо звать иногда рыжим, заику — заикой, толстого – толстяком. Но только очень ласково, доброжелательно, а пока не привык — осторожно…
Чтобы он знал, малыш, это ерунда, не стоит обращать внимания, главное, что он не хуже других, даже своеобразнее… Чтобы ему даже в голову не пришло обижаться, когда он вдруг услышит: Рыжий! Толстый! Заика! Привычные ведь слова-то и совсем не обидные.
— Какую сказку, Дина Руслановна?
— Знаешь, почему я сейчас позвала тебя рыжим? Потому что я хочу рассказать тебе сказку про рыжих друзей.
И Динка начала импровизировать.
Жил-был мальчик Петя и было у него три друга: солнце, золотая рыбка и лев. Замечательно они дружили и звали друг друга Рыжими. А у колдуньи Ночи была своя компания: бледный туман — обманщик из обманщиков, хитрый месяц, который носил в кармане ножик и мрачная туча по кличке Чернила… И вот однажды сговорились они похитить солнце и запрятать в большую печку, а все заслонки задвинуть… Но мальчик Петя со своими рыжими друзьями пошел выручать солнце из плена. И хотя туман их обманывал: то в лес заводил, то в болото, и месяц пугал своим ножиком, и туча метала в них огненные стрелы — молнии, друзьям удалось пройти через все испытания. Сами обманули туман, убедив в том, что на дне колодца ночь, месяц и туча делят между собой драгоценности: ожерелья из звезд, блестящие дождевые сабли, брошки, украшенные алмазной росой. Нырнул туман в колодец, а рыжие — хлоп! и закрыли колодец крышкой… А когда месяц начал вынимать ножик из кармана, лев как зарычит! Петя как закричит! А золотая рыбка как напугает, что превратит сейчас хулигана в кусочек сыра! Он и спрятался быстрей за тучу Чернилу.
А от тучиных стрел рыжие друзья прикрывались резиновыми щитами. Туча так побледнела от расстройства, так похудела, что превратилось в легкое, розовое облачко… И добрались в конце концов друзья до большой печки, выдвинули заслонки и вылетело солнце в трубу. Протянуло своим освободителям золотые лучи, поблагодарило за спасение…
— Понравилась сказка?
Петя кивает.
— А я знала одного льва, который работал в цирке, настоящего, не сказочного, его Цезарь звали, так дрессировщик тоже называл его Рыжим. И лев не обижался, наоборот, ему очень нравилось. Позовет его кто-нибудь: Цезарь, а Цезарь! он и не оборачивался. А если Рыжим назовут, то сразу подбегал и мурлыкал.
— Впозаправдашнему? — недоверчиво спрашивает Петя.
— Конечно! А что такого? Ну рыжий, ну и что? Не всем же
быть брюнетами или лысыми? Кто-то должен быть поярче других.
— Я теперь, как обзовут: «Эй, рыжий», подойду и спрошу: «Чего тебе?»
— Ну и правильно, — улыбнулась Дина.
Забрали и Петю. Динка закрыла все шкафчики в раздевалке, выключила там свет. Теперь написать план занятий на понедельник и можно идти домой.
Но домой не хочется. Скучно Динке дома, неуютно. Отец
все зевает перед.телевизором. Мама все деньги чужие считает. Ей доверили черную кассу на работе в техникуме связи, а она не справляется, тратит оттуда нечаянно, потом концы с концам не может свести. Мебель у них старая, обои в пятнах, обшарпанный дощатый пол гуляет. И все разговоры о том, что надо бы сделать ремонт, а денег нет. Надо бы купить плафон на кухню,
но нет денег. Надо бы отцу новый костюм справить, но опять-
таки — где взять деньги?
И постоянные скандалы. Вот вчера, например, ну пришла Дина из «Елочки» поздно. Да где поздно-то? Десяти часов еще не было. Нет, начали пилить, кричать, пугать. «Хочешь нас опозорить, как Нэлька своих!?» «По нэлькиной дорожке покатилась?!» «Если с тобой случиться то же, что с дочкой Гилязовых, отец не тебя — меня до смерти замучает, что я так тебя воспитала», — это уже мама, свистящим шепотом, когда папа ушел курить в туалет.
Маленьких бабайками пугают, а Динку — Нэлькой Гилязовой, дальней родственницей, которая в подоле принесла.
… Нужно все-таки написать план занятий. До чего Динка эту писанину не любит, сплошное вранье получается. Ведь не даст она им тему по программе: «Москва. Красная площадь». Кто из них в Москве-то был? А срисовывать с бездарной картинки — с таблицы №7, ну куда это годится? Нет, лучше пусть нарисуют иллюстрации к сказкам Андерсена. Сегодня как раз дочитала им последнюю сказку «Снежную королеву». «О чем эта сказка, дети?» «О том, какая плохая королева». «Еще кто как думает?» «О дружбе», «О вороне», «О взаимовыручке», «О маленькой разбойнице», «О Герде и о Кае». «Еще, еще! Ну, дружба, помощь… А что же в ней самое главное?» «Я знаю, Дина Руслановна, только стесняюсь сказать, можно на ушко спросить: Это любовь?»
…Что-то с грохотом упало в раздевалке. Дшка вздрогнула: «Кто там?» Выбежала, стала шарить по стене, отыскивая выключатель: «А за кем вы пришли?» Наконец, нашла. Вспыхнул свет.
В раздевалке стоял Марик:
— Я пришел за тобой…
Марик был взволнован, говорил бессвязно, хватал Динку за руку, будто боялся, что она опять убежит:
— Ты ушла тогда, а потом явилась милиция. Свистки, шум, вопли. Окружили здание, велели выходить по одному… Я не смог убежать в ластах. И меня поймали, обвинили в спекуляции, будто я тебе предлагал ботинки за двести рэ. Ну, скажи, я предлагал тебе ботинки или не предлагал?
— Какие ботинки?
— Ну, свои, ведь я был в ластах…
— Ничего не понимаю, — мотала головой Динка. – А где была Лариска?
— Лариска твоя смылась с моим приятелем, только ее и видели. А я не смог, я был в ластах. Ладно, меня тоже отпустили под расписку. Но сегодня опять началось. Сделали обыск, все искали чего-то, склад ботинок, наверное… Но не нашли. Сидят там теперь… Один в штатском, другой — в форме… У них заявление от твоего имени, будто я спекулянт и неоднократно предлагал тебе обувь по десятикратной цене. Я сначала не поверил, но подпись: Абашева. Своими глазами видел!
— Чушь какая-то…
— Абашеева! Выручай! Последний курс. Иняз. Сравнительная лингвистика. Хотя какая теперь к черту лингвистика! — Марик сел на скамейку и обхватил голову руками. — А ведь как прыгал! Брал один языковой барьер за другим! Допрыгался…
— Бред какой-то.
— Бред! Бред! — Марик вскочил. — Я сам чувствую — бред
какой-то! Но подпись твоя! А они обязаны реагировать. Что я
могу поделать?
— Ну, а от меня то что нужно?
— Ты писала заявление? Только честно.
— Нет, конечно!
— Тогда пойдем, и скажешь им, что это не твое заявление. Подчерк ведь знаешь свой? Таксист ждет внизу, Абашева! Родители дома с ума сходят! Пойдем, а?
Динка выключила везде свет, оделась, закрыла группу, сдала ключи сторожу.
— Быстрей, быстрей, — торопил Марик.
Таксист действительно ждал, на счетчике было уже два двадцать.
Марик ужасно волновался:
— Только ты поспокойнее, Абашева. Взглянула: Нет, не я
писала, и до свидания. Понятно? Ну, в крайнем случае — образец
своей подписи. Хорошо?
Черт его знает, может он и в самом деле спекулянт, думала Динка, влипнешь с ним еще в историю… Но с другой стороны — не писала ведь она никакого заявления! Не писала и все.
В марикиной квартире сидели Лариска и ее вчерашний мальчик, о чем-то оживленно беседовали.
— Проиграла! — ахнула Лариска, увидев Дину. — Ой, Динка, я поспорила, что ты с этим типом никуда не пойдешь. Теперь я должна целоваться с Володькой.
— Здорово! — сказала Динка, взглянув на Марина. — Я очень рада за Володю, поздравляю с выигрышем! И за вас, Марик, я очень рада, что не нужно выручать вас из беды! До свидания. Всего доброго.
— Простишь ли ты меня когда-нибудь, Абашева?
Динка возилась с замком, а Марик стоял рядом.
— Послушай, как я играю на скрипке, Абашева, и ты сразу поймешь, что я не тот человек, за которого себя выдаю. Клянусь!
— кричал Марик, не давая Динке произнести ни слова. — Как
только сыграю «Кампанеллу» Паганини, сразу же бегу, игнорирую
аплодисменты, и открываю замок! Да ты сама не захочешь уйти,
знаю я вас, вам только сыграй, потом не вытолкаешь… Но раз
я обещал, то собственноручно…
— Так! — сказала Динка.
— Не то, не то я говорю, Абашева! Понимешь, когда я долго не играю на скрипке, я становлюсь как будто ненормальный. Ты чувствуешь, что я как будто ненормальный? Как больной какой-то, правда?
— Да уж… — сказала Динка.
— Это все из-за скрипки. Говорил мне папа: не покупай скрипки, сынок…
— Ну так играй себе на здоровье, я-то здесь причем?
— Но мне нужны зрители! Как ты не понимаешь, Абашева?
— У тебя там сидят двое — одна в штатском, другой в форме.
— Позволь мне выбирать самому своих зрителей, — обиженно сказал Марик.
— Хорошо, — согласилась Динка, — Но только одну «Компанеллу».
— Одну-одну, ты не представляешь, какая это вещь, сейчас ты будешь плакать, Абашева, всех соседей зальешь…
«Разбежалась», — подумала Динка. Но в общем-то прослушивание Паганини, кажется, ничем ей не грозит. И, конечно, неловко вести себя, как обиженная зануда. Ведь все это шутка. Ну, разыграли ее, ну и что? И Лариска может обидеться…
А Лариска с Володей уже собрались уходить, у них, оказывается, билеты в кино!
— Ну тогда я тоже пойду, — неуверенно сказала Динка.
— Да ты боишься меня что ли, Абашева? — удивился Марик. — Да ты не бойся! Хочешь, я тебе оружие дам? Ну! Какое? Выбирай! Кольт? Вальтер? Скольтэр? У меня полно оружия — целый чемодан. Я же коллекционер, я не говорил? Будешь сидеть с оружием, а я на скрипке буду играть. Шаг вперед, шаг назад, стреляй без предупреждения. Договорились?
Динка не выдержала, улыбнулась. Хорошо. Она остается. Села прямо в пальто на диван. Сколько там эта «Компанелла» длится, минут десять, не больше? Огляделась по сторонам, пока Марик провожал гостей.
Повсюду книги: на полу, на телевизоре, на подоконнике. Над диваном странная картина — полуголая яркая женщина на фоне природы, надпись «Испуганная узбечка». На другой стене, противоположной, с плечиков, подвешенных, как на выставке-продаже мужской одежды — свисали костюм, рубашки и куртка. Перед диваном — две табуретки, покрытые одной газетой. Банка с зеленым горошком, чайник, два стакана с остатками чая, пачка печенья.
— Можешь еще мою куртку сверху надеть,- предложил Марик, когда вернулся. — Нет, правда! Хочешь? У меня еще где-то шинель валялась, не видела мою шинель? Да что за черт, стоит выйти на минутку, шинели пропадают…
Динка опять не смогла сдержаться — засмеялась и стала расстегивать пальто.
Марик помог его снять. И сразу же положил руки на ее плечи. Не успела Динка открыть рот, убрал руки и строго сказал:
— Вот о чем я тебя прошу, так только об одном — чтоб ты не приставала ко мне.
— Но я… — начала было Динка.
— Нет, нет, не обижайся. Я просто предупреждаю. Иначе я встаю и ухожу, хорошо?
— Хорошо, — сказала Динка.
А что еще она могла ответить?
Динка опять села на диван, а Марик уселся напротив, под своим небогатым гардеробом. Сел и стал смотреть на нее, как на экран телевизора — с нескрываемым интересом…
— А где же скрипка? — спросила Динка.
— Ой, да, чуть не забыл, сейчас, сейчас… — засуетился Марик и начал хлопать себя по карманам, выворачивать их, складывать на стол носовой платок, бумажник, сигареты, потом все это аккуратно опять засунул в карманы. — Сейчас, сейчас.
Встал, подошел к подоконнику, приподнял стопку книг…
— Так, — сказала Дина.
— Абашева, это не так. Тебе кажется, что я раздумал? Это не так. Просто я волнуюсь за тебя. Ведь я за тебя отвечаю, раз ты осталась здесь. Отвечаю или нет?
— Причем тут скрипка?
— Как причем? Еще как причем! Знаешь, только между нами,
когда я играю, женщины начинают сразу медленно раздеваться,
плавными движениями. А я отвечаю за твое здоровье! Простудишься ведь, Абашева!
— Но показать то можешь свою скрипку? Где она у тебя, где?
— По-моему, сосед попросил на время, сейчас схожу, посиди минутку.
Вот в чем Динка уже не сомневалась, так в том, что этот Марик притащит откуда-нибудь скрипку, да он и рояль притащит, если появится необходимость…
— Ладно… — кивнула Динка. — Ну, а где твои родители?
— Это долгая история… Если хочешь — расскажу все по порядку.
Динка взглянула на часы…
— Постараюсь короче, Абашева, — только не нервируй меня…
Я родился в богатой аристократической семье, — заметив, что
Динка усмехнулась, предупредил. — Учти, у меня на каждый факт
приготовлен железный аргумент.
И понес, и понес… Что дедушка по отцу — прямой потомок Чингиз-хана, собственноручно разбил Игорево войско, что бабушка — дочь баронессы и князя, сподвижника Петра: «вот в это книжке о нем есть, на, полистай» (но Динка отложила книгу в сторону, продолжала слушать, особенно, конечно, не доверяя, но все-таки стараясь кое-что запомнить, чтоб потом проверить или в каких-то местах поймать на преувеличении). «Отец — крупный военноначальник, уж очень крупный, под метр девяносто. Крупный инженер, отец автомата Калашникова». («Чей-чей?»- хотела переспросить Динка, но раздумала, пусть врет дальше, отметила только — «выяснить точнее про автомат Калашникова»). Со стороны матери засверкали фамилии. Сумароковы -. Кутузовы, Голенищевы — Юсуповы, Эйнштейны- Эйзейнштейны («как-то странно он их скрещивает», — отметила про себя Динка). В результате этих скрещиваний появилась, наконец, мамаша — известная, оперная певица. «Вот она, кстати, в труппе Большого театра, — Марик подал журнал. На фотографии — сцена из Лебединого озера, — Вот она, третья во втором ряду». «Так ты говорил — певица!» — не выдержала Динка. «Ой, она и танцует, и поет, и в президиуме заседает», — не моргнув глазом, ответил Марик. И понесся дальше. Оказывается, в роддоме его перепутали. Вместо него подсунули этой аристократической семейке болезненного вида девочку с огромной головой. «Представляешь, сама весила два кило, а голова, если отдельно, кило двести. К тому же с хвостиком и с копытцами, и, кажется, не хватало ножек: двух там или трех?» И тут же перебил себя: «Я, конечно, несколько утрирую».
А Марик в результате трагической ошибки и ротозейства, попал, оказывается, к прекрасному мужику: этот сам всего в жизни добился! И клад-то нашел в шесть лет и по всем странам путешествовал на самокате, и чуть было не женился на английской королеве, да что-то не понравилось в ней в последний момент, вилку, что ли, не тем концом держала, или, может, просто испугался трудностей, короче, остался холостяком.
Когда ему вручили Марика вместо большеголовой дочки, приемный отец лежал, разбитый горем и параличом и к тому же недержанием всего. Марика, например, так и не смог удержать в течение первых пятнадцати лет. «Это я утрирую, конечно», — сказал Марик. Но последнее падение он не выдержал, выполз из-под скамейки в парке имени культуры, под которой они ютились и уполз в люди. Какая-то сердобольная дама умилилась марикиному агуканью, и что он головку до сих пор не держит, сжалилась, напоила пивом, привела к себе, поселила с двумя собачками — московской сторожевой Фунтиком и спаниэлькой Элькой в ванной комнате. И стал Марик расти наподобие Маугли, через месяц научился подавать лапу, и прочим таким премудростям. «Я, конечно, несколько утрирую», — опять заметил Марик. По вокресенъям хозяйка водила его на родину — в парк культуры и отдыха. И однажды в комнате смеха, на Марика, разодетого в пух и в прах, в новенькую телогреечку, в пифагоровы штаны, загляделись два старичка, как потом выяснилось, его настоящие бабушка и дедушка. Оказывается, они обратили внимание на его запонку и опознали в витиеватом узоре свой фамильный герб.
Слезам и поцелуям не было конца! Наняли ему репетиторов из числа академиков, а также выпускников высшей партийной школы и благодаря им, Марик окончил школу с золотой медалью.
«Выставки собаководства!’ — уточнила Динка. «Не веришь, да? Ага!» — торжествующе сказал Марик и продолжал. Опять случилось несчастье. Какие-то дальние родственники заметили незначительное несоответствие между запонкой и гербом. Вызвали экспертов, те подтвердили: Загогуленъка на правой запонке принадлежит совсем другому знатному роду — где-то в Лихтенштейне. И он был выкинут из родного дома с проклятиями, но медаль отсудил в свою пользу, дав крупную взятку адвокату.
С этими словами Марик бросился под диван, порылся в какой-то сумке и вытащил-таки медаль. «Я говорил, что у меня на каждый факт есть золотой, аргумент? А ты: Собаководство. . . Запомни, Абашева, я никогда не вру!»
— Ну теперь твоя очередь рассказывать биографию, — предложил Марик.
— Ну я так не смогу, — улыбнулась Динка.
— У тебя кто-то есть? — Марик вытащил из кармана
— Да, — ответила Динка.
— Все хорошо?
Динка пожала плечами. .
Замолчали. Марик курил себе спокойно, но Динке почему-то неудобно было молчать, и она предложила:
— Хочешь я почитаю свое стихотворение, которое посвятила ему?
-Я так и знал, что ты пишешь стихи, — ответил Марик, -Валяй!
Динка встала, подошла к окну и глядя куда-то мимо Марика, стала читать: «Не ходи к нему — быть беде, говорят, и другое, разное. Но дороги ведут к тебе, даже если в сугробах вязну. Я природу молю об одном — пусть пурга, не видать не зги, заблужусь, обойду твой дом, не услышу. Зови — не зови… Но белее самой пурги, я в окошко стучу устало. Я пришла к тебе, отвори. Я не очень к тебе опоздала?»
Марик кивнул:
— А много ты пишешь?
— Много, — ответила Динка, — я даже на занятиях детям читаю свои стихи.
— Эти?
— Ну нет, конечно, — засмеялась Динка, — но похожие.
И она прочитала Марику про «картинку в книжке». «Черный маленький пингвин среди льдин стоял один. Мне пингвина жалко стало, рядом я пририсовала папу с мамой пингвиненку, и братишку, и сестренку. А еще в сторонке мячик, и мороженого ящик.
— Здорово! — похвалил Марик и добавил. — А ведь я тоже черный маленький пингвин… Но нет, конечно, нет, кое-что у меня все-таки есть.
И Марик достал из кармана бумажник. Динка заранее улыбалась, ожидая, что он опять начнет хохмить — рубли считать, мелочь какую-нибудь по стопочкам раскладывать….Но Марик вы тащил из бумажника фотографию маленькой девочки.
— Кто это?- спросила Динка, рассматривая снимок.
— Это моя дочь Снежана.
Дочь?! Динка даже, не знала, как реагировать. Так что же это получается – Марик женат, что ли? Спросить или неудобно?
— Я женат, — опередил ее Марик, — и у меня растет дочь. Мы живем в Москве, а здесь я заканчиваю ваш университет.
Вот это да! Динка даже вспотела. Нет, все-таки она не понимает — женатый, а ходит в кафе, девушек в гости приглашает, причем обманным путем…
— Ты что, расстроилась что ли? — заметил Марик.
— Вот еще! — повела плечами Динка. — Мне-то что? Я, кажется, предупреждала, что люблю другого?
— А я люблю эту девочку, — сказал Марик. — И давай договоримся вот о чем…
О чем еще с ним договариваться?
— Если тебе захочется поцеловать меня…
— Чего-чего?! — У Динки просто глаза на лоб полезли.
— Нет, ну просто, на всякий случай… Если вдруг тебе захочется, то я разрешу.
— Что? — Динка просто терялась от такой наглости.
— Разрешу, но при одном условии.
— Да не надо никаких условий, — усмехнулась Динка. — Я сама, между прочим, скоро выйду замуж. Ну, и при каком же условии — просто любопытно?
— При условии, что ты не разрушишь мою семью.
— Ты сам ее разрушишь! — сказала Динка. – Ты ее уже сейчас разрушаешь. Мне жалко твою жену, и я бы никогда не хотела бы, чтобы у меня был такой муж! Еще в ласты обулся…
— Ты дура, Абашева, — спокойно сказал Марик. — Ласты я купил, потому что это моя давнишняя мечта. Каждый день я по две копейки откладывал, стреляя у автомата… И купил! Честно заработанным трудом.
— А фату зачем купил?
— А фату я попросил напрокат у молодоженов, в ресторане напротив «Елочки» и вернул, между прочим, в тот же вечер…
Ну что за дурацкие разговоры? Ласты, фата… Еще дурой обзывается…. Домой пора, давным-давно пора домой…
— Абашева, слышь, Абашева… — Марик подсел к ней, — Динка! Ты мне очень нравишься. Говорю об этом в первый и в последний, раз, и никогда больше не напомню. Я не знаю что делать? Но просто я от тебя не отстану, не смогу…
— Хочешь переспать со мной? — и Динка почувствовала, как кровь прилила к лицу и гулко-гулко забилось сердце. Никогда в жизни она еще не высказывала таких предположений. Даже слов таких не произносила вслух.
— Хочу, конечно, — сказал Марик и пересел на свое место. Хочу, но не буду. Даже если ты начнешь резать меня на кусочки!
— Почему? — прошептала Динка одними губами.
— Потому что ты мне нравишься. И хватит об этом. Что за разговоры? Как не стыдно? Скромнее надо вести себя, девушка!
… Марик проводил Динку до подъезда. По дороге они говорили о поэзии. Оказалось, что многих поэтов Динка просто не знает, даже не слышала о них. Марик обещал, что достанет ей стихи и Гумилева, и Ходасевича. Про Ахматову с Цветаевой Динка слышала, но читала очень мало. И этих поэтов он достанет. Я займусь твоим образованием, Абашева, — пообещал Марик.
«Нет, нет, — думала Динка, — надо подальше держаться от этого Марика, нельзя с ним встречаться, ничего хорошего из этого не выйдет. Бог с ними, с поэтами, сама пойду в библио
теку, в читальный зал, и, может быть, чем черт не шутит, встречу там Жюльена Сореля?»
На работе Динку постоянно начали вызывать к телефону.
— Алло, Дин Руслановна? — вопрошал неприятный гнусавый голос.- У нас тоже пудель, шикарная родословная…
— О чем вы, я не понимаю?
— Ну как же, у вас кобель, у нас сучка, по всем законам одного щенка вам…
— Но я… но у меня нет собаки, — удивлялась Динка.
А почему на всех столбах висят объявления?
Это недоразумение, извините.
(Конечно, Марик! Кто же еще мог повесить такие объявления, кроме этого Маугли?)
… — Алло, здравствуйте, Диночка, — хриплый мужской бас, так значит это вы — стройная, без вредных привычек, с небольшим дефектом?
— Что там, насчет моего дефекта? — интересовалась Динка,
— Ну как же?. Но меня это не волнует, честное слово! Главное для меня — синие глаза. Обожаю синеглазок!
— А дефект? .
— Ну знаете, в моем возрасте придираться к дефектам, это какая-то наглость получается, Диночка.
— На каком столбе висит объявление — будьте добры…
— Диночка, я не по объявлению, я по мановению души…
— Извините, кто-то ввел вас в заблуждение, всего доброго…
— Алло, товарищ Абашева? — женский, вкрадчивый до щекотки голос.
— Я слушаю…
— Товарищ Абашева. Это из обкома КПСС вас беспокоят. Почему вы до сих пор не в партии?
— Но…
— Что?! Вы сказали — но? Вы понимаете, что вы сейчас сказали? Никаких но! Ведущая воспитательница, красивая женщина, прекрасный поэт… и до сих пор не в партии!
— Марик!
— А?
— На каких столбах ты развесил объявления?
— Ни на каких. .
— Но мне звонят…
— Это я, Дин. Я тебе очень мешаю?
— Нет, не очень… Что там, насчет моего дефекта?
— У вас нет никаких дефектов, товарищ Абашева, — опять вкрадчивый голос, — Удивляюсь — почему вы до сих пор не в партии? Но вы плохо знаете стихи Цветаевой. Посылаем вам нашего инструктора, он будет ждать вас сегодня у дома учителя. Вечер поэзии. Читает Эмма Подосинова.
— Во сколько?
— Пожалуйста, не опаздывайте, в 19°°.
9.
А потом Динка ходила болеть за Марика, когда он играл в баскетбол со сборной мединститута. «Я загадал. Если ты как следует будешь болеть за нас, мы победим!» — предупредил Марик перед игрой. И Динка старалась. Охала, когда мяч забрасывали соперники, радовалась, если наоборот. Но как ни странно, выиграли медики. А Марик нисколько не расстроился. «Из-за меня проиграли! — радостно сообщил он Динке, — Я вместо того, чтобы следить за мячом, следил за тобой — по-настоящему ты болеешь или симулируешь?»
«Я болела!» — доказывала Динка. «А ну их, этих Гиппократов. Еще попадешь через год-другой к бывшему сопернику в зубоврачебное кресло! Нет, правильно мы решили уступить пальму первенства! Теперь им играть с юристами. Представляешь, что за матч предстоит?! Да они там поснимают корзинки и будут бегать с ними, как с кепками, друг за другом. Это нас никто не боится, потому что мы гуманитарии! Произошли от слова «гуманный»
Потом они ездили в лес на электричке. Там, в глуши марийских лесов есть такая трава, Марик.знает, если ее заварить и заставить выпить, то можно приворожить кого угодно, а у Марика — проблема, хвост по научному коммунизму и совершенно необходимо приворожить доцента Петрову, потому что Марик все знает, но вот несчастье — Петрова невзлюбила его! Но он продиктует ей условия Антанты (только надо найти эту траву), сама будет бегать за ним, как призрак коммунизма за Европой:
«Дайте вашу зачетку, умоляю!» Но Марик ей скажет: «Коммунизм не может быть научным. Наука сначала все проверяет на животных». Вот что он ей скажет.
А Динке то зачем эта трава? Да как она не понимает? Да ей, Динке, этот чай постоянно надо таскать с собой в маленьком термосе, мало ли кто может встретиться на жизненном пути. Может, обеспеченный лихтейнштейнец, а, может, наоборот, хулиганец. «И от расстройства желудка, кстати, помогает, и от сглаза, и ноги начинают расти, как ненормальные, в день по пять сантиметров». Тут Динка делает высокомерное выражение на лице. И Марик сразу начинает оправдываться, да разве он про нее подумал, ей как раз надо другую траву, которая укорачивает, и руки, и ноги… «А язык?» — спрашивает Динка. «Нет, про язык не слышал, врать не буду».
Динка все сомневалась, сомневалась, так и поехала, сомневаясь. (Просто родители отправились в свою деревню на выходные, и Динка подумала — не пропадать же свободе).
Доехали до леса на электричке, рвали траву охапками, душистую, ни на что не похожую — лисьи облезлые хвосты с седыми кипарисными шишечками. А потом пошел дождь. Влезли в какой-то дачный домик через окно на веранде. Динка вся тряслась: «Домой, домой! Ну и пусть под дождем, чем здесь, как воры».
«Да какие мы воры? В зеркало на себя посмотри! У тебя мания величия
Динка немного успокоилась и даже разрешила вскипятить чай:
— Только без этой твоей привораживающей травы, пожалуйста!
— Ну что ты, зачем нам привораживающая, нам развораживающая была бы в самый раз!
И тут хозяева! -«Здрасьте, очень приятно, а мы глядим -свет у нас горит… Ну, сели в запорожец и поехали». «Не глядим, а Сююмбика примчалась на мотоцикле. К вам, говорит, на дачу воры забрались и устроили перестрелку, — Перебил Айвику ее муж Анатолий и добавил. — Однако тут в письме намек про вино, надо бы выпить за знакомство». (Специально что ли для такого случая Марик захватил эту бутылку — какой предусмотрительный).
«Во Вьетнаме однако льется кровь!» — сказал Анатолий после первой рюмки. Поговорили о политике, потом про урожай, потом незаметно перешли на странные случаи в жизни. «Бермудский треугольник может оказаться в любой квартире, -убеждал Марик. — Потому что — это магнитная аномалия». Вот у него, к примеру, недавно шинель пропала, он даже полы разобрал не завалилась ли в щель, но нет! Нет, как не было! «А не захо дил ли кто из посторонних? — интересовалась Айвика, — Знаете ведь, как бывает». «Да была одна, из общества любителей классичесоой музыки… — Марик сделал паузу, посмотрел Дине в глаза, и Динка тоже не отрывала от него взгляда, прикрыв ладонью рот, чтоб- нечаянно не прыснуть, неудобно ведь, хозяев; слушают так внимательно. «Но нет, не думаю, что это она позарилась, размер не ее, — продолжал Марик, — да я нашел ее потом, шинель-то, в шкатулке из-под драгоценностей, свернута аккуратно, лежит, как ни в чем не бывало…» «Да что ж это
за шкатулка, уж больно большая…» — удивлялась Айвика. «Нет, не очень, просто шинель хорошо свернули, плотно…»
А вот еще бывают неопознанные явления… Марин сам не видел, но одна знакомая завларьком рассказывала, как грузчики утром пришли, а от арбузов одни корки остались. «Да как раз неразрезанные, Абашева! Арбузы абсолютно целые, а внутри пустые, наподобие глобусов, и ни одной царапины, представьте себе».
НЛО? Вот это Марик сам видел, это он запомнит на всю жизнь. Конус света. Такой весь белый, блестящий, мечется по небу, а внутри конуса как будто тоже кто-то мечется… И вот присел конус на крышу, ну совсем, как малыш на горшок, и тут же умчался в небеса, и пропал. Да, Марик сам видел, и одна его знакомая воспитательница видела. Кто еще? Три бухгалтера, два из госстраха, из общества утопающих человек восемь… В общем, почти весь город видел… Но самое главное было потом, когда зеваки разошлись. Марик подошел к тому дому, на который присел конус света и видит: по водосточной трубе спус кается женщина. В годах уже и в строгом костюме. И он слышит вдруг, но не ушами, а как будто в своей голове: «Стоять! Молчать. Руки за спину. Кругом. Шагом марш». «Кстати, — сказал Марик, обращаясь к Динке, — на доцента Петрову была похожа. Я даже думаю иногда, черт его знает, может, у нее такое задание — испытывать человеческое терпение?»
— Куда ж вы на ночь глядя? — сказали потом хозяева. — Вы в своем уме, пилить четыре километра? Да и электрички, небось, уже не ходят. Да оставайтесь, конечно». И Анатолий съездил, привез по указанию Айвики из дома два ватных одеяла и голубцы в кастрюле, и помидоры соленые в баночке. «Кушайте, гости дорогие, кушайте, отдыхайте, а ключи завтра под крыльцо бросите, спокойной ночи!» .
Легко сказать — спокойной ночи…
— Дин, ты спишь?
— Нет.
— А почему?
— Не знаю, так…
— Иди ко мне.
— Разбежалась.
— Я ж обещал, что ничего не будет, если ты начнешь резать меня на кусочки… А ты прям, как испуганная узбечка.
— Ну, уж – испуганная.
— Тогда я к тебе.
— Попробуй только…
— Да? Ты так думаешь? Попытаться? Пытка ведь! Не попытка!
Прилез таки Марик со своим одеялом в динкину девичью постель. Динка вскочила, села на кровати, и тут комар — убила его на собственной руке.
— Вот так будет с каждым, кто посмеет до меня дотронуться! .
— Понял, Дин… Ложись, спи.
Но Динка все сидела и сидела. А Марик лежал рядом, посапывая, уговаривал сонно: «Ложись уж, Абашева, не бойся, я ведь не человек-торпеда, смотри — завернулся в одеяло, как куколка. Да мне ни в жисть теперь не развернуться…
Динка и сама не заметила, как заснула. И ничего не было.
И не могло ничего быть, — подумала Динка в электричке. Марик спал на ее плече – не выспался что ли ночью? За окном мелькали деревья, полянки, станции… Динка взяла и коснулась губами марикиного виска. Марик открыл один глаз — зеленый с желтым ободком вокруг зрачка, спросил хрипло: Как фамилия?
— Спи, спи, — сказала Динка. — Еще долго ехать.
… Динка сидела дома и подбирала на пианино романс, который услышала недавно по радио. «Ско-оро де-ень счастливый минет, ско-о-оро пла-акать стану я…» Ей ужасно понравился этот романс, и она старалась петь, чтобы голос звучал, как у цыганки, и тут раздался стук в окно. Динка вздрогнула, обернулась. За окном стоял Марик, строил рожи и радостно тряс какой-то голубой бумажкой. Динка вскочила, и тут вошла мама. «Я говорю, швы не разошлись? — закричал Марик. — Не надо вам швы замазать?» «Нет, спасибо, — замахала руками мама, — у нас все в порядке». И Марик кивнул кому-то там внизу и поплыл выше в люльке. И Динка услышала, как он спрашивал у соседей, на четвертом — не надо ли и им швы замазать?
Она выбежала из дома и хохотала внизу с Мариком. И молодой шофер, водитель машины с люлькой, хохотал вместе с ними. Никто, главное, из жильцов не поинтересовался, что за швы такие в кирпичном доме?
А Марик, оказывается, достал два билета в кино, на «Зеркало» Тарковского и не знал, как сообщить, ведь Динка не велела появляться у нее в квартире.
Динке фильм понравился, но она в нем почти ничего не поняла. А Марику очень понравился и он сказал, что знает, почему она ничего не поняла. И они долго гуляли по городу, и Марик был каким-то незнакомым, серьезным, и рассказывал странные, страшные вещи.
Динка удивлялась: Как же так, но ведь и в учебниках, и в газетах, и везде — все по-другому объясняется. А Марик сказал, что ей богу, жалко нарушать ее, динкину девственную целомудренность, (Динка тут насторожилась), но что поделаешь, долг гражданина обязывает. Он и почитать бы дал ей кое-что, но боится, что даже труп в холодильнике, даже крокодил под кроватью напугает ее родителей меньше, чем это кое-что в руках у их дочки.
Да, да, Динка понимает его опасения, и ее родители, действительно, придерживаются официальных взглядов, тем более папа — парторг в вагонном депо, но ведь можно прятать это кое что, в подушку зашивать, например, а когда родители уснут, рас парывать и читать. «А вдруг, — делал предположение Марик, -твоя мама заглянет в момент рукоделия и поинтересуется: А ну-ка, покажи, чего это там у тебя, никак опять золота наворовала. А потом как увидит, как вздрогнет! Лучше б ты золота наворовала, дочка, или шла б уж на панель маршировать, чем с этакой опасностью путаться». «А может, — попросила Динка, — мне у тебя читать?» «Но только в свободное от меня время, — предупредил Марик. — А то она читает, видите ли, а я что должен? Щекотать ее что ли, чтобы обратить на себя внимание. Нет! Только в мое отсутствие. Полы заодно помоешь, постирушку затеешь, консоме с профитролями сготовишь, котлеты из синей птицы, или там, мозги, фаршированные телячьей нежностью…»
Ну, мозги, не мозги, а кое-что Динка умела. Времени у нее было достаточно, особенно когда она работала в первую смену, так что до марикиного прихода она успевала и почитать и прибраться, и приготовить. Блинчики с мясом, или треску под майонезом, или лапшу с грибами.
— Подожди, Абашева, я должен галстук найти. Это хамство садиться за такой стол без галстука. Кстати, а ты почему без галстука?
Они ужинали, пили чай, и Динка покатывалась над марикиными институтскими происшествиями. А, наевшись, Марик снимал галстук и начинал ругаться:
— В последний раз предупреждаю, Абашева, я у тебя отберу ключи, если будешь устраивать такой разврат. Я же на диете, пойми, Абашева! Два килограмма плавленных сырков и кусочек хлеба, густо намазанный мазью Вишневского и все! И никаких больше излишеств!
12.
Динка, ползая на коленках по полу, рисовала огромную «Аврору» для октябрьского утренника. А дети, за которыми еще не пришли родители, ей помогали — раскрашивали крейсер в черный цвет.
«Дин Русланна, а правда есть трехглавый дракон?» «Конечно, есть». «А он огнеопасный?» «Уж-жасно!» «А он человека может сжечь?» «Сжечь? Нет, по-моему, он по-другому действует. Он обычно налетает исподтишка и начинает на человека дышать разными своими головами. Дохнет первой — становится человек лживым, дохнет второй – становится человек завистливым, дохнет в третьей — становится человек трусливым…» «А он живой остается, Дин Русланна, ну человек этот, на которого дракон надышал?» «Да он и не человек больше. Это уже змея со страшным ядовитым жалом… Ни полюбить, ни пожалеть никого не может. Досмотришь на него — вроде человек, как человек… А на самом деле — змея. Обманет — и ужалит, позавидует — и ужалит, испугается — и ужалит». «Дин Русланна, а
если дракон прилетит, то куда нам прятаться?» «Не надо прятаться, надо встать прямо и твердым голосом сказать волшебные слова: Дряк, дрюк, дрек! Я человек! Не буду врать, не
буду завидовать, не буду бояться!» «Дряк, дрюк, дрек! Я человек», — на всякий случаи повторили дети.
Дина выпрямилась, прогнула усталую спину, потирая поясницу, и вдруг увидела в дверях Марика. Стоит, главное, и улыбается. Динка даже смутилась.
— Я дозвониться не смог, — сказал Марик, — а у меня к тебе дело чрезвычайной важности. Ты скоро освободишься?
Делом чрезвычайной важности оказалось поздравление мари-киного приятеля с именинами сердца. Марик придумал для Игоря царский подарок, он хочет подарить ему жизнь во второй раз, ну и теннисную ракетку впридачу, поэтому ему понадобилась динкина помощь.
— Необходимо ввести Игоря в панику, в кошмар, в ужас, — сказал Марик, — чтобы он смог ощутить, разобравшись, вкус жизни, понять, наконец, как она прекрасна.
Динка смущалась, отказывалась, доказывала, что у нее ничего не получится, что она только испортит представление, но, в конце концов почему-то согласилась..
Репетировали в марикиной квартире, учились внезапно вбегать в комнату с криками: «Всем оставаться на местах!»
— Ну кто так вбегает! — сердился Марик, — Ты вбегаешь, как караван верблюдов, Абашева. Как раздавленная сороконожка. Как пролитая сметана, ей-богу. А надо вбегать внезапно. Ничего путного из тебя не получится в этой.жизни! Не вбежать внезапно не можешь, не выбежать… Неужели танец с саблями никогда не танцевала?
Потом в игоревом подъезде переодевались (где только Марин раздобыл эту немыслимые одежды?), ставили друг другу синяки под глазами. (Сначала густо-густо заштриховать простым карандашом клочок газеты, а потом приложить его к глазу и потереть), носы лепили грандиозные из замазки, рисовали небритость.
Позвонили, встали по краям двери, готовясь к внезапному нападению… А дверь открыл Игорев папа, (который должен, был сидеть в театре) и на ходу пришлось переделать сценарий…
— Хозяин, стаканы давай! — сиплым голосом потребовал Ма
рик.
— Третьим будешь? — так же сипло предложила испуганная Динка.
— Аня, это, кажется, к тебе, — позвал на помощь Игорев папа Игореву маму.
Но тут, к счастью, выглянул Игорь и начал сползать по стенке от хохота.
Как он их узнал?!
13.
А однажды Динка проснулась почему-то раньше обычного, и ее сразу потянуло к окну. Она выглянула и увидела, что на пустыре, на чистом новеньком снегу огромными трехметровыми буквами написано: Дина. И, главное, никаких следов ни к букве Д, ни от буквы А. Написано, будто на чистом тетрадном листе.
Ну, как это возможно?
— Слушай, как ты это сделал? — сразу же спросила Дина, когда Марин позвонил ей на работу часов в девять утра.
— Чего? — спросил Марин, будто бы не поняв.
— Ну мое имя, на снегу.
— Какое имя, Абашева? Я всю ночь ловил контролеров, только сейчас освободился.
— Каких контролеров, где?
— В общественном транспорте,где еще? Ну и на остановке, конечно. Они нас ловят, а мы их… И как Динка не допытывалась, так он и не ответил на ее вопрос. Не писал, и все.
14.
На октябрьские праздники Марик уехал к себе в Москву, и Динка не знала, чем заняться. Слонялась по дому, стряпала пирожки с клюквой, ругалась с родителями… С Лариской вдруг стало совсем неинтересно. Все разговоры о том, что макси опят в моде, а это очень некрасиво, что модную кофточку-лапшу можно и самой связать, что очень трудно достать сапоги-чулки.
Лариска послушала динкины новые стихи:
«Люблю, когда осенний вечер ознобом обнимает плечи, когда доверчиво навстречу качнется ветерок в окно… Люблю мгновение покоя и понимание такое: как будто нас всего лишь двое. На всей земле. И мы — одно… Люблю вечерними часами смотреть с закрытыми глазами и прозревать, что станет с нами. Через года… И я не сплю. Люблю молчание и нежность, когда я верю бесконечно, что вечны мы, как этот вечер, когда я так тебя люблю»
Лариска удивилась искренне — неужели опять тому, трамвайному? Динка кивала — кому же еще? «Ну, ты даешь, прямо как Петрарка Лауре. А если и он окажется женатиком?»‘ «Тогда это будет трагедией моей жизни». — Подумав, отвечала Динка. «Жалко, что Марик женат, — вздыхала Лариска, — такой парень классный, помереть с ним можно». «Можно, — кивала Динка, — еще как можно».
«Дайте чаю, дайте чаю, чаю кипяченого. Чем женатого любить, лучше заключенного», — спела Лариска, подбоченись. И Динка хохотала до слез. До слез хохотала …
К родителям приходили гости. Ели пельмени и динкины пирожки, судачили о каких-то Караваевых, что они разводятся, думая только о себе, а на детей им наплевать. «Вот мы его по партийной линии!»- ругался папа. Потом перешли на Гизатуллиных. Откуда, интересно, у них объявились деньги на «Жигули», не зря, видать, Гизатуллина каждое лето в приемной комиссии околачивается, особенно где конкурс побольше. ,
И, разумеется, в который раз, перемыли косточки Гилязовым. Вот что, значит, ездить по турпоездкам, вместо того, чтобы заниматься единственной дочерью. Теперь «крест» на нэлькиной жизни, большой крест! Кто ее теперь с ребенком-то возьмет?
Скучно Динке, скучно. Нет, ты слушай, что тебе взрослые говорят, мотай на ус, куда пошла?
Да не пойдет она по нэлькиной дорожке, честное комсомольское, но сколько же можно об одном и том же?
15.
— Три вороны было, две улетели, сколько осталось? Правильно, одна… Но, кажется, не все поняли. Иди сюда, Петя, идите сюда, Ильсия и Олежка. Сядьте все трое на скамеечку. Вот три вороны, всем видно? Считаем громко: один, два, три… Петенька, полетишь в умывалку, Олежка, ты — в раздевалку, а тебе, Ильсия, придется остаться на месте. Три вороны было. Шу-у-у! Две улетели. Сколько осталось? Правильно, одна.
Молодцы. Извини, Ильсия, в следующий раз тоже полетишь. О чем ты хочешь спросить, Гуля? Почему одна ворона осталась? Потому что было три, две улетели, одна осталась… Почему она тоже не улетела? Давайте думать. Почему, Ильсия? «
— Потому что Дин Русланна не велела.
— Хорошо. Еще.
— Потому что у нее был кусочек сыра, и она не захотела в ним расставаться.
— Молодец.
— Потому что она старенькая ворона, ей неохота лишний раз летать.
— Замечательно!
— Потому что она независимая ворона, хочет — летает, хочет — так сидит.
— Умница!
— Потому что у нее в гнезде скоро будут детки, и она не может их бросить.
— Молодец!
— Потому что она ждет своего ворона.
— Дин Русланна, музыка!
— Какая музыка? Да… В самом деле, кто-то играет на скрипке…
Дина подошла к окну, и дети за ней. Прямо под их окнами, внизу, стоял Марик и играл на скрипке. «Кампанеллу» Паганини.
— Дин Русланна, это артист?
— Дин Русланна, это праздник?
— Это кино такое, что ли?
— Дин Русланна, это цыганин?
— Ему надо денежку бросать?
— Тихо! Дин Русланна плачет, не мешайте!
Сыграл, поклонился, не глядя на окна, сунул скрипку в чехол и ушел. И все, оказывается, видели, и все слышали: и повара, и воспитательницы, и нянечки. Гадали — кто такой, к кому приходил, почему сразу ушел? Сошлись на том, что музыкальной руководительницы, должно быть, кавалер.
Музыкальная руководительница загадочно улыбалась. Не подтверждала, но и не отвергала предположения.
Марик позвонил через час.
— Привет, Абашева! Я не поставил тебя в интересное положение в глазах коллектива?
— Нет, что ты, все очень довольны. Здравствуй, Марик.
— Понимаешь, захотелось устроить концерт. Договорился было с духовым ансамблем суворовского училища, но они там отражают ядерную атаку. Побежал в похоронное бюро, был замечательно принят, угощали кутьей, обговорил с оркестром репертуар, но тут их вызвали в суворовское училище. Куча работы в связи с последствиями отражения ядерной атаки. Пришлось отнять у соседа скрипку и работать одному. Я так соскучился, Динка! Только не говори, что ты тоже, это уже явный перебор.
— Хорошо, Марик…
— Что ж хорошего? На демонстрацию, конечно, не ходила.
— Нет.
— Ну вот, видишь. А по телевизору меня видела?
— Тебя?
— Эх, ты! А я так старался, махал руками, как буревестник, изображал то китайца, то лихтейнштейнца, глотал воздушные шары, пилил транспаранты… Хотел создать тебе повышенное настроение, а ты даже не взглянула на меня! Взглянешь сегодня?
— А куда пойдем?
— Знаешь, я всерьез решил заняться кулинарией. Хочу сколотить скромный, праздничный стол. Доски уже достал…
— В похоронном бюро?
— Молодец, Абашева, моя школа! В общем, как освободишься, дуй прямо ко мне.
На праздничном столе (действительно столе, а не на двух табуретках, как раньше), стояли тарелки с сыром, ветчиной, шпротами, зефиром, апельсинами и бутылка шампанского.
Ой, я не буду, — сразу же отказалась Динка.
Как это не буду? Я тут готовил целый день, зефиры лепил, сыр сбивал…
— Зефиры, буду, а шампанское мне нельзя. Ты же знаешь — какие у меня родители.
— Моя мама вообще депутат, между прочим. Но если сын поднимает тост за Великую Октябрьскую Социалистическую революцию, она плачет от радости. Скажешь своим, что за февральскую не пила, и они останутся тобой довольны.
— Даже не знаю, что они со мной сделают. Скорее всего посадят на санки и отвезут в темный лес…
— Так ведь еще не холодно, ты что, Абашева? Даже врать то не придется, скажешь деду Морозу: Тепло мне, и пошел вон! Короче. У меня есть мускатный орех. Будешь закусывать им и никто не заподозрит тебя в дурных наклонностях.
Выпив шампанского, Динка вдруг осмелела и задала Марику тот вопрос, который давным-давно вертелся на ее языке. Она попросила рассказать, как он женился.
— А, ерунда, — ответил Марик, жуя бутерброд, — Изнасилование. В особо крупных размерах. Пришлось жениться, чтоб не изолировали.
Заметив динкино недоверчиво-недоуменное выражение, рассмеялся :
— Да ты что, Абашева! Поверила? Да я и мухи-то не способен изнасиловать! Нет, все было гораздо проще. Я продался.
И Марик стал рассказывать в своей обычной манере, как однажды сдавал вступительный экзамен и вытащил плохой билет. А впереди сидела какая-то абитуриентка и чем-то там шуршала у себя под юбкой. И Марик взмолился, чтобы она и для него пошуршала, на что девушка, не оборачиваясь, поинтересовалась, чем он ей отплатит за риск. Марик был в таком отчаянии, что пообещал ей золотые горы, Курильские острова и шариковую ручку. Оказалось, что ей не надо, у нее это все есть. И она потребовала, чтобы он женился на ней! Ну на такую-то чепуху он был тогда способен! Слово офицера? — спросила абитуриентка.
И Марик поклялся.
«И ты знаешь, что самое трагичное в этой истории? По окончанию медового месяца, я вспомнил на занятиях по военной подготовке, что я не офицер! И получается, что его слово не имело ко мне никакого отношения!»
— Я тебя серьезно спрашивала, между прочим, — сказала Динка, когда Марик закончил свой рассказ.
— Будем серьезными… — кивнул Марик, — Ведь если честно, то я женат уже в пятый раз…
— Ну,Марик, — перебила Динка.
— Не нравится мне твое нездоровое любопытство. Ладно уж. История самая банальная. Даже скучно рассказывать. Ну, первый курс колхоза, ну, не вышел в поле, с похмелья, кажется. Очень тогда веселились, почувствовав себя взрослыми. Она тоже не вышла. Решила посидеть со мной из чувства сострадания. Посидеть… полежать… Через месяц явились ее родители и требовательно сообщили, что ожидают внука и что я, как советский офицер, просто обязан. Я подумал — распишусь, а потом разведусь. Черт с ними, с алиментами. В конце концов, нет худа без добра. Придется всю жизнь учиться. Двадцать пять процентов со стипендии не бог весть какие потери, правильно? Но учиться как-то расхотелось. И меня чуть было не выгнали из университета , но родственники похлопотали, перевели сюда, в ваш прославленный вуз, подальше от тлетворного влияния вновь образо-ванной ячейки общества, и поближе к папе. Я тебе не говорил — у меня ведь здесь папа живет. С новой фавориткой короля. Он мне и квартиру эту снимает, чтоб я не путался у него под ногами. Я тебе говорил, что он очень крупный военноначальник? Ну, а мама осталась в Москве, живет в Колонном зале Дома Союзов. Она депутат, я тебе, кажется, говорил. Ее нельзя расстраивать, а то она там такие законы примет, что нам с тобой, Абашева, придется отвечать перед всем советским народом.
Но, в общем-то, она ведь права — у ребенка должен быть какой-никакой отец, пусть даже такой никудышный, как я.
— А ты никудышный? — спросила Динка.
— Да кто тебе об этом сказал?- Я даже в мавзолее недавно был с дочкой. Чуть в милицию из-за этого не попал…
— Как это?
— Как, как… На Ленина топал… Она его испугалась, и я начал топать.
— Динка рассмеялась.
— А имя дочке ты придумал?
— Ты что, Абашева, свихнулась? Как я мог дать своему ребенку такое имя? Нет, я хотел, назвать ее Сашкой, Александрой. Фу, — сказала теща. И дочку назвали Снежаной, дескать, Ритка – беленькая, и Снежана пойдет вся в нее. Черта с два! Мои крокодиловы гены победили. И живет теперь темноволосая Снежана, являя, собой пример единства противоположностей.
— А у тебя есть фотография твоей жены?
— Представляешь, украли! Совсем недавно. Таскал ее фотографию в трехлитровой банке, ну, чтобы не помялась и не промокла, не дай бог, и там же, кстати, хранил деньги — шесть
тысяч сорок два пенса. Ты представляешь, деньги целы, а фотографии нет. Это я немного утрирую, конечно …
— Лучше бы деньги украли, да? — усмехнулась Динка.
— Нет, Абашева., ты не права, ты просто ревнуешь и вместо того, чтобы рассуждать о преимуществах социализма и петь внутренним голосом гимн Советского Союза, устраиваешь мне перекрестный вопрос.
Марик все отшучивался, отказываясь разговаривать серьезно, и Динка чувствовала, что ему почему-то не очень хочется отвечать на ее вопросы и пора бы ей в самом деле прекратить допрос, но никак не могла остановиться.
— А вы ссоритесь? — спрсила она.
— А ты как думаешь?!
— Неужели ты способен ругаться, кричать?
— Абашева, ты меня идеализируешь, а это опасный симптом! Если меня что-то раздражает — чихнул кто-то, или унитаз за журчал некультарно, или когда Полад-бюль-бюль оглы поет, я
хватаю все, что попадется под руку и швыряю в ближних: фрукты, овощи, соки, воды, радиоаппаратуру, мягкую мебель, стройматериалы, плинтуса с корнем вырываю, лампочки срываю, как плоды воображения! Сосед зайдет заступаться — соседу башку откручиваю и в мусоропровод! Наряд милиции врывается — жуткую перестрелку устраиваю. Я ведь коллекционирую оружие, я тебе, кажется, уже говорил об этом?
Марик достал сигарету, отошел к форточке, закурил.
— Динка! Знаешь что? Нам, наверное, не стоит больше встречаться. .
Дина напряглась.
— Я жуткий эгоист, — продолжал Марик, — и жуткий трепач… Со скрипкой этой, например, ну зачем? Ведь знал – как это на тебя подействует…
— Да при чем тут… — начала было Динка.
— При том, притом! Но ведь я думал, пусть будет праздник! Но с другой стороны, как-то не получается, чтобы не делать больно… Ты сейчас так болезненно начала расспрашиват.
— Марик! — Перебила Динка. — Я хочу быть тебе сестрой. У тебя есть сестра?
— Да, — ответил Марик, — я рассказывал, с копытцами.
— Ну пусть будет еще одна, без копытц…
— Динка, я тоже так думал. Я думал — она будет мне дру-гом! Но не получится, Дин. Я даже жалею иногда, что ты не парень. Понимаешь, рано или поздно нас все равно кинет друг к другу… и тогда… Наверное, я не смогу бросить Риту со Снежаной, они такие беззащитные. Ритка все не может простить мне, или скорее себе, что, якобы, поймала меня в капкан, комплексует из-за этого. Я тоже псих, и тоже могу по два дня не разговаривать, мы такие одинаковые, что не приведи господь, но если расстанемся, она просто пропадет, и до середины Днепра не долетит, хоть и редкая птица…
Динка хотела сказать, что Марик много о себе воображает, если думает, что она способна потерять из-за него голову. Что голову-то она потеряла еще до встречи с ним, и она не ящерица, чтобы по десять раз отращивать себе, новые части тела, и что на скрипке он играет неплохо, но хуже, чем она на виолончели (Почему на виолончели? Ну ладно — на пианино), что дети даже хотели бросить ему монетку — два пенса, и что любопытство у нее не болезненное, а очень даже здоровое, почему, собственно, Марик наложил табу на тему своей семьи. И что она надеется, он рассказал о ее существовании Рите? Динка, например, не собирается ни от кого ничего скрывать.
А уж насчет «кинет друг к другу» — это он загнул, он просто не знает ее, Динку, да она скорее из окна выбросится, чем что-нибудь позволит себе, и у нее все будет нормально — муж, дети. И мама предупреждала — до свадьбы — ни-ни. Но дело не в этом, — хотела сказать Динка, -а дело в том, что она никогда не дружила с мальчиком, и на танцах ее никто не приглашал,
и появление Марина в ее жизни — совершенно необходимая для нее вещь, потому что с ним она меняется, он красивыми своими словами, красивыми своими поступками делает из Динки красивую женщину. Потому что красота — следствие любви, а не наоборот, и ей очень жалко его терять, потому что она привязалась к нему, как дворняжка. Потому что дома скучно, неуютно, и быстрей бы замуж, чтобы убежать оттуда, но неизвестно
когда еще получится, а жить интереснее и радостнее хочется уже сейчас.
Но вместо всего этого Динка сказала:
— Ну, что ж, раз ты считаешь, что нам лучше не встречаться, то можно и не встречаться! Только не будь таким нудным, хотя бы в последний вечер!
— Постараюсь. — Улыбнулся Марик. — Давай выпьем за тебя.
— Давай! — кивнула Динка.
— Ты очень красивая, Абашева, — торжественно произнес
Марик. — Сейчас твоя красота не заметна никому. Но со временем ее увидят даже слепые. Она флюидного типа. Мужчины будут вставать задолго до твоего появления.
— И когда это произойдет со мной? – полюбопытствовала Динка.
— Годам к сорока пяти, я думаю, ну плюс-минус десять лет…
— Обо мне еще никто так обнадеживающе не говорил, — засмеялась Динка.
… Они попрощались у Динкиного дома, не договариваясь встрече. «Я буду стараться держать свою узду в ежовых рукавицах», — непонятно пообещал Марик.
Прошла неделя, другая. Марик не звонил. И как нарочно, чуть ли не каждый день снегопад. И невозможно усидеть дома в такую погоду. И Динка бродит по городу, как потерянная, ловит губами снежинки, бормочет под нос свои новые стихи: «Нынче вечер слеп и глух, от густого снегопада. Падает лебяжий.пух и кружится до упаду. Ничего не слышно… Тишь. Ни жилья, ни человека — ничего не видно, лишь головокруженъе снега. Снегопад — сплошной стеной. Я иду со снегопадом. Оглянусь — а он за мной. Отвернусь — он снова рядом. Мы с тобой — накоротке, мой постылый провожатый. На коротком поводке ты ведешь меня куда-то. Отвяжись, моя беда! Я забыть тебя стараюсь. Ты ведешь меня куда? И одна не потеряюсь!»
А на Динке новая искусственная шубка под неведомого зверька, и она связала себе мохеровую шапочку — чепчик, очень модную, с вывязанными крючком цветочками, и в середине каждого цветка жемчужная бусинка… Но Марик не видит. «Абашева, — сказал бы он, — я ошибся в своих математических расчетах на тридцать три года, плюс — минус десять лет…»
…А Жюльена Сореля Динка давным-давно не высматривает, уже и лицо его забылось, одна замшевая куртка и потертые джинсы, но кто же будет ходить в этом зимой? И тубус, футляр для бумаг, редкий предмет, почти такой же редкий, как подзорная труба, теперь не волнует, а как раньше сердце екало! Взять и прямо сейчас да зайти к Марику? Румяной, во всем белом. Снегурочку вызывали? Как фамилия?
Но чем ближе к его дому, тем медленнее динкины шаги, нет, не надо, не стоит, ни к чему… Не звонит ведь ей Марик, держит свою узду в ежовых рукавицах, боится ее, Динку, или себя боится, не все ли равно… Но Динке-то почему так страшно, во рту сухо, в коленках — дрожь? «Я знаю, Дин Русланна, только стесняюсь сказать, можно на ушко спросить: это любовь?»
На елочном базаре Динка встретила марикиного приятеля Игоря с симпатичной рыженькой девушкой.
— Познакомься, Дина, это моя невеста Валя. Валя, помнишь, я рассказывал про ангела хранителя Марика?
— Да, конечно, я все помню. Марик — замечательный! А вы, значит, его ангел-хранитель?
— Почему? — удивилась Динка.
— Потому что ты ангел, Динка, и охраняешь его от пагубного влияния однокурсников и однокурсниц, — объяснил Игорь.
— А у нас завтра — свадьба! — радостно сообщила Валя. Мы вас приглашаем. Да, Игорь?
— Конечно!
— Ой, я бы с удовольствием, но как-то неудобно, и Марика я давно не видела…
— Удобно-удобно! — сказал Игорь, — Если мы приглашаем, то неудобно как раз отказываться. А вы что поссорились, что ли с Мариком?
— Ну, зачем, ты спрашиваешь, Игорь? — перебила Валя. — Если и поссорились, то у нас помирятся. Дай лучше ручку, я запишу адрес и план, как добраться…
Нет ручки. «Товарищи, у кого-нибудь есть ручка?» Нет, ни у кого нет.
— Давай так, Дина! — сказал Игорь. — Марик знает, где мы живем, зайди за ним завтра часов в восемь вечера и вместе приезжайте к нам, а я его сейчас предупрежу, чтоб дождался тебя… Мы как раз бежим в университет — на вечер. Может, и ты с нами?
Динке, конечно, очень хочется на вечер, но неудобно как-то, и неодета она, да и дома ее ждут с елкой, нет, как-нибудь в следующий раз….
— А разве Марик не уехал на Новый год в Москву?- вспомнила Динка.
— Нет, он уедет только послезавтра, первого января и на целый месяц… Уверяет, что задерживается из-за нашей свадьбы, но если быть откровенным до конца — просто не смог достать билет на пораньше.
По дороге домой Динка ломала голову — как обмануть родителей? Ведь если сказать правду, то они ни за что не отпустят, заставят ехать с ними в их деревню… Что же придумать?
Динка читала в одной книжке, что в Швеции телефонов нет только у самых бедных. Там, когда хотят сказать о человеке до чего он опустился, говорят: «У него нет даже телефона».
По шведским меркам весь их микрорайон сплошь из нищих, ни у кого нет телефона, потому что никак не достроят АТС.
Ведь если б были телефоны и у Динки, и у Марика, они бы созвонились. И Динка сказала бы ему, что мама не выпускает ее из дома, и пусть он не ждет ее, а бежит быстрей на свадьбу
Но нет телефона, и Марик там — на диване, один-одинешенек, наверное, без шампанского и голодный, ведь он собирался на свадьбу, но не уйдет, ни за что не выйдет из дома, будет
ждать ее до утра.
Из-за нее, из-за ее мамы человек остается без праздника.
Динкин папа уехал вчера в деревню, а мама должна была уехать сегодня. Динка договорилась с ней, что новый год встретит у Лариски, но уже к вечеру, когда мама стояла почти на пороге и давала последние указания, вдруг явилась эта сплетница, эта старая грымза тетя Тамара и сообщила, что Лариска с родителями улетела в. Ригу. Но как про Марика все разузналось!?
«Ну и пусть женатый! Женатый — прокаженный что ли?» Не поедет Динка ни в какую деревню, не хочет она никакого нового года, не откроет она ванную, останется здесь на всю ночь. На всю жизнь!
Динка лежит в ванне и ревет под звуки падающей воды. Ну вот, и вода горячая кончилась, все против нее! .
Вышла, а мамы дома нет. Скоро девять. На столе — записка «Ушла к тете Тамаре — за луком. Смотри у меня!» На вешалке идеальный порядок — ни одной пары обуви, ни одной самой захудалой кофтенки. Вся одежда, даже грязная — из стиральной машины, вся — заперта в трехстворчатый гардероб.
Потому что замок на входных дверях — английский, его с той стороны не запрешь, вот мама и догадалась все спрятать, чтобы дочке не в чем было сбежать.
На Динке — один халат на голое тело, полотенце на голове и домашние тапки.
Бежать-то тут — полторы остановки всего… А в подъездах можно греться. Погреться… и бежать, погреться и опять бежать…
19.
Динка так замерзла, что даже не смогла ничего произнести членораздельного. И волосы стали, как из стекла. Марик сорвал с нее одеревеневший халат, и все растирал, растирал
руки, ноги, грудь… Но она все дрожала и как-то нечаянно обняла Марика и притянула к себе…
….Потом Динка плохо помнит. Ей даже показалось, что она потеряла сознание…
«Динка…» — шептал Марик. «Марик, Марик, Марик», -отвечала Динка.
…А потом она почувствовала, что уже не дрожит, что, наоборот, очень жарко, то ли от стыда в жар бросило, то ли от чего-то другого.
— Тебе было больно, — сказал потом Марик, и на лице его отразилась боль.
— Недолго… — ответила Динка, хотя ей все еще было больно.
Марик попросил разрешения покурить и хотел встать, чтобы уйти к открытой форточке, как делал всегда, но Динка удержала его.
— Кури здесь. Не уходи. .
— Но дым… Тебе неприятно…
— Мне приятно все, — ответила Динка.
Марик закурил. Он смотрел на нее странным, серьезным взглядом и думал о чем-то.
Знать бы — о чем? Динка отвела глаза и спросила, затаив дыхание:
-…Ты как теперь ко мне относишься?
— Как к кислороду, — ответил Марик и затушил сигарету о пепельницу. Склонился над лежащей Динкой и, целуя ее в маленькую родинку на виске, в нос, в глаза, в ухо, зашептал: «Как же я отношусь к тебе? Наверное, как утопающий к соломинке? Как рыба к воде… Как своя рубашка к телу… Как раб к Клеопатре… Я люблю тебя, Динка»…
Динка слушала, прикрыв глаза, смущенно улыбаясь и чуть-чуть кивая его словам, и чувствовала, что ей уже почти не стыдно, даже — наоборот — совсем не стыдно, как-будто она
в самом деле Клеопатра и всегда была такой — сильной, прекрасной, желанной…
Потом они решили одеться, чтобы встретить Новый год. «Учти, рубашка чистая, как голос Робертино Лоретти» — сказа Марик и настаивал, чтобы Динка натянула поверх рубашки еще его свитер, очень беспокоился, что она может не на шутку заболеть после такого кросса на длинную дистанцию. «Не простужусъ, — улыбалась Динка, — ты меня уже согрел. «Наверное, тебе здорово попадет за побег? — сочувствовал Марик. «Ерунда, — отмахивалась Динка, — семь бед — один ответ». Она старалась не думать о своем возвращении домой. Пусть эта ночь будет ее — вся — до самого утра, вряд ли когда еще придется встретить новый год вот так — при свечах, с наспех наделанными бутербродами, с банкой компота, с двумя бутылками пива. «Фу — горькое! Я не смогу это выпить. Я лучше компотом чокнусь, ладно?» «С новым годом, любимая…» «С новым годом, любимый…»
— Я влюбился в тебя с первого взгляда, — рассказывал Марик, — нет, раньше. Ведь я сидел к тебе спиной, тогда в «Елочке». И вдруг почувствовал толчок под левую лопатку, будто кто-то кинул в меня маленьким валеночком. Обернулся — никого. Потом опять толчок. Осмотрел пол — никаких валеночек! Потом внимательно осмотрел зал. И тут увидел тебя. И сразу
же почувствовал целую серию толчков, но уже в грудь. Лицо твое каждую минуту меняло цвет — то белело, то краснело, то зеленело. Я почему-то растерялся, даже не сразу сообразил, что это светомузыка, настолько ты показалась мне вне всего на свете. Потом подумал: «С чего теряться-то, обыкновенная девчонка, ничего особенного». Отвернулся. Нет, тянет к тебе изо всех сил! Как-будто я — падающее тело, а ты — поверхность Земли. «Держись за стул, — приказал я себе, — держись крепче, а то разобьешься». Но потянуло со стулом. Подумал — довольно глупо лететь на стуле через весь зал. Пришлось подойти ногами и пригласить тебя на танец.
— Так это был ты!? — вспомнила Динка, — Надо же! А я отказала.
— Я нисколько не расстроился. Просто навязчивая идея втемяшилась в мои мозги: как ее зовут? Необходимы и имя и фамилия….
— А почему это было так необходимо?
— Я и сам не сразу понял тогда — почему. То ли мне казалось, что я смогу схватить тебя за имя, как Иван-царевич жар-птицу за хвост, то ли твое имя казалось мне чем-то вроде
батуда. «Имя, вроде, должно спружинить удар тела о поверхность
земли», — как в бреду повторял я. И только потом понял, что элементарно боялся потерять тебя. Опять подошел и без экивоков попросил назвать фамилию. Но чтобы как-то завуалировать свою истинную цель, начал изображать из себя шутника, начал
нагромождать вокруг имени армию, интерес к твоему настроению, у Лариски зачем-то спросил фамилию… Начал маскировать, якобы, ловушку сучьями, опилками и хвоей, не понимая, в сущности, ловлю я, или сам хочу спрятаться? Нагромоздил и ласты, и фату… Ты убежала, и я подумал: «Ну, слава богу, кажется, избавился…» Но не тут-то было. Не спал ночью, ворочался. Не выходила ты из его головы и все. Хотя чему там не выходить? Лицо твое я тут же забыл. Разговоров особо содержательных между нами не происходило. Чему не выходить-то? Абашева. Вот что втемяшилось. И все! Ни одной больше мысли, ни одного образа, ни воротничка, ни завитушечки… «Ну почему? – мучился я. — Абашева, ведь это не мысль…» Потом понял — по этому имени я тебя найду. И спокойно заснул. Проснулся к обеду и побежал в горсправку, взял адрес, сел на трамвай, но дома у тебя никого не оказалось. Пришлось идти пока на лекции. А там Володька. Оказывается, он уже знает — где живет Лариска, и у них намечался культпоход в кино. Зашли вместе к Лариске, и я уговорил их переметнуться ко мне, а сам поехал в твой детсадик. В споре между Лариской и Володькой не участвовал.
«Пойдет не пойдет, какая разница»? — думал я, и уже в такси — такая мысль: «Дурь! Абсурд! Жуткая целеустремленность! И никакой цели»! Впервые в такой ситуации. Остановил такси, вышел. Постоял немного, и опять стал голосовать. Тянет! И ничего не могу с собой поделать. Понятия не имел — что скажу, как заманю к себе, зачем главное? Про заявление в милицию — это я уже на ходу придумал, в детсадовской раздевалке. Когда ты поехала со мной, думал в такси: «Хорошая девушка, едет выручать совершенно незнакомого человека, доверчивая такая… Надо бы отвязаться от нее…» И тут же противоречил сам себе: «Ничего плохого я ей не сделаю». И вдруг резкая такая мысль, как удар в солнечное сплетение: «Если бы был свободен»! И понял, о какое «бы» я разобьюсь на тысячу осколков. «Зато будешь красиво падать, — успокаивал я себя. — Подумаешь, разобьюсь, не велика персона нон грата. А если завтра война, если попаду под асфальтный каток или эпидемия дизентерии с летальным исходом?» И я решил, что лучше разбиться, чем негигиенично умирать от дизентерии…
Разбиться, это, значит, быть несчастным, да? – спросила Динка.
Я не боюсь быть несчастным… И я очень скучаю по тебе, Динка, можно даже сказать — мучаюсь… Но когда я уехал домой в октябрьские, я вдруг понял там, что был не прав, когда
начал втягивать в это притяжение тебя… Что несправедливо стремиться к тому, чтобы и ты начала мучаться… А если решать как-то по-другому, то придется устраивать разруху дома… И я задумал прощальную гастроль со скрипкой и прощальный ужин в честь октябрьской революции. И когда потом набирал номер твоей работы, и у меня хватало сил бросить трубку в последний момент, то очень гордился собой…
— Я не дам тебе ничего разрушать…
— Я знаю, Абашева, но…
— Не принимай никаких решений, вот и все. Иначе будут страдать все — и я, и ты, и они. А если все будет без изменений, то… ты ведь не боишься быть несчастным. И я, вообще-то тоже сильная…
— Чего это мы начали измерять мучения? — улыбнулся Марик. — Нет ведь такой таблицы мер. — Одни сутки мучения обратно пропорциональны одной лошадиной силе, — задумчиво сформулировала Динка. — Марик! А почему ты полюбил меня, за что?
— Просто ты единственная. Я понял это сразу – сначала спиной, а потом всеми остальными органами, включая мозги. Иногда мне казалось, что ты создана для меня, как птица для полета, а иногда наоборот, что я создан для тебя, как полет для птицы…
— А когда ты понял, что и я люблю тебя?
— Я и сейчас об этом не знаю. Да и ты не знаешь…
— Нет! Я тебя тоже сразу полюбила. Ведь если ты ощутил тогда толчки, значит, это я тебя толкала… Я очень давно тебя любила, еще со школы. И тогда в «Елочке», я думала о тебе.
Неважно, что перед глазами был кто-то другой, придуманный… Я думала о любви. И ты откликнулся на мои мысли. Спиной почувствовал, что я жду тебя. Если бы мы не встретились тогда, я бы ждала тебя всю жизнь… И если бы не дождалась в этой жизни, ждала бы в другой…
— Динка, — зашептал Марик. — Не внушай, себе этого. Я хочу, чтоб ты была счастливой.
— Да, — кивнула Динка, — я тоже всегда хотела быть счастливой. Поэтому как будто защищалась все это время, уходила от этой веры, что ты — мой единственный. Но знаешь что? А почему я должна быть счастливой всегда? Ведь так не бывает. И если на одну человеческую жизнь приходится одна счастливая ночь, то, наверное, это везение, да? .
Марик закурил.
— Тебе идет счастье, Динка. По-моему, ты Душечка, это мой любимый персонаж… Кстати, ты могла бы быть и Манон Леско, если бы не была такой доброй.
— Манон Леско?
— Очень много разных людей в состоянии оценить редкость. Они будут виться вокруг тебя, как филателисты вокруг первой марки…
— Я — редкость?
— Даже твои синие глаза в сочетании с темными волосами — редкость. А на твоем юбилее я скажу так: сочетание таких качеств, как красота, честность и доброта — это уже редкость в кубе.
— Во мне много плохого, — сказала Динка. — Я не люблю своих родителей, например.
— Полюбишь, когда они будут нуждаться в тебе.
-Я упрямая. Я делаю все по-своему…
— Упрямство снега в том, что он падает с облаков на землю, а не наоборот. Тоже хочет делать все по-своему…
Они разговаривали всю ночь, а когда рассвело, Динка поинтересовалась — во сколько у Марика поезд. Он ответил, что не поедет. Но Динка уговорила его уехать, ведь главное, он не должен принимать решений. Если у него каникулы, значит надо провести каникулы дома. Если билет на сегодня, значит надо уезжать по этому билету, и если до начала занятий целый месяц, значит надо вернуться через месяц. Тем более Динке предстоит пережить грандиозный скандал и вероятно ее долго будут пасти, как козу, ни на минуту не оставляя без надзора, возможно даже станут провожать и встречать после работы… Так что во всех отношениях Марику лучше уехать.
…Марик поймал такси и довез ее до подъезда. Динка в марикином спортивном костюме, в кедах, в лыжной, шапочке не произвела особого впечатления ни на таксиста, ни на соседа, вышедшего покурить на лестничную клетку. Мало ли кто как отдыхает утром, первого января нового года.
20.
Мама била Динку марикиной спортивной шапочкой, кричала
в ритм ударов:
— Я! Всю ночь! От окна! Не отходила! А она! С дружками! Веселилась! Дрянь! Эгоистка!
А Динка, слегка прикрываясь от ударов, думала, что жалко маму, что все эти крики уже не имеют теперь значения, что все это теперь бессмысленная трата нервов.
И впервые в жизни она вдруг попросила у мамы прощения и пообещала, что больше ни за что, никогда, и пусть мама не думает ничего плохого, просто Динка очень замерзла, пока добиралась, чтобы предупредить, что ее не пускают, а когда согрелась — взяла и уснула нечаянно. «Только бы не заплакать, — думала Динка. — Если сейчас еще и разреветься, то мама сразу догадается, сразу все поймет»…
— Отцу — ни слова, мы встречали Новый год здесь, вдвоем, — сказала мама, — есть хочешь?
Да, да! Как она, оказывается, хочет есть! Поесть и спать. Спать, спать, спать, чтобы только не думать ни о чем…
Через месяц Динка узнала от Ларисы (а к Ларисе заходил Володя), что Марик прислал телеграмму в институт: «Задерживаюсь неопределенное время семейным обстоятельствам».
«Наверное, дочка заболела», — предположила Лариска.
«Наверное…» — безразлично откликнулась Динка.
«Ты как будто только для того родилась, чтобы подводить меня!»
«Покатишься по нэлькиной дорожке!»
«Отец ни тебя, меня замучает, если с тобой случится то же, что с дочкой Гилязовых».
Нет, нет, можно продать вещи, влезть в долги и дать взятку! Пусть Динке все сделают в один день, чтобы утром пришла, а вечером ушла. Чтобы никто не узнал, не догадался, не заметил!
22.
Динка уже как-то посещала это заведение. Как она тогда нарочно громко спрашивала у всех: «Медосмотр в каком кабинете? В третьем? Я воспитательницей устраиваюсь. Мне только анализы для справок сдать, и все». Чтобы, не дай бог, не подумали про нее, что она здесь по какой-то другой, сомнительной причине. Она получила эти справки и положила их в кошелек, а деньги, пятнадцать рублей что ли? переложила в паспорт, будто
чувствовала, что кошелек у нее в этот день украдут.
«Представляешь, — покатывалась тогда Лариска, — вор открывает твой кошелек, а там… даже гонококков паршивых, и тех… не обнаружено, ой, не могу… Все отрицательно, даже реакция Вассермана…»
Динка тоже хохотала, но потом вздохнула, отсмеявшись: «Лучше бы деньги украли, до чего же не хочется тащиться туда еще раз»
…И вот она опять здесь, но уже по тем самым, сомнительным делам. Подошла к регистратуре, назвала свою фамилию.
— Громче, — крикнула дежурная.
— Дина Абашева.
— Говорите громче!
— Абашева, — опять тихо сказала Динка и почувствовала, что глаза наполняются слезами. Но если стоять здесь и реветь, то всем все сразу станет ясно, ни в коем случае нельзя плакать. Но почему, почему дежурная разговаривает с ней таким тоном, почему кричит на нее?
— Абашева! Ты что ли?
Кровь застучала в висках отбойным молотком. Одноклассница! Комсорг Липатова. Только ее Динке не хватало.
— Привет, Светка! А я на медосмотр, надоели эти медосмотры, каждый месяц медосмотры, хоть с работы увольняйся, — быстро-быстро затараторила Динка. — Ты, наверное, тоже на медосмотр?
— Неа, — Липатова широко улыбнулась, — я на аборт справки собираю.
— Как на аборт?
— Так. Ни черта нигде противозачаточных средств не продают, а сами ругаются. И когда направление в стационар выписывают, ругаются. И когда скоблят без укола.
— Наверное, это очень больно? — спросила Динка, изо всех сил придавая своему голосу сочувствующий оттенок.
— А ты не пробовала? Ну, так попробуй, мать родную забудешь!
— Но ведь это, наверное, вредно?
— А ты как думаешь! Но им наплевать, весь Запад с таблетками живет, а у нас? Презервативы эти гнилые? – Липатова наклонилась к динкиному уху и зашептала доверительно. — Не могу я с ними. Это как в плаще-болонье плавать. Не то, понимаешь?
Динка кивнула.
— Генка, это парень мой, рожай, говорит, распишемся в случае чего, — продолжала шептать Липатова, — но у меня пока все дома. Ему вон в армию весной… У тебя никого еще нет?
Динка покачала головой.
— Будет еще, не переживай. — Липатева скинула большие черные шлепанцы, натянула сапоги, дубленку и убежала, помахав на прощание рукой.
…На стене, напротив очереди, висели плакаты. Один — о вреде алкоголя с фотографиями уродцев. Второй — о вреде абортов: на скамейке — пожилая чета, в скорбной позе уткнув лицо в ладони, а по аллее, взявшись за руки, навстречу нарисованному солнцу идут счастливые мама, ребенок и папа. И большая страшная надпись внизу: Первый аборт чреват бездетностью.
Очередь — вся из беременных женщин, вела беседу об отечностях и о том, кто сколько весил до, и еще о том, что ни в коем случае под веревкой проходить нельзя, иначе у ребеночка будет обвитие пуповины.
Женщина с коричневыми пятнами над губой сложила руки на груди и уставилась на свой громадный, туго обтянутый платьем, живот. Живот двигался. То там, то сям появлялись большие шишки и тут же пропадали.
— Видал? Видал, что выделывает? — тихонько смеялась жещина. — Ну, футболист!
— Может, футболистка? — пожала плечами молоденькая, в джинсах и в широкой шелковой блузке.
— Пацан! — Уверенно сказала та, что с живым животом. С девчонкой меня на сладкое тянуло!
— А я ужасно захотела соленых грибов, — стала рассказывать третья, в просторном клетчатом платье с белым кружевным воротничком. Послала мужа на базар, и он принес. И представьте, все червивые, ну просто все до одного. Знаете, что я сделала? Выключила свет и все съела.
— Подумаешь, грибы с червями. — Усмехнулась девушка в джинсах. — Я столько мела пожираю, ну просто пачками. Свекровь пугается, родишь, говорит, кирпич!
Динка слушала этих беременных и почти не отрываясь, смотрела на плакат. На тот, что о вреде абортов. И когда подошла ее очередь, встала и ушла.
23.
Три дня она сочиняла письмо: «Дорогие мама и папа. Я вас очень люблю, но жить так больше не могу. Я уже достаточно взрослый человек и хочу распоряжаться своей судьбой самостоятельно. Ваша мелочная опека, чуть ли не ежедневные скандалы и упреки отравляют не только мою, но и вашу жизнь. Чтобы мы окончательно не разругались, я решила уйти от вас. И ничего ужасного в этом нет. Уверяю, что со мной ничего плохого не случится. Вы меня слишком хорошо воспитали, чтобы беспокоиться за мою нравственность. Я обещаю вам, что не буду ни пить, ни курить, ну и тому подобное. Я хочу увидеть страну, людей, я хочу поработать на гигантских комсомольских стройках, своими руками что-то делать для страны, для будущего. Чем я хуже тысяч своих сверстников? В конце концов, я пишу стихи. О чем мне писать? Хватит уже о слезинке дождя! Есть ведь и другие темы.
А родственникам и знакомым скажите, что я поступила на подготовительные курсы какого-нибудь университета, московского, например. И это не будет враньем. Потому что я, на самом деле собираюсь работать и учиться. Я никогда об этом не забываю. И вы еще будете гордиться, когда увидите в «Комсомольской правде» мой портрет с вымпелом или когда в журнале «Юность» прочтете мои стихи, о КАМАЗе, например. (Не знаю еще куда, пошлют нашу комсомольскую бригаду, в которую меня приняли). Я буду писать вам. Живите спокойно и, главное, не ругайтесь из-за меня. Со мной все будет в порядке, я не пропаду. Простите меня и постарайтесь понять. Любящая и уважающая вас дочь Дина».
В эти же три дня Динка уволилась с работы, расторгла страховой договор, получив по нему сто двадцать три рубля, снялась с прописки.
Она долго изучала карту Советского Союза. Любимый город Москва не годился. В Москве может встретиться Марик. «Познакомься, Снежана, это — Абашева, мой ангел-хранитель. А в животе у нее твоя сестренка…»
Не плачь, Снежана, не пугайся, ангел-хранитель сохранит для тебя твоего папу. Не поедет она в самый любимый на свете город Москву. Ну а если не в Москву, то какая-разница – куда. И Динка закрыла глаза и ткнула в карту пальцем, наугад. Попала в маленький областной городок в центре России. Ну что ж, хорошо еще не в Северо-Ледовитый океан…
Спортивный, костюм, кеды и шапочку Динка занесла марикиным соседям по лестничной клетке. «Пожалуйста, передайте вашему соседу, как только он вернется. И, пожалуйста, передайте, что девушка, которая принесла этот сверток, вышла замуж и уехала в Лихтенштейн».
«Лихтенштейн. — Повторила вежливая старушка. — Ой, ведь забуду, сейчас запишу, подождите-ка».
Часть вторая
1.
В кабинете бюро трудоустройства сидели две женщины: молодая и пожилая. Увлеченные разговором, на динкино приветствие они не ответили. Динка поставила чемодан на пол и стала ждать, когда они наговорятся.
— Хоть бы женился что ли, паразит. А он мне: на ком, мам? Все они, грит, курют и красются, — доверительно рассказывала пожилая.
— Кого это он имеет ввиду? — скривив лиловые губы, поинтересовалась молодая.
— Я грю, ты на себя посмотри, ты что из себя задумался, ты идеял что ли? Не красся ему. Смотри, какой благородный!
— А он?
— Да ладно, грит, мама, пусть красются, только я не люблю никого. А я: Водку жрать любишь? Ведь сопьешься, грю, как отец твой, царство ему небесное…
— Ему из пожарных уходить надо, — посоветовала молодая. — Что за работа для мужика? Сутки на каланче валяться, двое дома. Тут и канарейка сопьется…
— А куда ж ему?
— Шоферить пусть идет. Вон автобусные — четыреста рэ имеют… Ты гляди! Пришла и стоит. И уши развесила.
Динка поняла, что это о ней и еще раз поздоровалась.
— Вот как здрасьте, так и до свидания.
— Почему? — растерялась Динка.
— А потому что рабочий день уже пять минут как кончился.
Домой иди. Завтра придешь.
— А мне некуда. Я только что с вокзала…
— Так ведь здесь не гостиница, — удивилась пожилая. — У тебя паспорт-то есть?
— Паспорт есть. — Динка с готовностью протянула конверт с документами. — Мне надо срочно на работу устроиться. И в общежитие для малосемейных.
Пожилая с молодой переглянулись. Молодая закатила глаза и вздохнула, как будто Динка успела ей смертельно надоесть.
— Да ладно, Нин! — пожалела Динку пожилая. — Ты, дочка, школу-то кончила?
— Кончила. Вот аттестат.
— И где намереваешься работать?
— Мне, где больше платят… А на водителя автобуса долго учиться? Четыреста рублей меня бы устроили…
— А на космонавта не хочешь выучиться? – поинтересовалась Нинка.
— Я воспитательницей работала, — вздохнула Динка. – Вот трудовая книжка. Еще могу играть на пианино и рисовать…
— У нас тут консерваториев нет, — начала было опять Нинка, но пожилая ее прервала.
— Подожди-ка. Зинаида Ванна ведь давеча о чем-то спрашивала. Ладно, я сама… — и пододвинув к себе телефон, она набрала номер. – Алло! Зинаида Ванна? Это тетя Паня. Слышь? Тебе, кажется, музыкантша нужна была? Тут девчонка у Нинки в бюро… — Тетя Паня прикрыла ладонью трубку и повернулась к Динке. — Какое имеешь музыкальное образование?
— Шесть классов музыкальной школы…
— Музыкальную школу кончила. Рисует, Зин… Утренники сама тебе будет оформлять… Слышь? Ладная такая девчонка, отличница. Воспитательницей почти что год… Дело ваше знает, Зин… Ага… Понятно… Да пьет, Зин. Я грю, женился бы, паразит, а он грит, не люблю, мам, никого… Ага… Оно конечно. Еще бы, Зин… Ну, ладно. Ну, пока. Ну, всего.
Тетя Паня положила трубку и строго взглянула на Динку.
— Завтра тебя будут прослушивать. Чтобы прям в восемь была на месте, не опоздай, смотри. Это на Ленина, дом семь, сад 3, понятно объясняю?
— Спасибо большое… — Динка замялась. – А общежитие для малосемейных? Если можно…
— Для малосемейных?! — взметнулась Нинка. — Да где у тебя семья-то, малосемейная ты наша! Люди-то годами порознь живут, он там, она там, детей не смеют заводить! На нервах она может играть, а не на пианине, виртуозка!
— У нас с жильем хреновато, дочка, — спокойно объяснила тетя Паня. — Может, ей комнату где снять на пока, а Нин?
Нина отвернулась и с обиженным видом посмотрела в окно:
— Жилец-то у вас съехал, тетя Пань?
— Съехал, чтоб ему пусто… Это он, паразит, Феликса к водке приучил. Уж
я поклялась! Да пропади они пропадом — пятнадцать-то рублей.
Нина встала и начала одеваться:
— А то смотрите, она бы вам на пианине сыграла. Фугу или вон краковяк… — Да где ж у меня пианина, ты что, Нин!
Тетя Паня тоже встала.
— Смотри-ка, и впрямь с чемоданом… Ну ладно… Пойдем пока что ко мне, а там посмотрим.
2.
Дверь им открыл здоровенный парень — курносый, с белыми прямыми волосами, с длинными белыми ресницами. Меньше всего ему подходило имя Феликс, скорее уж Федя или Феропонт. Увидев Динку, он присвистнул:
— Ты где, мать, такую Снегурочку откопала?
— Это мой сын, Феликс Степанович, — чинно представила тетя Паня.- А это, сынок, наша новая жиличка — Дина.
Квартира была старая, сталинской постройки. Высокие потолки, огромная прихожая, все три комнаты раздельные. Кухня, как зал.
Динкина комната — самая маленькая, но очень уютная. Часы с маятником, круглый стол, на нем розовая скатерть с бахромой. На широком подоконнике — кактусы в горшках. Панцирная кровать с металлическими блестящими шариками. Над кроватью — княжна Тараканова с мышами. На противоположной стене — молодой красивый Брежнев смотрит в упор на княжну Тараканову. «Под Брежневым — самое удобное место для детской кроватки — подумала Динка, — надо бы тетю Паню предупредить насчет будущего ребенка, но лучше не сейчас, потом как-нибудь, когда поближе познакомимся».
— Сегодня я тебя угощу в честь приезда, а дальше столоваться будем отдельно. Милости просим! — степенно пригласила тетя Паня.
На столе — соленые помидоры, капустка, колбаса, сыр, миска с нарезанным дымящимся мясом, тарелки с лапшой, графин с чем-то темно-вишневым.
— Наливай, мать! — оживлённо потер руки Феликс. — Со знакомством!
— Мне не надо, — предупредила Дина.
— Это ж не водка, это наливка. Сама делала. — Тетя Паня занесла над динкиной рюмкой графин.
— Я вообще не пью, — извиняющимся тоном сообщила Дина.
— Зашитая? — хохотнул Феликс.
— Молчи, дурак! — прикрикнула на него тетя Паня. — Не пьешь, и правильно делаешь!
Тетя Паня с Феликсом выпили.
— Я, конечно, не вмешиваюсь, — сказала тетя Паня, закусив, — но родители-то естъ у тебя? Отец-мать живы?
Динка кивнула.
— Я так понимаю, что ты из дома-то убегла? Что, сильно пьющие? Иль били тебя?
— Мама — иногда, — подумав, призналась Динка, — но дело не в этом.
— В этом, как же не в этом? — вздохнула тетя Паня. – Я вон тоже скоро из дома сбегу.
— Ну все!.. Завела шарманку… — недовольно пробурчал Феликс. — Настроение только людям портить…
— У одних — родители алкаши, а дети хорошие. У других — все наоборот, и отец пьяный, как грязь, царство ему небесное, и сыночек — по его же дорожке…
— Чё ты позоришь меня перед человеком, — рассердился вдруг Феликс. — Где я алкаш, где? Чё я под забором валяюсь или еще где? Я даже не опохмелюсь никогда, ты чё воще?
— Не опохмеляется, — утвердительно тряхнула головой тетя Паня, — чего нет, того нет! А уж как на гитаре задушевно поёт, ты бы слышала, Диночка! Возьми гитару-то, сынок, чего сидишь, как казанская сирота… А ты ешь, Дина, остынет ведь. Мясца еще? Надо же, сроду конины не брала, а вчера, ну прямо, как чувствовала, заверните, грю, кила два. Правда, не было больше ни черта! Одни утки жирные, на кой они мне? Пришлось
конины взять.
Феликс принес гитару и запел:
«Клен ты мой опавший, клен заледенелый»….
И в самом деле — очень задушевно.
Динка взяла кусочек мяса, пожевала и вдруг почувствовала приступ тошноты. Как — уже? Усилием воли заставила себя этот кусочек проглотить. Даже слезы выступили.
— Хорошо поет-то как? — шепнула тетя Паня, по-своему истолковав динкин затуманившийся взор. — Ты кушай, дочка, кушай.
— Чего-то не хочется уже конины, — шепнула виновато Динка. — Можно, я капусту еще возьму?
Динка уже засыпала, когда дверь в ее комнату, чуть скрипнув, медленно отворилась.
— Тс-с, — Феликс прижал палец к губам, — маманю разбудишь. Чего вскочила? Ты лежи, лежи… Я чего хотел спросить-то. — Фелик присел на динкину кровать. — Любишь Есенина?
Динка кивнула.
— А я в Германии служил, — безо всякого перехода продолжал Феликс. — Это. Значит наши на турнике висят без сапог. Ну, босые. А я, значит, говорю, ну-ка, сфоткай меня, Рустик. Мы с Рустиком служили, он тоже татарин. Хороший, между прочим, мужик оказался. Ну вот. Сделали фотки. Я, значит, с автоматом, а сзади ноги висят, четыре штуки, босые значит, но в галифе. Одни ноги. Ребят-то самих не видно. Они сами ржут, но морды их не видать. Черт его знает, что за ноги висят. И надпись: Привет из Германии. Ну, послал я свой портрет домой, а на почте шмон устроили. Или кто брякнул, или порядок такой… Но только еле отвертелся, потом парашу неделю чистил, считай, что крупно повезло.
Динка улыбнулась и вежливо попросила:
— Пожалуйста, Феликс, идите к себе. Я устала и хочу спать.
— А чего ты мне выкаешь-то? Я же тебе не дядька. Мне всего двадцать два стукнуло. А тебе?
— Скоро восемнадцать.
— Ну! Выкает чего-то…
— Иди спать, Феликс, спокойной ночи.
— Поцелуемся на прощание, и я пошел.
— Еще чего!
— Чего? Только поцеловаться и все.
— Я сейчас тетю Паню позову… — строго сказала Динка.
— Зови!
Феликс схватил ее за руки и повалил поперек кровати. Потянулся губами к ее лицу. Динка вскрикнула, и крепко сжав губы, стала увертываться.
В белой ночной сорочке в комнату вбежала тетя Паня.
— Ах ты, кот мартовский! Ах ты паразит! Ты чего это удумал, а?
Феликс вскочил, поправляя рубашку.
— Да ладно, мам, ладно…
— Ты что, паразит, обалдел совсем? Ты чего не спишь, гад!
— Ну не могу я спать, когда женщина за стеной, что я больной что ли?
— Разунь глаза, ирод! Какая это тебе женщина? Совсем сдурел! Девки от бабы отличить не можешь? Пошли ко мне, Диночка, не бойся. Я тебе на кушетку постелю, а завтра мы здесь во-от такой запор навесим.
3.
…»Лицевая, накид, две вместе, опять накид…» От этого вязания затылок у Динки так болит, будто в него вколотили гвоздь. Динка вяжет воспитательнице Тоне кофточку. Нитки все в узлах, из распущенного мужниного свитера. Этот свитер был подарок Веры, с которой гулял Тонин муж. Тонька узнала и распустила свитер. Решила хоть так отомстить. Динка вяжет Тонькину месть. Тоня заплатит ей тридцать рублей и пойдет в кофточке в таксопарк, к сопернице Вере.
Второй ряд — все изнаночные… Сто двадцать рублей в детском саду. За мытье подъездов – восемьдесят. И плюс шестьдесят — за художественное оформительство в пищеторге. Итого 260. Вычесть за питание в садике и за квартиру, получится 240. Минус расходы на себя — рублей 30 в месяц, остается 210. 210 умножить на оставшиеся шесть месяцев плюс четыреста сорок рублей, которые Динка уже накопила… Больше тысячи… Хватит или не хватит на год, пока Динке придется сидеть с ребенком? А за вязание-то! забыла прибавить. Ну, это ладно, это на непредвиденные расходы… Феликс недавно сказал Динке: «Все в тебе ништяк, но до денег больно жадная, че ты пашешь с утра до ночи, как каторжная?»
Феликс — хороший, добрый… Помогает Динке убираться в подъездах, таскает за ней ведро с водой. И планшеты грунтует, линеечки чертит, трафареты вырезает… Скоро и сам заделается художником-оформителем с Динкиной легкой руки… Недавно Динка поинтересовалась, приходилось ли ему спасать человека? Думала, что наврет с три короба, но Феликс признался, что только кошку однажды спас, да и ту в выходной. Горела помойка, а кошка на дереве вопила, пришлось помочь. «Ты прям, как кузнец Архип из «Дубровского», — похвалила Динка.
«Опять лицевая, накид, две вместе… Надо написать еще одно письмо родителям»… Динка ходит на вокзал и просит случайных пассажиров бросить конверт в почтовый ящик того города, до которого они доберутся. Родители должно быть уже получили первые динкины письма. Одно из Владивостока, другое — из Рязани. Вот, наверное, думают — какая странная бригада, прямо гастролеры какие-то, а не штукатуры… Письма длинные, убедительные, с пламенными стихами: «…Каждый день на другой не похожий. Возвращается с вахты народ. Понимаешь, я тоже, я тоже! Время двигаю наше вперед»! Кошмар! Но родителям должно понравиться… Однако скоро время выдвинет вперед динкин живот, а тетя Паня до сих пор ничего не знает. Она заботится о Динке, как о дочери. И Динке кажется, что она крадет у тети Пани ее любовь. Будто тетя Паня дает ей взаймы, а Динка берет и возвращать не собирается. Когда, ни сегодня-завтра тетя Паня заметит динкин живот, она воспримет это, как крах предприятия, в которое вложено столько сил и ресурсов. Обанкротившись, тетя Паня почувствует себя несчастной, как никогда. «Обманом вошла в мой дом, распутница! А я-то дура хотела ее в семью свою пустить!»- закричит она. И забудет те времена, когда страдала от пьянстве сына, и забудет, что больше двух месяцев Феликс почти не пьет. И когда Феликс опять запьет, то тетя Паня обвинит в этом, конечно, Динку… Нет, пока не поздно, нужно подыскивать другое жилье».
— Диночка! — Тетя Паня отвлеклась от телевизора и уставилась на динкины ноги.
Динка опустила глаза и увидела, что сидит в раскорячку, как мужик.
— Что, тетя Пань?
— Диночка! Уж не тяжелая ли ты?
— Да, тетя Пань…
— И сколько?
— Три с половиной месяца уже.
— А сам-то кто?
— Женатый, тетя Пань.
— Это хорошо, Дина, это хорошо… Я давно подозревала, но боялась сконфузить тебя…
Тетя Паня взяла Динку за руку и быстро-быстро зашептала:
— Нехорошо мне это советовать, но я скажу тебе, как баба бабе… Ты дай Феликсу, Диночка! Нельзя больше тянуть. Ну что ни девочка, он, конечно, поймет, а что тяжелая, не догадается, еще не больно заметно. А мы скажем потом — недоношенный, что ж он взвешивать что ли будет? А лучше перед родами поедем с тобой к сестре моей в Николаев, мол, там и климат лучше, и доктора. А в Николаеве взятку дадим кому надо, пусть пишут новый месяц на метрику. Ста рублев не жалко, Дин! Я знаю — ты честная, тебе трудно будет его обмануть, но так лучше, поверь мне. Это обман во спасение. Феликс и чужого, конечно, примет, но зачем лишний раз испытывать, когда по-простому можно жить? Я знаю, Дина, Феликс для тебя не совсем подходящий, но тебе за ним удобно будет. Ты, как хочешь, им вертеть сможешь… И с такой бедой, Дина, чего ж кочевряжиться-то?
Хлопнула в прихожей дверь.
— Все! Молчок! Ты вяжи-вяжи…, — и обернувшись к вошедшему сыну всем корпусом, тетя Паня громко и неестественно воскликнула:
— Батюшки! Кто пришел-то! Феликс Степаныч! А я и не заметила.
— Ты че, мать, выпимши, что ли? — буркнул Феликс, снимая куртку.
— Ты где это шлялся?
— В гараже. Буркину «Запорожец» чинили. Его воще в металлом пора, а он все чинит, чинит…
— Смотри-ка, Диночка! «Запорожец» чинил! Не совсем, видать, пропащие руки у мужика. Он еще и не то сможет, да, сынок?
— Жрать хочу, — сказал Феликс.
— Поди, Диночка, разогрей котлет, поухаживай маленько. Мужик голодный пришел.
— Че я маленький что ли? Сидите, сидите…
— Что-то хотела сказать, забыла… Вот склероз! — Тетя Паня приложила ладонь ко лбу. — Ах, да! Я сегодня ночевать к Нинке пойду.
— С чего это, к Нинке-то? — вытаращил глаза Феликс.
Динка быстро, быстро вязала, не обращая внимания на узор, как попало, сплошными изнаночными.
— А чего-то она киснет. Тоска, грит, тетя Пань, замучила. Пойду утешу хоть…
— А днем нельзя что ли утешить?
— Так днем она работает! Да отстань ты, Христа ради, иди котлеты жри. Чего встал, как столб?
Пожав плечами, Феликс поплелся на кухню.
Догадавшись, что тетя Паня прогнала сына, чтобы продолжить беседу, а может и заручиться какими-нибудь динкиными обещаниями, Динка тоже вскочила.
— Пойду, тетя Пань, помогу!
— Иди дочка, иди.
Глаза у тети Пани радостно засветились: «Поняла, Диночка, поняла, дай тебе бог».
4.
…Дина перевязывала то, что напутала, а Феликс бренчал на гитаре, подбирал какую-то новую песню: «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены».
Голос у Феликса красивый, как у цыгана. И улыбка красивая, зубы ровные, белые, один к одному.
Сидит, бренчит и не догадывается, что мамаша с жиличкой надумали вокруг пальца его обвести.
А как было бы удобно выйти замуж за Феликса! Можно было бы сразу написать родителям письмо с точным обратным адресом: «Вышла замуж, жду ребенка». Кому какое дело, когда родится. Главное, что вышла замуж. И у маленького сразу был бы отец. Не успел родиться, а у него уже и папа, и бабуля Паня. И такая большая квартира, чистая, уютная. И капустка своя, и котлеты вкусные… Котлеты из синей птицы…
Как она сказала? Ты дай ему, Дина. Динка сначала и не поняла, чего дать-то? Котлет? Руку? По морде? А когда дошло, то чуть со стыда не сгорела.
Если бы Динке знать заранее, что так с ней получится, если бы предвидеть, она бы в первый же вечер сказала бы Марику: «Хорошо, я согласна на твое условие, я не разрушу твою семью, но разреши мне — поцеловать тебя». И целовала бы, целовалась… В его комнате, в лесу, в дачном домике, в электричке… На всю жизнь запаслась бы… Вот дура была!
Все. Достаточно. Про Марика Динка запретила себе думать. Ей необходимы положительные эмоции, в ее положении. А как вспомнится Марик, такая тоска. Такая темная, долгая, жаркая, что хочется залезть в нее, как в туннель и замуровать оба входа-выхода. Но нельзя, нельзя этого себе разрешать! Динкина электричка должна лететь вперед — в вагоне маленький…
Но как тяжело не думать, когда все так и напоминает.
Снег идет — Марик. Траву тетя Паня заваривает — Марик. Скрипичный ключ — Марик. «Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены» — Марик. Вороны, Цветаева, шинель, объявления, баскетбол, собаки… Все Марик.
И как же Динка напялит на себя фату, тетя Паня, когда фата — тоже Марик?
— Ну, чего? — Феликс отложил гитару в сторону и встал. — По
палатам? Пионерам и вожатым? Ты смотри, запрись хорошенько, а то мамаши дома нет, и я за себя не ручаюсь.
5.
Феликс уже ушел на работу, а тетя Паня еще не вернулась от Нинки, поэтому никто не увидел, как утром Динка вышла из дома со своим чемоданом.
Она хотела оставить тете Пане короткую записку «Большое вам спасибо за все, за все». Но сообразила, что сопоставив два обстоятельства: свое вечернее предложение и динкин утренний побег, тетя Паня может как-то по своему истолковать смысл динкиной записки. Поэтому Динка ушла, не прощаясь.
А когда тетя Паня позвонила в детский сад, Динке пришлось наврать, что получила письмо от родителей, и как только доработает до декретного отпуска, вернется домой, а пока поживет у подружки. «А вам, тетя Паня, спасибо за все, за все. И не обижайтесь на меня… Феликс очень хороший, но я, тетя Пань, другого люблю… Так получилось, простите меня, тетя Пань…» «Бог с тобой!» — ответила тетя Паня.
Несколько ночей Динка провела на раскладушке в старшей
группе. Но сторож дядя Коля попросил больше этого не делать,
так как если его супруга узнает, что в садике ночует посторонняя («если ночь — все посторонние, включая министра по детсадам, понятна?»), ему не сдобровать.
У сторожа дяди Коли — деревянная нога и шесть железных зубов — три сверху, три снизу, на гражданскую его не взяли из-за паховой грыжи. Но, оказывается, и таких ревнуют к семнадцатилетним девушкам! Динка не знала — смеяться ей или плакать?
Пришлось идти в мастерскую художника Паши. Динка познакомилась с ним в райпищеторге. За Пашей были закреплены одни магазины, за Динкой — другие, так что встречались они редко. Но иногда Дина забегала в его мастерскую — за плакатными перьями, за планшетом или за консультацией.
Паша был настоящим художником. Он написал три картины. Может быть, не три, а больше, но знакомил с тремя. И казалось, что он не работы свои представлял на суд гостей, а гостей предствалял на суд своих картин.
Долго сомневался перед церемонией просмотра, задавал пришедшим вопросы, почти тестируя на вкус и цвет. Взвешивал «за» и «против», мучаясь — стоит ли, так ли уж необходимо снимать с картины паранджу, представляя ей того или иного посетителя. А вдруг он придется картине не по вкусу, вдруг что-то ляпнет и картина обидится?
В динкином случае Паша не долго колебался. Спросил только:
— Ты как считаешь про искусство? Для чего оно?
— Для многого… Кому для красоты, кому для радости, кому для печали, а кому, чтобы задуматься.
— Как, по-твоему, искусство отвечает на вопросы?
— Скорее — задает, — ответила Динка, подумав.
— Хорошо. — Паша вздохнул. — Покажу тебе некоторые из своих работ. Эпоха соцреализма. Масло. Холст. — Снял тряпку с первой картины, представил почти торжественно.
— В здоровом теле — здоровый дух.
Спортплощадка… Очень много людей разного возраста играют в бадминтон. Одеты, кто в зимнее, кто в летнее, кто нагишом, а на некоторых — нет даже кожи, как в учебнике анатомии, в разделе мышц. Лица у всех угрюмые, сосредоточенные. От ноги каждого тянутся короткие веревочки, ведущие к колышкам, воткнутым в землю.
На второй картине — крупная обнаженная девица полулежит
на ложе природы, в позе Венеры перед зеркалом. Но вместо зеркала у этой — портрет Карла Маркса. Высоко в небе летит огромная курица, сжимая в когтях мужчину с перебинтованной головой, из кармана его плаща на девицу сыплется мелочь. Называется все это «Золотой дождь».
На третьей — пляж. Белый круглый стол с резными ножками. На столе книга, из которой выползают маленькие крокодильчики. Вокруг стола на белых красивых стульях сидят: юноша в плавках, играющий на флейте, девушка в горностаевой шубе, небрежно наброшенной на загорелое тело и между ними мерзкая старуха в одних солдатских галифе, с татуировкой серпа и молота на груди… По пляжу бредет представительная пара: благородного вида голый старик с тростью и пожилая дама, тоже обнаженная, но в шляпе с вуалькой и в сапогах со шнуровкой. На заднем плане домик. В палисаднике женщина, на которой один только розовый кружевной передник стирает в тазике равнодушного мужчину, одетого в черный костюм. На крыше дома стройные веселые юноша и девушка вьют гнездо. У кромки моря пионер, присев на корточки, о чем-то беседует с русалкой. Название картины: «Рококо отвалилось».
— А где рококо? — спросила Динка.
— Вот же оно, на песке, — показал Паша.
Действительно, на спинке одного из стульев не хватает украшающей фигурки. Она валяется внизу, у ног противной старухи.
Динка похвалила пашины работы, сказала, что не встречала ничего подобного в современной живописи, посочувствовала тому, что вряд ли кто разрешит выставлять эти картины в музее.
Паша слушал Динку внимательно, чуть кивая, как бы соглашаясь с ее оценкой, а на динкино сочувствие ответил, что посмертная слава его тоже устроит…
…Когда Динка появилась в пашиной мастерской с чемоданом, он сказал:
— О чем речь? Живи, сколько влезет. Я бы и дома тебя поселил, но теща такая зануда, зудит хуже клопа.
— Хуже комара, — поправила Динка.
Паша подумал немного и сказал, что комар лучше, изящнее, и что это сравнение больше подходит к его жене — тоже зануде.
— Живу среди насекомых, как паук какой, — пожаловался Паша, и для полноты картины обозвал своих детей тараканами.
6.
Динка уволилась из уборщиц, чтобы не мелькать в том районе, из которого бежала. Но чтобы заполнить брешь в бюджете, пришлось оформиться на полную ставку в мебельный магазин. Завела еще одну трудовую. В графе «должность» ей написали «грузчик», так как ставкой художника магазин не располагал.
До обеда Динка проводила музыкальные занятия в детском саду, потом обходила трудовые точки, брала задания и бежала в мастерскую — их выполнять.
В мастерской постоянно собирались случайные посетители, пили «барматуху».
Сам Паша особо не пил. Работая в райпищеторге, он сотрудничал и с домом политпросвещения. И без конца писал на красной материи лозунги, прославляющие Родину, партию и народ. При этом на чем свет крыл и Родину, и партию, и народ.
Случайные посетители в благодарность за крышу над головой и табуретки под их тощими задами, поддерживали пашин праведный гнев, добавляя, кое-что нецензурное от себя.
Динка в этих диспутах не участвовала. Трудилась себе в уголке, незаметная и привычная, как паутинка.
Паша научил ее добывать шабашки, обзванивая по телефонной книжке все учреждения и предлагая свои услуги. И Динка стала неплохо зарабатывать.
Особенно хорошо платили за адреса к юбилею. Двадцать рублей за штуку.
Однажды, заслушавшись, как круто кроет Паша министерство культуры, дурманящее народ опиумом безвкусицы и пошлости, Динка вывела под одним из адресов бронзовым каллиграфическим почерком: «Сердечно. Дина Абашева» вместо «Сердечно. Профком».
Паша, пытаясь как-то успокоить расстроенную Динку, предложил написать еще один адрес, затем пойти и поздравить юбиляра лично, а с организации потребовать денег за два адреса.
— И блат заведешь среди исполкомовских, и пожрешь за бесплатно, — уговаривал Паша, находя в динкиной опечатке все новые и новые плюсы.
От пашиной авантюры Динка отказалась, и не потому, что затея показалась ей невыполнимой или неудачной, а потому что ее присутствие на банкете могло бы привести к скандалу.
У Динки рос живот. Не по дням, а по часам. И из-за этого живота даже очень жалостливые хозяева не желали сдавать Динке самый, что ни на есть, скромный угол. Динка предлагала тридцать, сорок, пятьдесят рублей в месяц, но перспектива мокрых пеленок, развешанных на кухне, и бессонных, от детского плача, ночей не устраивала никого.
По совету воспитательницы Наташи: «Тебе должны выделить комнату, как будущей матери-одиночке», Динка сходила в исполком. Там ей наговорили кучу гадостей, начали пугать увольнением с работы (Динка умудрилась оформиться на все работы без прописки), довели до слез, и она зареклась переступать порог это славного учреждения…
По ночам в мастерской было жутковато. Транспаранты, как крышки гробов. Какая-то тряпка, зажатая между планшетами, уж не притаившийся ли случайный посетитель? А вкрадчивое постукивание веток в высокое окно вызывали ассоциацию с улыбчивым маньяком. Но самое ужасное, это, конечно, мыши! Чтобы не слышать их мерзкого поскребывания, Динка громко пела перед сном, и хлопала в ладоши, и швыряла в темноту пустые банки из-под красок, и, вконец измученная, засыпала, пряча голову под подушку…
… Одна мышка пробежала прямо у ее диванчика, но как-то странно, даже не пробежала, а как будто мягко протопала. Динка увидела, что мышка в мужских домашних тапочках. «Спи, Абашева, спи». — Сказала мышка. — «Я просто так. Шел мимо и решил заглянуть».
«Марик! — Обрадовалась Динка. — А почему ты мышка?»
«Мышке ведь легче, чем другим, пролезть в щелочку, вот я и вырядился… Я поймал для тебя солнечного зайчика. Вот он — в коробке из-под гуталина». «А не испачкается он там? » — Волнуется Динка. «Да ты что, Абашева, я эту коробочку предварительно, в химчистку сдавал. Смотри! » Марик раскрыл коробочку, и на пол свалился солнечный зайчик. Полежал чуть-чуть, отряхнулся и побежал по стенкам, по потолку, по планшетам. И сразу стало светло, пробилась свежая трава через щели в полу. Транспаранты обросли ветками и зацвели белым яблоневым цветом. Ожили спортсмены на картине «В здоровом теле — здоровый дух». Выдернули колышки из земли, спустились с холста, и стали играть в бадминтон на свежем воздухе. И из других картин, оглядываясь, стали выходить человечки. Кто спрыгивал на обе ножки, кто выкарабкивался спиной, опуская ноги по очереди. И Динка уже не на диванчике, а в гамаке, привязанном между двух цветущих яблонь… А Марик раскачивал ее….На полу лежала его маленькая мышиная шкурка…. «А я грузчиком устроилась в мебельный», — похвасталась Динка. «Погрузила бы ты меня, Абашева, в хрустальный гроб, а? Все равно ведь я как мертвая царевна, сплю и вижу, когда ты вернешься и поцелуешь меня…» Вдруг маленький голый старичок из картины «Рококо отвалилось» подбежал к Марикиной мышиной шкурке и натянул ее на себя, как платье… «Это доцент Петрова! — закричал Марик. Она преследует меня!» Раздался выстрел…
…Динка вскочила в холодном поту. Чертова мышеловка! Надо попросить кого-ниубдь из алкоголиков — пусть отловят и принесут кошку…
Кота нашли быстро, но он оказался тунеядцем, к тому же прожорливым и нахальным. Вместо того, чтобы гоняться за мышами, пугал Динку фосфорическим светом своих очей и имел обыкновение гадить в коробочки с сухой бронзовой краской. Песок, приготовленный именно для этих целей, вероятно, показался коту грубоватым. Избавиться от него не было уже никакой возможности. Стоял у дверей, весь из себя золотозадый, и канючил, чтоб впустили.
7.
В довершении ко всему в мастерской поселился один из случайных посетителей по неприятной кличке Острица.
— Да он тебе ничего не сделает, он полный импотент, — убеждал Дину Паша. — Войди в положение, человека разыскивают органы. И за что?! За слово из трех букв на стекле горкомовской машины! За правду человек пострадал, а ты. На вокзале даже не может ночевать, ну?
— Тогда на вокзал придется идти мне, — угрожала Дина, хватаясь за чемодан.
— Ну, потерпи неделю, мне обещали для тебя комнату, даже целую квартиру, причем бесплатную с окнами на зеленое чудо природы.
— Как это? — недоверчиво спросила Дина, ставя чемодан на пол.
— Ну не знаю. Сосед-бульдозерист поклялся, что через неделю освободит целую квартиру.
— Как это освободит? — не понимала Динка. -Свою что ли?
— Зачем свою? Других что ли мало?
Динка тупо смотрела на свой живот, в котором вовсю барахталось дите, и меньше всего на свете ей хотелось быть, пусть косвенным, но соучастником каких-то темных уголовнонаказуемых дел.
— Да ты не волнуйся. Тебе вредно волноваться, — успокаивал Паша. — Не понравится — живи здесь. Острица ведь не вечный, правда? (Острица послушно кивал). Устроится на работу и уйдет в общагу, ну?
— Ладно, — вздохнула Динка. — Только пусть спит в том конце, у дверей.
Бледный, щуплый, вредный Острица и в самом деле напоминал кишечного паразита.
Спал он на полу — в компании кота и мышей. Во сне стонал, булькал, хныкал и вдруг произносил одну и ту же фразу четко и трезво, как диктор телевидения: «Закопаем и с концом!»
Когда бодрствовал, был неразговорчив, да и Дина не особенно настаивала на общении. У Острицы была приговорка, которую он твердил раз сто на дню: с сочувствием, с радостью, с возмущением, с удивлением и просто так: Матрос Шаляпин! Кота он прозвал Муфтием (вероятно, из-за брезгливого равнодушия кота к спиртному), и то и дело беспричинно подзывал его к себе: «Муфтий, Муфтий, Муфтий, Муфтий, матрос Шаляпин! »
Через неделю Паша сказал, что сосед-бульдозерист освобождает для Динки двухэтажный дом. 12 квартир на первом этаже и 12 — на втором. Ни больше, ни меньше.
Динка поинтересовалась, не состоит ли пашин сосед на учете какого-нибудь диспансера: психического или наркологического.
Паша клялся, что сосед — честный, непьющий парень, с отзывчивой душой, вошел в ее, Динкино положение и загорелся помочь.
— Все верно. — Согласилась Динка. — Войти в мое интересное положение доступно мужчинам только с чрезвычайно богатым воображением.
— Чего ты к словам цепляешься? — Рассердился Паша. — Давай тогда сходим, взглянем на этот дом. Правда, там еще кто-то ходит. Но ни сегодня, завтра, никого не останется!
— А куда он жильцов денет. Закопает что ли?
— Зачем? Да он сам этим не занимается, там целая бригада работает.
— Ладно. — Равнодушно ответила Динка. — Поживем – увидим твой особняк. Только передай этой бригаде, чтобы не всех убирали. Садовника, няньку и повара пусть оставят в трех квартирах.
— И швейцарца, матрос Шаляпин, — добавил Острица.
8.
…Наконец, Паша привел в мастерскую соседа — неказистого носатого мужичонку, одетого, однако, как итальянская звезда. Клетчатый, желто-черный пиджак, широченный галстук с пальмами и попугаем, ботинки на платформе, шляпа…
Сосед представился Мишей Кутузовым и сразу перешел к делу:
— В общем, это самое, дом освободили, но переезжать прямо сейчас не советую, правильно я говорю? Надо пойти и выбрать место жительства, комнату или две. Советую выбрать одну, но по душе, правильно я говорю?
— Надо посмотреть, матрос Шаляпин, — встрял Острица.
«Ему-то чего смотреть, тоже смотритель нашелся,»- подумала Динка и заявила категорически:
— Сейчас идем покупать раскладушку, и я сегодня же переезжаю.
— Не надо торопиться, — поморщился Михаил Кутузов. — Быстро только котята рождаются, правильно я говорю?
Они проехали на автобусе до окраин, потом пошли пешком. Посадки, овраг, еще посадки… Выкарабкались из последнего овражка, и перед Диной предстал… театр военных действий.
У неё не было сомнений, что это место не так давно атаковали с воздуха. Единственно уцелевший после бомбардировки дом — двухэтажный барак, казалось, из последних сил держался на фундаменте.
…Разбитые стекла, пыль, хлам, грязь, потолки с обвалившейся штукатуркой, углы, поросшие черной плесенью, лохмотья обоев.
— Е-мое, матрос Шаляпин, — присвистнул Острица.
Кутузов, как экскурсовод, водил всю компанию из комнаты в комнату и объяснял, что на этом месте собирались строить завод, но министерство не выдало денег. Что электричество здесь есть, но туалет в ближайших развалинах. Что до колодца минут пятнадцать ходу, а уголь, чтобы топить печку, можно раздобыть в рабочем поселке, это всего в получасе отсюда, если идти быстрым шагом…
Динка выбрала две комнаты со смежными дверями на втором этаже, в самом конце коридора.
…Просто удивительно, с каких неожиданных сторон проявляются люди. Ну кто бы мог подумать, что этот Острица, мало того, что мастер на все руки, но еще и талантливый организатор. И как он вообще умудрился достать за три бутылки водки все необходимое для ремонта?
Динка старалась не вдаваться в подробности. Вместе с отзывчивым Кутузовым и его женой Катенькой, вместе с гениальным Острицей и настоящим товарищем Пашей, Динка трудилась с утра до вечера. И уже через неделю потолки были побелены, полы покрашены, обои наклеены, замки врезаны, занавески повешены, дверь утеплена и даже глухие ставни навешаны.
Перевезли из пашиной мастерской кушетку и табуретки. Чета Кутузовых приподнесла на новоселье новый торшер и старую электроплитку. Острица раздобыл коромысло, ведра и яшик для угля. А палас, кухонный стол и детскую кроватку Динка купила в комиссионке.
Первую комнату обустроили под кухню и прихожую. Вторая должна быдет служить спальней, залом и детской. На стене, над маленькой кроваткой Дина нарисовала белоснежку и семь гномов. Стало так красиво и уютно, что если бы не знать, что за дверями динкиной квартиры — длинный и мрачный коридор, можно было бы подумать, что ей дали жилье в новом доме.
Ну, кто сказал, что из Динки не получится ничего путного?
9.
Динка все всматривается и всматривается в его лицо и не может оторваться.
Ей кажется, что он очень красивый. На его шее, как медаль у чемпиона, висит бирка из клеенки: Дина Абашеева. 2 октября. 6 часов 20 минут. 3.800. «Мой сын, — шепчет Динка и повторяет на все лады. — Сын, сынок, сыночек, сынуля, сынишка…»
По коридору шуршит каталка. Забирают! Сейчас заберут! На целых три часа…
Динка протягивает сына медсестре и смотрит на нее умоляющим взглядом: «Пожалуйста, осторожнее…» Ей кажется, что сестра не берет, а хватает, не кладет, а впихивает ее сына между другими, такими же белыми гусеничками, и слишком уж торопливо увозит и слишком равнодушно везет…
В палату входит дежурный врач. Останавливается в задумчивости у динкиной кровати. Динка перестает дышать. Ей кажется, что он сообщит сейчас что-то ужасное!
— Ах, да! — Вспоминает врач. — Вот мазь. Сцедить, обработать борной кислотой и смазать… Ну-ка, покажите!
Динка послушно вытаскивает из разреза рубашки обе груди. Они похожи на церковные купола. Ей кажется, что врач сейчас перекрестится.
— Господи, боже мой, — вздыхает он и начинает осторожно нажимать на ее грудь пальцами, как настройщик пианино на клавиши. Так же сосредоточенно прислушиваясь. — Из правой особенно тщательно сцедить. И ни в коем случае не пейте. Ешьте соленое и не пейте, — приказывает он и направляется дальше. На соседней койке плачет Соколова. У Соколовой нет молока. Сейчас Динка наполнит своим молоком железную кружку и отнесет в детскую. Там его простериализуют и накормят маленького Соколова.
И у динкиного сына появится молочный брат.
10.
Кто сказал, что счастье бывает либо в прошлом, либо в будущем? Нет ни одной секунды, чтобы Динка его не ощущала.
— Приходят Кутузовы, приходят Паша и Острица, воспитательницы Тоня и Наташа. Приносят подарки, предлагают постирать или почистить картошку.
— Ну что вы, я успеваю, я сама, — отказывается Динка. — Давайте лучше пить чай и разговаривать.
Они пьют чай и разговаривают. Динка сидит, сидит, и вдруг вскакивает: «Я сейчас!» и бежит в другую комнату. Там спит ее сын. Он почти все время спит. Она не может без него долго. Наклоняется над кроваткой и забывает обо всем на свете.
Сын спит на боку, закинув назад голову, поджав к груди ножки и сложив ручки, как зайчик. Он похож на японскую миниатюру — нэцке. Шедевр. Совершенство. Чудо.
— Махонький-то какой, матрос Шаляпин, меньше Муфтия, — удивляется Острица.
Динка протягивает Острице марлевую повязку, чтобы он оставил свои микробы при себе, и разрешает немного полюбоваться на ее сына.
11.
До автомата Динка все-таки дошла, а вот номер «Скорой помощи» набрать не смогла — потеряла сознание. Но Динке повезло. Мимо шел прохожий и увидел, как она вывалилась из телефонной будки. Вот он-то и вызвал скорую, а потом и коляску с ребенком отвез в милицию. (Врачи скорой категорически отказались от ребенка, тем более с коляской. Они решили, что прохожий — муж потерявшей сознание и даже были возмущены безответственностью этого папаши. А прохожий не смог объяснить, что он просто шел мимо, да и времени на объяснение у него не было.)
Из милиции ребенка все равно привезли в больницу. А куда же его? Дома малютки в городе нет, в роддом трехмесячного тоже не захотели брать, не оставлять же его в милиции.
И тут Динке опять повезло.
В тот день дежурила баба Катя, а все знают — какое у нее золотое сердце. Баба Катя жила в маленьком флигеле в двух шагах от больничного корпуса и взяла Сашеньку к себе, а главврач, ввиду тяжести состояния больной и отсутствия у ребенка других родственников выписал бабе Кате бюллетень по уходу за ребенком. Ну и больные — те, кто ходячие, помогали бабе Кате няньчиться с мальчиком, и весь медперсонал, и родственники, навещающие больных, и с динкиных трех работ — из садика, пищеторга и мебельного. «Никто, — как иногда пишут в.газетах, — не остался равнодушен к судьбе молодой матери, попавшей в беду».
…Длинный, темный коридор. С двух сторон глухие стены. Такие высокие, что им не видно конца. А впереди — неясный свет. Он брезжит, манит, тянет к себе тысячами тонких, прочных, шелковых нитей… И неясные голоса что-то шепчут, а что — не разобрать… Как сладко, как легко, как радостно идти на этот свет… Еще шаг, еще… Надо бежать, надо лететь туда, но что-то мешает… Остановиться? Ниточки натягиваются. Обернуться? Бросить последний взгляд… Но это почти невозможно… Почти… Все-таки смогла. Обернулась… Ее сын лежал в кроватке и на спящее, теплое его лицо падали снежинки, влетащие в раскрытое окно… Надо закрыть окно… Почему оно открыто? Ниточки натягиваются сильнее, свет становится ярче, шепот громче, но слов все равно не понять… Что? Кто вы? О чем вы? Но надо закрыть окно! Сашенька! Гаснет свет, замолкают голоса. Рвутся шелковые нити… Больно! Темно…. Тихо…
— Са-ша, — по слогам произнесла Динка, как только пришла в сознание.
— С ребенком все в порядке, не волнуйтесь, — закивал врач, склонясь над бледным и застывшим динкиным лицом. — Ваш сын у Екатерины Семеновны… Хотите, я сейчас пошлю за ней?
Динка прикрыла глаза. Кивнуть сил не хватило…
… — Хороший, веселый мальчонка… Спокойный такой. Справляемся, не бойся. И кушает хорошо, и гулять гуляем. Ты поправляйся, девонька, а как врач разрешит, устроим тебе свидание с сыночком, и сама все увидишь, — заворковала баба Катя. Потом вздохнула и спросила укоризненно. — Как же ты, девонька, бронхит до крупозной пневмонии умудрилась довести?
— Боялась. В больницу. Положат. Думала. Сама вылечусь.
Динка говорит с промежутками, отдыхая после, каждого слова. Каждое слово для нее — тяжелый мешок. Кинет мешок — отдыхает. Потом еще мешок.
— Ах ты, господи, грехи наши тяжкие, — покачала головой баба Катя. — В больницу она боялась. А помереть не боялась? Мальца одного оставить не боялась. Ведь почитай — с того света тебя вытащили…. Бога-то не видела там?
Динка молчит. Она пока не в состоянии осмыслить всего того, что с ней произошло, и что могло бы произойти, не будь она такой везучей.
Это уже потом, когда дело дошло на поправку, когда появились первые силы, когда баба Катя позволила ей подержать Сашеньку, и Динка неуклюже прижала его к себе, вот тогда она вдруг вспомнила и ужаснулась, переживая заново ту ночь, когда проснулась от холода и обнаружила, что печка погасла, и в ящике кончился уголь (о чем раньше думала?) и как, накинув на себя легкое осеннее пальто, не в белой же шубке за углем… (шубу пожалела!) ринулась по сугробам к рабочему поселку. А ветер такой пронзительный, а дорога такая долгая — два километра туда, два — обратно. И как уже с высокой температурой задыхаясь от кашля, трясясь от озноба, охая от боли в ребрах, все терла черную редьку, да заваривала чай из мать-и-мачехи, наслушавшись советов какой-то тетки в магазинной очереди. И как вдруг дошло до нее (наконец-то!), что дальше тянуть невозможно. Что, кажется, она умирает, а кто же тогда сменит Сашеньке ползунки? И как почти в бреду заворачивала сына в одеяло, укладывала в коляску, и как плелась, пошатываясь, ничего почти не видя, и как лежала на снегу, собираясь с силами, и добралась, наконец, до телефона-автомата. И долго искала вход в будку, нашла, втянула себя вовнутрь, стояла там, уже абсолютно не соображая, где она, кто она, и что нужно делать…
Динка вспомнила, ужаснулась и заплакала. Зарыдала, завыла, пугая бабу Катю, медперсонал и больных.
И замечательный врач, Валерий Христофорович Медведь, сделавший все возможное и невозможное, чтобы вытащить Динку из длинного коридора смерти, пошлепал себя по карманам, вытащил папироску и затянулся прямо в палате… И выпроваживаемый бабой Катей в коридор: «Да вы что, Валерий Христофорофич, здесь ведь не пив-бар, здесь палата», — сказал ей с улыбкой:
— Виноват. Но знаете, забылся. Уж очень горько девочка плачет. Ну пусть поплачет, не мешайте ей.
Уже разрешили встречаться с посетителями. Они проходят между кроватями, накинув на себя белые халаты, бережно несут перед собой авоськи с яблоками и соками, смотрят сочувствующим взглядом, говорят тихо и постоянно озираются по сторонам.
— Главное, как чувствовала! Пойдем, говорю, Наташка, проведаем нашу страдалицу. Приходим. Бац! Дверь открыта, печка холодная, и ни тебя, ни Сашки… Что такое?! Наташку аж заколдобило всю: «Пойдем, Тонь, да пойдем отсюдова». Я говорю, — «Давай подождем, наверное опять взвешивать ушла своего или, может, в магазин. Наташка трясется: «Дверь, говорит, открыта и печка не топлена». Я думаю: «Может, плюнула да и уехала к родителям. Или, может, -думаю, — мужика какого порядочного нашла, все бывает».
А Наташка: «Шмотки висят на стене? Висят. Каша стоит на плите? Стоит. Какие родители? Какой мужик?» Тоня переводит дух:
— В общем, давай поправляйся!
— У меня предчувствие было, — шепчет на следующий день Наташа. – Как последнего ребенка забрали, я сразу к Тоне. «Тонечка, дорогая, пойдем отнесем Динке пирожки.У нас утренник как раз был, и на кухне испекли пирожки, я и выклянчила для тебя штук шесть.
— Какой утренник? — спрашивает Динка.
— Ну как же? Новогодний.
— А разве уже Новый год?
— Ну конечно! Мы ведь как думали? Придем — я с бородой, Тоня – в кокошнике, еловых веток набрали, игрушек стащили с елки, они у меня до сих пор дома лежат… Как ты нас напугала, господи, как же ты нас напугала!
— Ах ты, матрос Шаляпин! — Всплескивает руками Острица. — Глаза-то, как две луны.
— Желтые что ли? — улыбается Динка.
— Большие. На вот! Я тебе кильки принес и лимон. В кильке фосфор, а в лимоне — витамин. Жрать надо больше, матрос Шаляпин, а то кроме глаз, ничего не видать.
— Здравствуйте! Незнакомый человек, лет пятидесяти, лысыватый, плотный, бережно пожал динкину руку, представился. — Касаткин Глеб Тарасович. Вы меня, наверное, не помните?
— Здравствуйте! — приветливо улыбнулась Динка, — Мне про вас рассказывали. Спасибо вам большое.
— Я шел из магазина и вдруг вижу — дверь в телефонной будке открыта, и вы стоите. Стойте, стоите и вдруг падаете. Подбежал и вижу, что вы, ну просто, как мертвая… Скорую, конечно, вызвал… Они ко мне со всякой, понимаешь, ерундой. Фамилия ваша. Возраст. Откуда я знаю? Потом ребенка не брали. Обзывались, понимаешь, кричали на меня, что я мерзавец и негодяй вообще…
Глеб Тарасович даже покраснел и расслабил галстук, вспоминая, что ему пришлось вытерпеть от врачей скорой помощи.
— Повез коляску в ближайшее отделение, — продолжал Глеб Тарасович. — Там тоже бардак. Объяснения, заявления и все, чтоб на бумаге… А у меня, понимаешь, у самого ребенок дома один. Тут ваш проснулся и плачет. «Успокойте ребенка», — кричит лейтенант. Почему я? За что? Потом позвонил в больницу, чтоб, значит, узнать — как там? «Плохо» — отвечают. «Кровь нужна?» -спрашиваю. «Нет», — говорят и опять укоряют, что вы поздно к ним поступили. Что ж вы так запустили себя, а?
— Я не знала, что у меня воспаление легких, думала, обыкновенная простуда, — в который раз оправдывается Динка.
— А я кровь вам хотел отдать… У вас какая группа?
— Первая, кажется, — пожала плечами Динка.
— Эх, черт! а у меня четвертая. Все равно, понимаешь, не подошла бы. Вам только первая годится, чтоб в точь-точь такая, как у вас. Это такой закон природы. Мне, конечно, тоже только четвертая подходит, но в крайнем случае можно и первую. Первая группа всем годится, и второй, и третьей, и четвертой… А вот для первой ни в каких крайних случаях другие группы не подойдут…
Динка чувствует, как тяжелеют веки и изо всех сил старается удержать глаза открытыми… Но голос такой монотонный, рассказ такой долгий… И причем тут группа крови… Только чуть-чуть полежать с закрытыми… как невежливо…
12.
Сначала в магазин, потом за водой… Нет, сначала за водой, потом в магазин. Ведро Динке не донести, надо пойти с чайником. Сколько чайников с водой надо натаскать, чтобы сварить обед, постирать ползунки и выкупать Сашеньку?
Задача из учебника арифметики… Для крепких и здоровых школьников. Но Динка не может сосредоточиться… Сложная задача… Не спать… Не спать! На улице ветер… Он подхватит Дину, и она полетит… Нельзя спать…
Динка обувается в большие черные валенки. Идет по длинному коридору… Выходит на улицу… Что это там летит, в облаках… Все ниже и ниже… Носилки какие-то… Остановились, повисли в метрах десяти от земли… А из носилок выглядывает Марик: «Привет, Абашева, сможешь вскарабкаться?» «Пониже, — просит Динка. — Спустись, пожалуйста, пониже…» «Не могу, -говорит Марик. — Мне нельзя приземляться, вышел такой указ, что приземляться никак нельзя, держись лучше за руку!» И Динка лезет по его руке, как по канату… «Носилки какие широкие,-удивляется Динка, вскарабкавшись, — двуспальные что ли?»
«Я искал тебя повсюду, Динка, и чтобы не тратиться на билеты, приобрел вот этот самолет».
И они взлетают высоко-высоко… «Не высовывался за борт, Абашева, можешь внезапно вывалиться, смотри лучше в иллюминатор». — И Марик показывает Динке дырку на брезентовой ткани носилок. Динка переворачивается на живот, выглядывает в иллюминатор. Из-за облаков не видно земли, как жалко…
«У тебя валенки крепко держутся на ногах?» — волнуется Марик. — Не дай бог, спадет хоть один…» «Ну и что? — говори: Динка. — Зачем мне валенки, у меня теперь есть ты. »
«Послушай, Абашева, — перебивает Марик, — вот это отверстие в валенке, куда вдевается нога, ведь это — черная дыра! Весь мир исчезнет в этой дыре, если, не дай бог, ты уронишь валенок!» И тут валенок действительно спадает… И падает, как бомба… Динка закрывает глаза… Раздается страшный грохот.
…Кто-то громко стучится в дверь,
— Глеб Тарасович! Как хорошо, что вы пришли! А я жду, жду… Думаю, ну хоть бы кто-нибудь! Сходите, а? За водой, пожалуйста.
— У меня важный разговор к тебе. — Глеб Тарасович начал расстегивать дубленку.
— И хлеба нет, и молока… Понимаете, мне кажется, я выйду и потеряюсь… Улечу… У меня в ушах звенит и со зрением что-то…. Вот вы, например, как ваш негатив… Где должно быть белое — там черное, и наоборот…
Глеб Тарасович снял дубленку, повесил ее на гвоздь и начал причесываться. Ничего Динка не понимает. Почему он не бежит за водой, а причесывается, как в фойе драмтеатра?
— Сейчас поставлю чайник. – Вздыхает Динка. — Ой, и в чайнике нет воды…
— Сядь, Дина! И выслушай меня внимательно.
Динка села.
— Я человек военный, и отпуск у меня кончился, — начал Глеб Тарасович. — Месяц назад я похоронил тещу…
Ничего Динка не понимает. Ведь она уже слышала его историю. Иногда ей даже казалось, что он и навещал-то ее в больнице только затем, чтобы с новыми и новыми потребноетями пожаловаться на судьбу. И жена-то у него померла от родов. Хотя и он, и врачи запрещали ей рожать. И теща, сидевшая с мальчиком, тоже вот недавно скончалась. И как он сам всего добился, из прапорщиков выучился на офицера, и целые дни проводит на службе, а сына он не видел лет шесть и теперь не может найти с ним общий язык. К тому же мальчика не берут в садик, так как нет прививок, и Глебу Тарасовичу приходится самому варить каши, а он привык к столовкам…
Ну ладно, в больнице, там все равно делать было нечего, но сейчас-то? Что ж он думает, если подобрал Динку в телефонной будке, то теперь до скончания веков она обязана выслушивать его биографию?!
— …и зарплата у меня неплохая.
Динке-то что за дело до его зарплаты? Нет, видимо, придется самой идти за водой. Сашенька вот-вот проснется.
— Извините, Глеб Тарасович, мне нужно за водой, а то Сашенька сейчас…
— Сядь, Дина! Принесу я тебе воды! Успеется… Так на чем я остановился? Да. Скажу честно, меня поразила твоя самосостоятельность. Одна, с ребенком, в таких условиях. И квартира уютненькая, чистенькая. Сразу видно — ты человек хозяйственный, аккуратный… Но условия у тебя, сама знаешь, уголь таскай, печку топи… Тяжелые у тебя условия, Дина… А у меня двухкомнатная со всеми удобствами. И абсолютно некуда девать
Леву. Кто-то же должен с ним сидеть, когда я на службе…
Наконец-то до Динки дошло! Глебу Тарасовичу нужна няня для сына! Неужели нельзя было сразу об этом спросить? К чему такая долгая приамбула?
— Надо подумать, — сказала Динка. — Мне необходимо все хорошенько взвесить… Знаете, вы пока сходите за водой, а когда вернетесь, я дам ответ…
— Тебе не кажется, Дина, что полчаса недостаточно для обдумывания такого серьезного шага? Я, как человек военный, предлагаю подумать двадцать четыре часа! Завтра, в это же время приду за ответом.
Глеб Тарасович оделся и пошел за водой.
Вот зануда! Какие двадцать четыре часа?! Динка уже голову себе сломала, соображая — куда податься, если этот барак начнут сносить, А у Глеба
Тарасовича квартира со всеми .удобствами — раз! Он на работе целые дни –
два! Мальчику этому Леве уже шесть лет — три! Уж чего-чего, а с детьми
Динка ладить умеет. Эх, забыла поинтересоваться — сколько он ей будет
платить? Но на рублей семьдесят-то в месяц она может рассчитывать.
Ведь, вероятно, все хозяйство придется взять в свои руки…
Но это все такая ерунда! Убираться, готовить, стирать — это она и так делает каждый день. Горячая вода из-под крана! Это же счастье ! И Динка быстро начала собирать веши. Все свои тряпки — в чемодан. Сашенькины ползунки и пеленки — в сумку. Палас, кухонный стол, торшер придется сдать потом в комиссионку. Паша поможет… Детскую кроватку лучше разложить и забрать с собой прямо сейчас. А ванночка, тазик, кастрюли? Ну за этим пусть Глеб Тарасович заедет завтра… Горячая вода в доме! Что может быть прекраснее? А где динкины валенки? Черные, большущие. Динка в задумчивости уселась на табуретку… Откуда им взяться? Не было ведь никогда у нее валенок…
— А я уже готова? — сообщила Динка, когда Глеб Тарасович вернулся. — Зря только вас за водой гоняла.
— Прыткая ты! — укоризненно покачал головой Глеб Тарасович. — Но в общем-то я тебя понимаю….С ребеночком-то сложновато замуж… Может, это и хорошо, что ты так спешишь. Наверное думаешь: черт его знает, вдруг этот дядька передумает до завтра, да?
Глеб Тарасович усмехнулся.
А Динка опять ничего не понимала:
— Глеб Тарасович, извините, может, я ослышалась? Плохо
слышу, в ушах звенит после больницы… Вы что? Замуж что ли мне за вас предлагаете?
— А ты как думаешь! Просто так что ли? Да, Дина, именно замуж. Я человек серьезный, мне эти трали-вали не к лицу. Именно регистрация, причем сразу же… Плохо же ты обо мне мыслишь, если решила, что я воспользовался ситуацией, чтобы тебя, понимаешь, девчонку, прибрать….
— Да я подумала, что вам няня нужна, домработница! — перебила Динка. — Не пойду я за вас замуж, Елеб Тарасович, вы уж извините, конечно…
Глеб Тарасович побагровел.
— Так! — сказал он, нервно поведя шеей. — Ну что ж… Значится — не судьба… И чем же я плох, любопытно бы узнать? Что я, урод или шваль какая? Вроде не старый… Чуть-чуть за сорок… И офицер… так сказать… Может, что у меня сын, вас не устраивает? Так вы ведь и сами, так сказать…
— Да всем вы хороши, Глеб Тарасович, и любая пойдет за вас с большим удовольствием и не в сыне вашем, конечно, дело, — вздохнула Динка. — Но ведь… любить надо… Глеб Тарасович…
— Да не буду я к тебе прямо сразу, понимаешь… Что ж я не соображаю, привыкнуть ведь надо. Да и слабенькая ты еще — любить-то.
Динка качала головой:
— Нет, нет, извините. Я ведь думала, что только в домработницы, думала, что горячая вода и все такое, а замуж я не хочу, и не в вас дело, просто не хочу я замуж, вот и все…
Глеб Тарасович задумался. Конечно, и домработница ему не помешала бы. Может это даже лучше, чем узами Гименея себя связывать из-за безвыходности положения.
— Нет, не получится! Я служу за границей, а туда можно проехать только будучи законной женой…
— А давайте так, — предложила Динка. — Я останусь с вашим сыном у вас, а вы езжайте себе спокойно. А как Леве в школу время придет идти, забирете его. И у меня как раз Саша подрастет, и я смогу подыскать себе другое жилье…
Глеб Тарасович опять задумался.
— Нет, с посторонней не могу сына оставить. Что люди скажут? Да к тому же квартира эта ведомственная. Ее надо сдавать… А вот есть еще один вариант. — Глеб Тарасович воздохнул. — Фиктивный брак, к примеру. Ты будешь работать у меня, а по документам — будто бы жена. Но это тольно чтоб за границу тебе попасть, и чтобы мне там квартиру дали, а то ведь я до сих пор живу в холостяцком общежитии…
Теперь настала динкина очередь задуматься. С одной стороны — фиктивный брак — это же здорово! Это значит, можно было бы и домой вернуться после развода, все-таки не в подоле принесла, как Нэлька Гилязова… Штамп в паспорте. Муж-офицер. «Пил, мама, гулял, ну как с таким жить?» С другой стороны… Динка все поглядывала на Глеба Тарасовича… Да нет, вроде, человек серьезный, всякие трали-вали ему, действительно, не к лицу… И положение у него в самом деле безвыходное — сына некуда девать…
— На полгода, — сказала Динка. — Я согласна на фиктивный брак, но на полгода. Лева как раз пойдет в школу, и я тогда сразу вернусь к своим родителям и оттуда вышлю бумаги на развод. ..
— Может, не захочешь еще разводиться? — ухмыльнулся Глеб Тарасович.
Конечно, он был уязвлен. Динка его понимала. Офицер советской армии! Служит за границей! Не урод, не шваль вообще-то! А какая-то финтиклюшка — бездомная, с ребенком на руках, сидит тут, понимаешь, и оговаривает условия развода.
— Нет, Глеб Тарасович, давайте серьезно, — строго сказала Динка. — Сегодня у нас шестое февраля? Вот шестого августа и состоится развод. Ну, первого сентября — в крайнем случае. А, может, вы и раньше подыщите себе настоящую жену? Может, и я вам помогу.- сосватаю…
— Нет, Дина, я советский офицер и, не дай бог, кто узнает про нашу фиктивность. Ты уж пообещай, что это останется между нами…
13.
В квартире Глеба Тарасовича был жуткий бардак. Разбросанные где попало вещи, пыль, неубранные постели с простынями цвета белой ночи…
Динка увидела, как взметнулась штора, и показались глаза. Злые-злые, как у пойманного волчонка. Динка положила Сашу на диван, подошла к окну, протянула руку для приветствия:
— Ну, здравствуй, Лева! А меня зовут Дина.
Волчонок выскочил, цапнул зубами динкину руку и мгновенно спрятался за своей шторой.
Так. Познакомились. Динка взглянула на руку — на большом пальце отпечатались два голубоватых следа. Вернулась к дивану и, разворачивая Сашеньку, сказала:
— А я не буду кусаться. Один кусался и у него хвост вырос. Зачем мне хвост? Некрасиво как-то с хвостом ходить… Кусаться-то конечно, интересно, Но чтоб из-за этого с хвостом ходить…Нет уж, извините!
— Нгу-у, нгу-у… — широко улыбаясь, отвечал Сашенька. Носочек с его ноги соскочил, и Динка все не могла поймать дрыгающуюся ножку, чтобы водрузить носок на место.
— Кто с хвостом? — поинтересовался Глеб Тарасович, внося в комнату разобранную сашину кроватку.
— Да это я Сашке, — ответила Динка, — дрыгает вон ногой, как корова хвостом, не поймать никак…
Сели пить чай с молоком и с сушками. Динка — в тренировочном трико с вытянутыми коленками, на руках у нее Саша, перевязанный крест-накрест старой шалью. Глеб Тарасович — в галифе и в каком-то драном свитере. Лева — бледный, худой, в кофтенке без пуговиц и почему-то в ушанке с кокардой….. Все это на фоне горы грязной посуды, картофельных очисток, облупившегося кафеля, потолка с разводами, и снующих туда-сюда тараканов. «Паша бы изобразил, — подумала Динка. — «Святое семейство. Портрет эпохи соцреализма». Но ничего, ничего, приведит она потихонечку все в порядок. Будет вам уют, Глеб Тарасович. Конечно, пятьдесят-то рублей в месяц за такие труды маловато будет. Хозяин явно пожадничал, ну да ладно. Главное вода есть горячая, и на продукты, он сказал, тратиться ей не придется… Что это!? Динка почувствовала во рту металлический привкус… Вытащила изо рта какой-то шуруп… На дне чашки — еще один. Не успела ничего сообразить, как Глеб Тарасович дал сыну подзатыльник. Слетела на пол ушанка. Лева и глазом не моргнул. Ни звука, ни слезинки…. Та же поза, тот же ненавидящий взгляд…
— Видала, что делает, гаденыш! — закричал Глеб Тарасович. — Ну-ка, извинись сейчас же! Повторяй за мной! Простите меня, Дина Руслановна, я больше не буду.
Лева вскочил, опрокинув табуретку, выбежал из кухни.
— Всю душу мне вымотал, — пожаловался Глеб Тарасович. — Теща-покойница избаловала его… Как же — сиротиночка… Ты с ним построже давай…
— Если уж вы решили доверить своего сына мне… – Динка старалась говорить спокойно, хотя внутри у нее все дрожало. — Если уж вы решили… то, пожалуйста, чтобы этого больше не повторялось… Не надо его обижать… Это мое требование.
— Вот как? — Глеб Тарасович приподнял брови. — Ну-ну… Посмотрим.
14.
Расписались на следующий день. На Глебе Тарасовиче — парадная форма, а на Динке, как на участнице художественной самодеятельности, черная юбка, белая блузка. Никаких фотографий и свадебных кортежий. Все правильно. Именно так, наверное, и совершаются фиктивные браки.
Глеб Тарасович сразу же уехал на место службы. А Динка с детьми осталась ждать, когда будут оформлены соответствующие документы.
15.
Иногда Динке казалось, что Лева не только физически отстал от сверстников, но и умственно тоже.
Он мог, например, часами мяукажъ. Без отдыха. Мог размазать по полу манную кашу. По только что вымытому полу только что сваренную кашу. Или, например, набрать в спичечный коробок тараканов и высыпать их в кипящий бульон… С Динкой он категорически не разговаривал.
Она же старалась разговаривать с ним как можно чаще.
— Я ничего не имею против кошек, — говорила она, выслушивая очередную кошачью серенаду, — но есть ведь и другие животные… Чем плохо быть собакой? Или жирафом, Кстати, ты не знаешь, какие звуки издает жираф? Как лошадь или как корова?
Лева молчал.
— Думаешь, ты первый придумал рисовать кашей? – спрашивала она, держа в руках тряпку и рассматривая испачканный пол, — А вот и нет! Наверняка кто-нибудь из художников-авангардистов использовал этот материал. Еще и продал, небось, за миллион долларов. Вообще-то неплохо у тебя получилось. Вот горы, вот облака, а вот это, кажется, пылесос. Или ракета, не пойму. Что это у тебя — пылесос по небу летит или ракета?
Лева молчал.
— Ты знаешь, во Франции едят лягушек, — сообщала она, вылавливая шумовкой вареных тараканов из кастрюли, — А во многих странах — устриц. Это такие улитки в ракушках. А в Китае – змей. Ужас, да? Может, и тараканами где-то питаются, я не знаю. Но мне даже пробовать не хочется. А вдруг они ядовитые? Они же ползают везде. В туалете, кстати, тоже. Как ты считаешь — может нам вылить этот бульон и сварить новый?
Лева молчал.
Да Динка и не рассчитывала, что он скоро заговорит. Она просила его о разных мелочах: подать бутылку с соской, выбросить в мусорное ведро ненужные бумажки, протереть пыль…
Иногда он слушался, но чаще всего игнорировал ее просьбы.
Тяжелым было другое. Динка боялась ласкать при нём сына. Было как то неудобно. Ее ребенок — такой счастливый, только и знает что улыбаться да купаться в материнской нежности. А если и всплакнет, так Динка его моментально успокоит — заворкует, зацелует, рассмешит. И он опять счастлив, и опять все у него, как должно быть — спокойно и надежно.
А Лева? Тоже ведь маленький, а сколько уже пережил. И что он должен чувствовать, никогда не знавший матери, потерявший недавно бабушку, с отцом увидившийся впервые за шесть лет (Тот еще, конечно, папаша!) А как не ласкать Сашеньку? Это так же невозможно, как не дышать…
И Динка мучилась. То отправляла Леву посмотреть — не пришла ли почта, то запиралась с сыном в ванной — купала его по три раза в день, то уходила с ним в другую комнату, включив Леве погромче телевизор. Но ведь по телевизору так редко показывают что-то интересное…
И Динка придумала. В доме был старенький проигрыватель. В «Культтоварах» она накупила детские пластинки, и как только Сашенька просыпался, ставила Леве сказку: «Старика-Хотабыча» или «Аленький цветочек» или «Бременских музыкантов».
А сама — во вторую комнату, общаться с сыном.
Лева слушал с удовольствием, иногда одно и то же по нескольку раз.
…С детьми на улице он не играл. Стоял в сторонке, с завистью поглядывая на их шумные игры, но почему-то не решаясь подойти. «Как чужой стоит, — удивлялась Динка, покачивая коляску, — будто только что переехал в этот дом…»
Разговорилась с соседями и узнала, что Левина бабка была старой и сварливой, пилила его по поводу и без повода, капала внуку — какой негодяй оказался отец. И жену-то в гроб загнал, и сына родного бросил, как щенка. Не разрешала Леве приводить домой друзей, и даже на улице запрещала общаться, ссылаясь на то, что все они заразные, а Лева — без прививок. Постоянно скандалила при внуке со всеми соседями. То ей казалось, что кто-то вытирает ноги о ее половичок, то, что музыку пора прекращать в восемь вечера… В общем, Динка поняла, что Леве и при бабушке жилось несладко.
Как-то под утро она проснулась от всхлипываний, доносящихся из левиной комнаты. Подошла к его дверям, прислушалась.
— Бабу-уля, бабу-уля… бабулечка-а мо-оя…
Господи, как защемило сердце.
Вошла в комнату:
— Ну что ты, Левушка, ну что ты, мой миленький?
Лева лежал на боку, крепко зажмурив глаза, на черных ресницах дрожали слезы…
Динка молча посидела рядом. Потом, когда он заснул, вышла, тихонько прикрыв за собой дверь…
16.
…Динка рассказывает сказку. Она делает вид, что рассказывает ее Саше. Но Саша давно заснул, а Лева сидит за столом, спиной к Динке, листает «веселые картинки», и Динка чувствует, что он внимательно слушает ее.
«Жила-была принцесса. У нее было сто служанок, сто нарядов, и целая конюшня лошадей. Принцесса была хорошенькой, милой, а на правой щеке у нее была маленькая родинка. В этой же стране жил-был молодой рыбак. Он очень любил море. У него были сильные руки, веселый характер, а глаза у него были зеленые, с золотым ободком вокруг зрачка. Однажды принцесса поскакала на лошади к морю. И увидела на берегу молодого рыбака. Он вытаскивал рыбу из сетей и был серьезно занят своей работой. Заслышав топот копыт, он обернулся, чтобы посмотреть, кто это там скачет на коне? И как только он поднял глаза, то сразу подумал, что в него ударила молнией. Хотя никакой грозы не было. А принцесса подумала, что это в нее ударила молнией. А на самом деле они просто встретились глазами и сразу же полюбили друг друга. Но принцесса хлеснула лошадь плеткой и умчалась во дворец. Потому что ей не разрешалось заводить знакомство с простыми людьми.
С тех пор каждую секунду принцесса думала о рыбаке и очень жалела, что он не королевских кровей.
Через год ее выдали замуж за соседнего принца. Это простые девушки — хотят выйдут замуж, хотят — нет. А принцессам надо продолжать династию. И она родила одного сына и двух дочек. Состарилась, и в конце концов, умерла. Но даже, когда умирала, она думала о рыбаке.
А молодой рыбак умер еще раньше. Он тоже постоянно думал о принцессе, и очень сожалел, что она не простая девушка. Во время шторма его лодка перевернулась, и он утонул.
Прошло много-много лет. В одной нищей семье родилась девочка.
На правой щеке у нее была маленькая родинка. Кормить ее было нечем и мать, чтобы ребенок не плакал от голода, отнесла ее к монастырским воротам. Там ее подобрали добрые монашки. Девушка подросла, и сама стала монашкой. Однажды она проезжала в монастырской карете по городской площади, на которой в это время выступали цыгане. Один
зеленоглазый, с золотым ободком вокруг зрачка, молодой цыган в красной рубашке бил в бубен и танцевал лучше всех — а народ бросал ему за это монеты в шапку.
Девушка-монашка услышала, как кто-то бьет в бубен и приоткрыла занавеску в окошке своей кареты. А цыган в эту секунду повернулся в ее сторону. И тут же замер, опустив бубен. Девушка тоже замерла, но карета продолжала двигаться, и девушка даже хотела крикнуть, чтобы остановили лошадей. Но вспомнив, что она монашка, и что ей нельзя ни в его влюбляться, она прикрыла занавеску.
У себя в келье девушка стояла на коленях и молилась, чтобы бог простил ее за то, что она не может забыть зеленоглазого цыгана. И до самой старости она просила у бога прощения за свою любовь.
А цыган не мог ни есть, ни спать. Он очень переживал, что эта девушка оказалась монашкой. Потом родители его женили, и у него родилось десять цыганят. И он дожил до старости. А когда стал умирать, его окружили дети, внуки, правнуки и другие родственники.
«Скажи нам твое последнее желание», — предложили они ему. Но старый цыган только грустно улыбнулся в ответ. Он знал, что его желание неисполнимо, потому что он больше всего на свете хотел еще раз увидеть ту молодую монашку… Прошло много, много лет.
В трамвай вошла девушка. Стройная, симпатичная, на правой щеке родинка. Села на свободное место у окна. А на следующей остановке в трамвай вошел юноша. Спортивный, загорелый, с сумкой через плечо, с зелеными веселыми глазами. А вокруг зрачка — золотой ободок… Осмотрелся по сторонам и сел на свободное место рядом с девушкой. И они взглянули друг на друга. И сразу же схватились за руки. Потому что очень испугались, что вдруг и на этот раз что-то разлучит их…
…Лева давно сидит, повернувшись к Динке лицом. И уже не скрывает, что слушает ее.
— А моя бабуля опять родится? — спрашивает он.
— Конечно, а разве ты не знал? — отвечает Динка, стараясь не выдать волнения.
Наконец-то! Наконец-то заговорил!
— А кем она будет?
— Она будет… артисткой. Будет выступать в цирке — танцевать на проволоке.
— Бабуля? — удивленно переспрашивает Лева.
— Конечно. Ведь она сначала будет маленькой, потом постарше, а потом выучится на артистку в цирковом училище.
— А я ее увижу?
— Все может быть. Поведешь, например, свою внучку в цирк и там встретишь ее. Подаришь ей букет роз… Ведь должно пройти много лет, — говорит Динка, как бы сожалея, что Леве так долго придется ждать.
Лева кивает. Он согласен ждать, сколько угодно. Пусть пройдет много лет, пусть он сам станет дедушкой. Но главное, он снова ее увидит, свою бабулю…
17.
Лед тронулся. Через несколько дней Лева уже улыбался на динкины шутки, а Динке очень пригодился опыт работы в детском саду. Она знала много песенок, сказок, игр, стишков. И сама сочиняла иногда. «Если мальчик плачет, — приговаривала она, якобы Сашеньке, а сама поглядывала на Левку. — Значит есть причина. Если слезы прячет, значит он мужчина! А ты, Сашка, не мужчина у нас! Какой же ты мужчина, ты плакса! И ползунки опять мокрые…» Левка посмеивался над неумехой Сашкой, а сам мотал на ус. И когда у него чего-то не получалось, с конструктором или с постройкой башни, он уже не психовал, ревя в голос, как бывало раньше, а старался выглядеть мужчиной или уж, если нет никаких сил сдержать досаду, прятался в прихожей: пережидал там вспышку своего раздражения минут пять и возвращался — более или менее спокойный.
Динка научила Леву склеивать башни и форты обыкновенных спичек, а из спичечных коробков делать мебель, обтягивая их цветной бумагой или лоскутками ткани. А из зернышек риса, покрашенных в разные цвета составлять мозаику. И научила складывать из бумаги лягушек, слонов и крокодилов… И никога не забывала похвалить:
«Мне бы такой диванчик! Ты напиши-ка внизу: сделано в СССР. Пусть знают наших!» «Я не умею, я только имя могу написать», — смущался Лева. «Отлично! Фирма «Лев» — вот это название! Но вообще-то, за эти полгода, пока я буду у вас, вполне можно одолеть и всю азбуку…. Письма мне будешь писать потом. Как ты на это смотришь? Лева смотрел на это положительно. «Буквы — это ерунда, — заявила Динка, — буквы мы выучим мимоходом. Сейчас нарисуем азбуку с картинками и через два дня ты будешь их знать с закрытыми глазами. Главное-другое. Главное
в грамматике — арифметика! Надо научиться складывать из букв слова — это значит читать, и разделять слова на буквы — это значит писать. С.А.Ш.А. «Зто я сказала?» «Саша?» «Ну все! Отлично! Поехали. Сначала я тебя научу складывать буквы, а потом ты будешь учить меня их складывать, а получится, что ты будешь учиться разделять. Л. Е. В. А. Что я сказала?»
Время от времени Динка, как бы между прочим, напоминала Леве, что она с ним всего на полгода, по просьбе его папы, и что рано или поздно придется расстаться. А попутно описывала неимоверные трудности военной работы. «Ну ни минутки свободного времени!». Стараясь оправдать в глазах мальчика шестилетнее отсутствие отца. «Мне уезжать, — думала Динка, — а мальчишке оставаться…» Поэтому нужно сделать все, чтобы после ее отъезда он, не дай бог, не заболел бы снова. В том, что Лева был болен, когда она с ним познакомилась, Динка не сомневалась. На
его глазах у бабули случился инфаркт, и на его же глазах закопали в землю. Никто не позаботился, не задумался даже, какого ему, шестилетнему — смотреть как единственного родного человека
заколачивают в гроб! И Глеб Тарасович, вероятно, не так себя повел. Должно быть комплексовал, чувствуя вину перед покойной тещей и брошеным сыном. А люди такого склада, как Глеб Тарасович, имеют обыкновение перекладывать свою вину на других. «Теща-покойница избаловала его», — вспомнилось Динке, и она решила обязательно серьезно поговорить с Глебом Тарасовичем. Объяснить, что было с мальчиком и как надо вести себя с ним, чтобы избежать невроза в дальнейшем.
Очень часто Динке хотелось прижать Девушку к себе, приласкать, поцеловать, пожалеть… Но она сдерживалась. Ровный, доброжелателъный тон, побольше юмора, поменьше нотаций, мягкая требовательность, ироничная снисходительность. Именно так Динка вела себя со своими воспитанниками. Нет, все-таки с ними она была ласковее. Там не нужно было опасаться — приручить, привязать к себе. У всех ее воспитанников были родители.
18.
…В середине марта Динку вызвали в военкомат и вручили
заграничный паспорт, билеты и еще какие-то бумаги. В паспорт
были вписаны дети: Лев Глебович Касаткин и Александр Маркович
Абашев.
…Динка написала родителям короткое, сдержанное письмо: «…Вышла замуж… Человек серьезный, вдовец, имеет сына Леву шести лет, офицер… Уж вы не сердитесь, что не заехали к вам, не успеваем, срочно выезжаем за границу…»
Бросила конверт в почтовый ящик и вдруг впервые почувствовала — а ведь она в самом деле едет за границу! На целых полгода! Пусть гувернанткой, пусть не к настоящему мужу, а к скучному хозяину Глебу Тарасовичу, но ведь за границу. Да ей, Динке, потрясающе повезло!
Часть третья.
1.
Добирались тяжело. Три пересадки, часовые ожидания на вокзале, сквозняки, грязь, толкотня. Постоянный страх за Сашеньку, да и за Леву тоже — не заболели бы. Хамство проводников, раздражение соседок по купе: «Ты бы еще на наших носах ползунки развесила…»
Когда, наконец, прибыли, Динка так намаялась, что от счастливого ожидания встречи с заграницей, почти ничего не осталось. Один процент любопытства на девяносто девять процентов усталости.
В вагон вбежал какой-то сержант: «Где жена Касаткина? Кто жена Касаткина? Что ж вы молчите?» А Динка и забыла совсем, что она жена Касаткина. Сержант схватил вещи, помог сойти на перрон. Динка заметила, что коляски для багажа раскиданы здесь по всему перрону и абсолютно бесплатные, загружайся и вези! Прошли через вокзал. Как много иностранцев сразу, и как нарядно они одеты, и какие богатые у них ларьки. Сели в УАЗик и поехали. Из автомобильного окна Динка увидела, что улицы чистые, дома и мосты очень красивые, а уж витрины! Потом потянулось шоссе: и слева, и справа ровная, обыкновенная земля — не очень интересно…
Приехали в военный городок. Ничего особенного. Плакаты на каждом шагу о славе Советской Армии. Люди в формах. Солдаты маршируют. Тетки советские. Уставились на Динку, как на неопознанный объект, и давай шептаться между собой…
Ну, и Глеб Тарасович, конечно. Взволнованный, праздничный!
Вот, квартиру получил к их приезду. Раньше ведь он жил в холостяцком общежитии, а теперь, ввиду женитьбы, дали двухкомнатную… И тахту купил, и кресло-кровать у неких Туманянов, и даже кроватку с веревочной сеткой сумел достать для Сашеньки…
Соскучился он по ним, оказывается. Что значит — соскучился? По кому соскучился? По сыну Леве — пожалуйста, пусть скучает, сколько хочет…
Нехорошо стало Динке, неспокойно… Встала у окна, спросила настороженно:
— А я где буду спать, Глеб Тарасович?
— Да найдем тебе место! — засмеялся хозяин и, обхватив ладонью динкину голову, по-отечески прижал к своей груди.
Динка высвободилась, взглянула исподлобья…
— Ну, в крайнем случае, принесу с работы пилу, да распилим
эту тахту! — продолжал веселиться Глеб Тарасович.
Динка устала, конечно, в дороге, но сейчас это нелегкое путешествие показалось ей увеселительной прогулкой… От другой, смертельной усталости стянуло кожу на голове, заныл живот, задрожали ноги…
Глеб Тарасович заметил, пробормотал что-то о раскладушке: «завтра — обязательно», перевел разговор на Леву: «Ну, как он, не бросал ей больше шурупов в чай?»
— Все нормально, — ровным голосом отвечала Динка, — спокойный мальчик, хороший, уже читать научился, все хорошо…
Но усталость не проходила. «Надо заняться делами, — подумала Динка, — я слишком измучена, чтобы осмыслить, обманули меня, или показалось? Может, это просто глупая шутка, и если сразу поставить Глеба Тарасовича на место, то он не позволит впредь себе подобных намеков?»
Вечером Динка постелила свою шубу на пол, между детскими кроватями, легла, не снимая халата, накрылась демисезонным пальто.
— Ну что ты выпендриваешься? — шептал Глеб Тарасович, стоя в трусах на пороге детской. — Что ты строишь из себя? Фу, как нехорошо ты со мной поступаешь!
Уходил. Опять приходил. Ругался свистящим шепотом.
— Я тебе, что, пацан? Я никому, понимаешь, не позволю себя за нос водить! Вокруг пальца, понимаешь!
От него пахло водкой.
Динка сначала молчала, съежившись. Потом заплакала.
— Чего ты ревешь, дура? Что я тебе сделал? Ведь ничего еще не сделал, а она ревет, как маленькая. Ну, что, понимаешь, за ребеночек такой, ревет и ревет.
Нагнулся, протянул руку к динкиной голове, погладить, может, ее захотел.
Динка вскочила.
— Уйдите! Идите спать! Иначе я не знаю что я сделаю…
— Все. Все. Ухожу. Только тихо. Все. Ушел…
Динка ворочалась, всхлипывала, вздыхала. Потом вдруг видит – в детской кроватке, свернувшись калачиком, лежит Марик.
— Как ты там уместился? – засмеялась Динка.
— Просто удачно скомпоновался.
— А где Саша?
— Пошел провожать свою девушку.
— Понятно.- Кивнула Динка. — Может, сходим в магазин, посмотрим, чего там продается заграничного.
И вот уже они в магазине. Очень много всего, и все очень красивое. Но что это? На кофтах пятна, не хватает пуговиц, расходятся швы. С париков клочьями вылезают волосы. Пряжа вся проедена молью, рассыпается на мелкие кусочки.
— Не расстраивайся, Абашеева, — успокаивал Марик. – Хочешь, распусти меня. На мне уже нет никаких узлов. Я даже от уз Гименея освободился. И потом, я очень теплый. Я тебе говорил, что я очень теплый или нет?
Вышла продавщица, с акцентом начала ругаться.
— Да мы тут иностранцы для вас, — с достоинством сказал Марик. — И юная леди хочет спать. Постель — юной леди!
Какие-то негры в бусах и перьях вынесли широкую кровать с балдахином. Красный бархат, розовый атлас, абрикосовый шелк. Принесли роскошный пенюар в целофановом пакете. И вот Динка в этом пенюаре лежит с Мариком под балдахином.
— Ключ бросите под крыльцо, мы ушли, — говорит продавщица.
Марик целует Динку в глаза, в шею…
— Но я не могу, — отстраняется Динка, — здесь витрины, а пенюар прозрачный, нас могут увидеть…
— Да это же заграница! — восклицает Марик. — Иностранцы ничего не поймут, у них все по-другому… Они подумают, что мы занимаемся национальной борьбой или пляшем фольклорные танцы. А, может, мы так разговариваем? Может у нас язык такой жеста, мимики и движений. Я тебе что-то, скажем, втолковываю, а ты, скажем, не совсем понимаешь.
— Марик, — смеется Динка. — Марик! Марик…
Но вдруг из-под прилавка выскакивают люди в форме, хватают Динку, засовывают в клетку. В клетке — страшное, жуткое чудовище. Мохнатое, клыкастое. Что-то розовокрасное, гладкое, омерзительное вылезает у него из шерсти. Чудовище надвигается на нее, рыча, рвет когтями
пенюар.
— Марик, помоги! Я не хочу! — мечется по клетке Динка…
И просыпается от собственного крика.
Уже утро…
2.
Динка, конечно, благодарна Глебу Тарасовичу, что он подобрал ее в телефонной будке и навещал в больнице, но считает, что они уже квиты. Почти месяц она сидела с Левой и даже доставила его до места службы Глеба Тарасовича. Она, конечно, сама виновата. Нельзя быть такой дурой, нельзя верить первому встречному, но ничего, впредь будет осмотрительнее. У нее последняя просьба. Пусть Глеб Тарасович достанет машину, чтобы ее с Сашенькой довезли до вокзала. А как только она прибудет на родину, то сразу же подаст на развод.
Глеб Тарасович просил прощения, клялся, что больше этого не повторится, что он просто проверял ее, Динку, что лучшую няню ему для сына не найти. Леву просто не узнать, поправился, повеселел, перевоспитался…
Динка оставалась непреклонной. Нет, Глеб Тарасович, нет. Если с машиной трудности, то ничего. Она и пешком дойдет…
Он, конечно, сожалеет, но так получается, что Динку теперь не выпустят обратно, не разрешат пересечь границу. Необходимо послать ее паспорт в центральный штаб, чтоб оформили визу. Если уж она категорически решила уехать, то он силом держать не будет. Пусть Дина отдаст ему паспорт, и он займется… И раскладушку, пока Дина еще здесь, он сегодня же принесет, и боже его упаси еще раз к ней наведаться.
— И сколько же времени займет оформление? — упавшим голосом спросила Динка.
— Недели две… Не меньше. Я сам тебя провожу и куплю билеты и вообще… Я постараюсь за это время, чтобы ты, понимаешь, не держала на меня зла…
«Две недели, — думает Динка, — две недели, две недели… Ну, две недели — как-нибудь»…
3.
На детской площадке Дина познакомилась с женами военнослужащих. И ее сразу же посвятили в неофициальную жизнь городка.
Динка узнала, что Ленка беременная с мужем-сверхсрочником занимаются контрабандой, ввозят советские деньги в обувных щетках и здесь меняют по фальшивым декларациям. Что Маруся-сволочь дерет три шкуры за пошив деръмовых платье. Что Климиха спит с замполитом, чтобы продвинуть мужа по службе. Что Люда, фифа бездетная, нос задирает, а у самой муж только что из психушки, избил до полусмерти солдата, и перепугавшись, вскрыл себе вены, за что и попал в психушку, а теперь вышел и ничего…
Пытались и Динку расспросить: «Как так, ребенку пять месяцев, а ведь Касаткин, кажется (пять плюс девять — четырнадцать), в январе того года никуда не выезжал?» «А чей тогда? «И как ее угораздило за дядьку выскочить, с такой фигурой могла б и за генерала». «С ребенком-то не просто найти себе, тут уж хватай, что плохо лежит, и радуйся, да?» «Плохо лежит, да хорошо, может, стоит, или как?» Тут все женщины прыскают в ладошки. «Ну, Туманянша, ну, ляпнет вечно, хоть стой, хоть падай».
И всех-то Динка разочаровала своей скрытностью. Некоторые даже обиделись на нее. Как будто пришли на индийский фильм, а «кина не будет».
…Глеб Тарасович целыми днями, а иногда и ночами пропадал на службе. Но на обеды являлся регулярно, хвалил динкину стряпню, утомлял ее разговорами о международном положении. Однажды подошел к сашиной кроватке, показал ему «козу». Сашеньке испугался, начал плакать. Глеб Тарасович обиделся и больше не подходил.
…Одиннадцать дней осталось, — считала Динка, — десять… девять…
Когда до динкиного отъезда осталась неделя, Глеб Тарасович вручил ей сверток.
— Что это? — удивилась Динка.
— А ты разверни, разверни… — загадочно улыбался Глеб Тарасович.
Динка развернула. Белая блузка с яркой вышивкой.
— Зачем это?
— Да ты примерь сначала, — радостно предложил Глеб Тарасович.
Динка торопливо, дрожащими руками завернула блузку обратно в бумагу.
— Не понравилось? — расстроился Глеб Тарасович.
— Перед отъездом я рассчитываю получить с вас двадцать пять рублей. Свою зарплату за две недели…
— Само собой, само собой, — забормотал Глеб Тарасович. — А этот подарочек, так сказать, премиальные…
— О премиях мы не договаривались! — почти что выкрикнула Динка.
— Не угодишь тебе, — укоризненно покачал головой Глеб Тарасович, но сверток забрал и куда-то унес.
…Заграницу Динка видела только в местном полковом магазине, куда один раз заглянула и больше не заходила, чтобы не расстраиваться… (Ей поменяли девяносто рублей при въезде, но она их не тратила, держала для покупки обратных билетов).
Ну, и по телевизору так же показывали заграницу. Зарядку, например, рекомендовали делать почему-то вечером. И настойчиво предлагали разводить поросят, соблазняя красивой жизнью. Этот рекламный ролик Лева выучил наизусть.
С Левой Динка ладила. Он уже довольно бегло читал. Научился убирать за собой постель. Помогал Динке нянчиться с Сашей и очень здорово рисовал: войну, инопланетян, котов, Динку, ворон, машины…
4.
Однажды Лева испортил журнал мод, вырезал оттуда какую-то картинку. А журнал чужой, соседки Люды, (той самой, муж которой резал себе вены.)
— Ты что, ненормальный?! — закричала Динка. — Ты понимаешь, что ты наделал?
Лева быстро-быстро заморгал. Никогда еще Динка не повышала на него голос. И главное — невыносимо трудно остановиться. Хочется орать и орать.
Динка бросилась в ванную, плеснула себе в лицо холодной водой.
«Это истерика, обыкновенная истерика. Не выдержали нервы. Взять себя в руки. На противного мальчишку кричать нельзя! С таким трудно добилась нормальных отношений! Неужели из-за дурацкого журнала все перечеркнуть?! »
Когда Динка вышла из ванной, Лева глядел на нее исподлобья, молчал. Ну, все! Опять, кажется, наступает период великого молчанья.
— Моя мама за такие штучки меня шлепала, — сказала Динка. — И правильно делала, между прочим.
— Пожалуйста… — протянул Лева. — Если тебе станет легче…
«Скажите, какие мы взрослые…» — мысленно усмехнулась Динка. И как камень с плеч — не замкнулся! Дерзко ответил, но ответил.
— Тяжелее… — ответила Динка. — Тьфу ты, как голова разболелась.
Лева встал, вышел на кухню, принес пакет с лекарствами. Стоит, мнется. — Давай я приклею эту картинку обратно…
— Не получится, — Динка махнула рукой, — обляпаем только всё.
Взяла журнал, набрала полную грудь воздуха — и к соседке, объясняться.
— Да оставь его у себя, — сказала Люда. — Что толку в этих журналах? Смотришь только да расстраиваешься.
5.
Лева завел себе дружков, и Дина разрешила ему гулять самостоятельно. Теперь у нее отпала необходимость торчать на детской площадке в компании любознательных кумушек.
Динке и у подъезда гулялосъ хорошо. Саша агукал в коляске, тряся погремушкой, а Динка вязала ему носочки из своей распущенной шапочки.
— Я машину купил! — молодой капитан с круглым, светящимся от радости лицом, сел на скамеечку рядом с Динкой. Меня Сережей зовут, и я купил сегодня машину!
— Сережа машину купил… — ласково сообщил он и Сашеньке.
— Нггу-у… — ответил Сашенька.
— Поздравляю. — Улыбнулась Динка.
— А вы собираетесь покупать машину?
Нет, Динка не собирается.
— Как же? — удивился Сережа. — Касаткин, вроде собирался. Неужели передумали?
Динка пожала плечами. Возможно… Но она не слышала, не знает…
Сережа начал рассказывать, какая у него замечательная машина, двадцать первая Волга, не новая, конечно, но в отличной сохранности, и какая у него невеста в Волгограде, оканчивает институт, и что теперь, когда у него есть машина, самое время жениться, и завести вот такого спиногрыза…
— Можно его на руки взять? — попросил Сережа.
Динка разрешила.
Сережа начал подкидывать Сашеньку вверх, хохоча. И Сашенька заливался, жмурясь от солнца. И у Динки, само собой, улыбка до ушей.
Вот за этим ликованием и застал их Глеб Тарасович, выйдя из подъезда. Хмуро взглянул, протянул Динке ключи от квартиры, процедил сквозь зубы:
— Там у тебя сковородка с утра не мыта…
«Да, да», — закивала Динка. Она знает, она специально отмокать оставила. Но она вымоет. Вот погуляет немножко с Сашей и побежит быстрей мыть сковородку…
И чего это Динка так испугалась? Мало ли с кем она хохочет. Глебу-то Тарасовичу что за дело?
Сережа посадил Сашеньку обратно в коляску и ушел.
Промаршировали мимо солдаты. Спели нестройными голосами: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди…»
Пройдут, конечно. Все пройдет.
И встретится еще Динке человек, которого она полюбит. Не может быть, чтобы не встретился. И Динка расскажет ему про Феликса и тетю Паню, про врача Валерия Христофоровича и хозяина Глеба Тарасовича. Пожалуется; как тяжело жилось в бараке, как умирала в больнице, как тосковала в военном городке…
Любимый человек выслушает ее и вздохнет сочувственно: «Много же тебе пришлось пережить, Абашева! Прямо, как гадкому утенку, Алексею Пешкову и Дюймовочке, вместе взятым».
«…И будет дождь стучать по крыше. Ватага радостных мальчишек по теплым лужам, босиком с веселым гиканьем промчится.
Наступят сумерки потом, и все вокруг преобразится. В травинке
каждой — тайный смысл, как будто дождь реальность смыл, наполнив тихим волшебством тропинку, что к кустам прижалась… И пожелтевший старый дом к себе преодолеет жалость. И занавесками вздохнет, вдыхая сладкий горький мед полыни мокрой… Золотых шаров услышит звон усталый… И вспомнит — двое молодых гостей на новоселье звали…»
За ужином Глеб Тарасович сказал:
— Здесь все на виду! Как в деревне. Я не желаю, понимаешь, чтоб на меня показывали пальцем… Если уж приехала, будь добра, веди себя прилично.
— А я себя прилично веду, — тихо ответила Динка. – Как там, кстати, дела с моими документами? Ведь послезавтра уже заканчивается двухнедельный срок. И вообще, вы меня обманули, когда жаловались на свое безвыходное положение. Вон сколько здесь безработных женщин. Любая с радостью согласилась бы сидеть с Левой.
— Хватит! – закричал Глеб Тарасович. – Хватит, понимаешь, строить из себя. Ребеночка без мужа родила? Родила. На виду у всех кокетничаешь со всякими? Кокетничаешь. И прекратить, понимаешь, эти разговоры об отъезде! Обещала сидеть с Левой до первого сентября? Будь миленькой, выполняй!
— Я ведь и без паспорта убегу. – Прошептала Динка, побледнев.
Глеб Тарасович ничего не ответил. Сообщил только, что у него сегодня ночное дежурство. И ушел, заперев за собой дверь на ключ.
Так. Где он может прятать ее паспорт? Динка все переворошила в шкафу. Брезгливо морщась, залезала в карманы парадного костюма и штатских брюк, даже в сапоги заглянула. Каждый сантиметр обследовала. И все-таки нашла. Под матрацем тахты. Никакой визы в нем, разумеется, не появилось. Ну, что ж, придется действовать самой. Завтра же она поедет с Сашенькой и вещами к главному генералу и потребует, чтобы ее выпустили. Не может быть, чтобы не разрешили выезд.
И Динка принялась упаковывать вещи.
Было далеко за полночь, когда она заснула.
…Глеб Тарасович поднял ее, спящую, на руки и понес. Динка не кричала. Боялась напугать детей. Просто тихо плакала, умоляя: «Вы не посмеете. Ну, не надо… Ну, пожалуйста»…
Он был пьяным. Тыкался слюнявым ртом в ее сжатые губы, мычал.
Изо всех сил сжимая ноги в коленях, обеими руками вцепившись в резинку трусов, Динка извивалась, пытаясь освободится от навалившегося на нее тела. Глеб Тарасович разжал динкины ноги, просунув между ними свою коленку. Оттянул ее трикотажные трусики в самом низу. И было уже бессмысленно держать их за резинку, но Динка все не разжимала пальцев и продолжала умолять: «Не надо! Я не хочу! Не хочу! Не хочу! »
Потом он откинулся на спину и захрапел.
Динка встала, пошатываясь, добрела до ванной комнаты. И долго стояла под душем, зажав ладонью рот, чтобы не разбудить своим воем детей.
6.
Утром она не вышла из детской, пока не услышала, что он ушел. Опять запер их на ключ.
Динка бродила сомнамбулой по квартире. Автоматически что-то варила, кормила детей.
Теперь ей казалось, что она слишком быстро сдалась, что почти не сопротивлялась, что можно было кусаться, царапаться, пинаться. Пусть бы он лучше избил ее.
А можно было обхитрить… Изобразить, например, сердечный приступ. «Врача! Врача, Глеб Тарасович! У меня… сердце… больное! Вызовите скорую. Я… умираю». Сначала шепотом, потом с нарастающей силой и уже громко, громко. Пусть бы и дети проснулись. И очень было бы кстати. Когда сердечный приступ, разве до детей?
Или сделала бы вид, что согласна, но очень хочется в туалет, терпеть нет никакой мочи! А самой запереться и сидеть там до утра.
А лучше не в туалет убежать, а на кухню. Схватить нож, и этак развязно, с усмешкой, с растяжкой, чтоб каждое слово, как плевок: «Ты плохо мине знаешь, сука… Да тебя мои кореша из-под земли достанут, фраер дешевый!»
Нижняя губа у Динки выпячена, глаза сверкают, полусогнутые руки перед грудью, кулаки сжаты. Динка представляет, как она могла бы стоять этой ночью на кухне.
— Ты чего? — недоуменно спрашивает Лева. — Кого это ты пугаешь?
«Из-за него, — думает Динка, с неприязнью глядя на мальчика, — если бы не он, она бы вопила на весь дом… Ну, разбудила бы Сашеньку, он бы тоже начал реветь»…
И ее бы не посмели… Но она не кричала именно из-за Левы, потому что он уже большой, все бы понял, и Динка пожалела его…
«Из-за родителей, — думает Динка. — Если бы они не вспоминали без конца Нэльку Гилязову, если бы они не были такими непримиримыми ханжами, она давным-давно вернулась бы домой, может, и не уезжала бы никуда»…
«Из-за Родины-уродины, — думает Динка. — Если бы там все жили, как во всем мире живут, да плевала бы она на эту заграницу. Расписалась бы, да и поехала домой. Прямо с Левой, а что. Написала бы письмо: «Вы служите спокойно, а к первому сентябрю приезжайте за сыном, я с ним пока побуду…»
«…Сама во всем виновата, — думала Динка, — польстилась на горячую воду, на штамп о бракосочетании, на паршивую заграницу! Да как она не сообразила тогда, что не предлагают идти замуж просто так, поражаясь, якобы, аккуратности в квартире, самостоятельности характера. Дура! Идиотка легкомысленная»!
…Кого только не винила Динка в своей беде, одного только Марика не вспоминала. Да и какие обвинения она могла предъявить ему? Что если бы не он, не было бы Саши? Но этого даже представить невозможно! Как так — не было бы Сашеньки?
Динка утыкается носом в его шейку, и слезы снова душат ее: «Сашенька, сыночек, маленький, хороший… Какая же слабая, какая глупая, какая дурная мать досталась тебе…»
7.
Ночью у Левы поднялась температура. А она взаперти. Хозяин на обед не заходил и вечером не вернулся.
Динка дала Леве аспирин, напоила горячим молоком… Стонет Лева, мечется в постели, бредит, просыпается: «Я боюсь… спать… Мне ногу фашисты пилой… пилят».
Завернула Динка его в одеяло, сидит, качает, как маленького, поет ему колыбельную песню: «Приходили заиньки, спрашивали заиньки. Спит ли ваш мальчишечка, спит ли шалунишечка? Уходите, заиньки, не мешайте баиньки. Спит уж наш мальчишечка, спит наш шалунишечка. Приходили лисоньки, спрашивали лисоньки»…
…Кисоньки приходили, кролики, мишеньки, ежики… «Уходите ужики, не мешайте баиньки, спит уж наш мальчишечка, спит наш шалунишечка. Приходили…» Кто еще? Кажется, всех Динка перебрала.
— Левушки, мам… — подсказывает Лева.
Что он сказал?! Как он ее назвал?!
— Ты забыла про левушек, мама…
«Не надо… — хочет сказать Динка, — Ну зачем?! Ведь мне уезжать, ведь мне бросать тебя…»
— Приходили левушки…
Нет, она не может больше петь.
— Ну, мам, ну не плачь, мама. — Лева гладит горячей ладошкой динкины волосы, вытирает ее слезы. — Ну не плачь, пожалуйста, мама…
Лева заснул… Динка, пошатываясь, прошла на кухню, выпила воды,
оставила на столе записку «Лева заболел. Вызовите врача».
Утром записки уже не было, а ключ торчал в замочной скважине.
Врач заподозрила у Левы пневмонию, предложила госпитализировать…
— Нет! — закричал Лева и начал плакать. — Не хочу в больницу, не поеду! Нет! Нет!
— Не отдам я тебя , успокойся. — Динка обняла Левушку, отнесла на руках в детскую.
— Чего это он так бурно реагирует? — удивилась врачиха.
Бабушка недавно умерла в больнице, видимо, в одно увязалось: больница — смерть.
— Сможешь сама уколы делать? — вздохнула врачиха.
Динка кивнула. На уроках гражданской обороны их учили. Правда, тренировалась она только на подушке.
Врачиха расписала курс лечения, оставила шприц, лекарства и ушла, пообещав наведываться.
В обед постучался хозяин. Голос виноватый, заискивающий:
— Это я, Дина, чего это ты вздумала запираться? Никогда, вроде, раньше не запиралась…
— Я не открою, — прерывисто вздохнув, ответила Динка. — Мне надо лечить Леву, а если… в общем… Я не смогу делать уколы, если вы будете приходить… У меня уже сейчас руки трясутся…
— А куда же мне, Диночка?
— Не знаю… Идите в свое холостяцкое общежитие, где раньше жили.
— Да ты что, Дина? Люди кругом… Что они, понимаешь, подумают… — залепетал было Глеб Тарасович, но неожиданно согласился. — Ладно, не буду. Тебе решать, ты уже постарайся, вылечи Леву. А потом посидим-поговорим по душам… Кхм… Я ведь пьяным был тогда, Дина… .
Динка зажала ладонями уши, выбежала из прихожей…
— Ма, кто там? — позвал Лева. — Это из больницы?
— Нет, нет, не бойся… — устало ответила Динка. — Зачем нам больница? Мы и дома отлично вылечимся.
8.
Весь городок гудит. Представление. Шоу. Гвоздь программы… Вот радость-то, скучающим от безделья, клушкам!
Когда Динка появляется на складе, все сразу замолкают. Значит, только что говорили о ней. Динка, закусив губу, встает в очередь и слышит, как какая-то мамаша, которую Динка вообще впервые видит, говорит своему ребенку, как бы продолжая сказку: «Попросилась лиса к зайцу переночевать, да его и выгнала». И все в очереди переглядываются, и все поглядывают на Динку. Кто насмешливо, кто с неприязнью, кто с недоумением…
«Плевать! — думает Динка, — Плевать на всех! Да — она такая! » «…Идет зайчик и плачет». Пусть плачет! Столько, сколько Динка плакала — никто еще не плакал. Да она из-за этого зайчика всех мужчин теперь ненавидит. Даже о любимом своем старается не вспоминать. Хорошо еще, плохо помнит, каким он был тогда, на ней… Никогда теперь Динке никого не полюбить! Потому что противно, противно, противно!
«В тихом омуте черти водятся», — шепчет кто-то вслед. Кажется, Климиха. Та самая, про которую поговаривали, что она спит с замполитом…
9.
— Дина, открой, это я, Люда.
Люда — единственная, кто не осуждает и ни о чем не расспрашивает. У нее у самой не очень счастливо сложилась супружеская жизнь. Динка слышит иногда через стенку вопли ее угрюмого мужа — капитана Сушко и людин плач: «Андрюша, Андрюшенъка, ну зачем ты, ну пожалей ты меня…» Своих детей у Люды нет, и поэтому, наверно, она очень привязалась к динкиным. Дня не проходит, чтобы не зашла с ними поиграть. И Левка к ней не равнодушен. «Мам, как ты считаешь, может, мне на тете Люде жениться, когда я вырасту?» И Сашка начинает вовсю гулить, трепыхаться, весь светится от радости, стоит Люде к нему подойти.
И динкины стихи Люде нравятся. Некоторые даже к себе в тетрадку переписала.
«Кружит надо мной одиночество. Мой милый, вернешься ли ты? Дни, словно птицы проносятся в сумерки без высоты. Кружит одиночество вороном над снежной пустыней моей. Когда мы увидимся, скоро ли? Ночи — все холодней. От каждого стука вздрагиваю, выскакиваю на крыльцо… Всю ночь в одиночестве вглядываюсь. Забыла твое лицо!» «Кто-то живет в колодце. Кто-то в колодце живет. Если кричать — отзовется. Если молчать — позовет. Это я помню с детства. Он там
живет — в воде. Крикнешь ему: — Ну, где ты? Он отвечает: — Нигде».
Заметив, как тяжело Динке появляться среди людей, Люда взялась отоваривать ее талоны.
— Вот молоко. Яйца, масло, картошка. — Люда выкладывает из сумки продукты. — А на мясо ты мне талонов не дала…
— На мясо талоны кончились. Спасибо, Люда.
— И еще кое-что… — загадочно улыбаясь, Люда вытаскивает из кармана плаща конверт. — Я заходила сейчас на почту. Давай пляши! Тебе письмо.
«Дорогая доча! (Доча! Мама звала ее дочей!) Поздравляю тебя, моя родная, очень рада за тебя, и все тебе желают счастья. Что я могу пожелать? Я была уверена, что у тебя все будет прекрасно. Будь терпеливой, нежной, мудрой. Ты еще такая молодая, доча, тебе надо учиться, поэтому если сможешь, с ребеночком не торопись. (Если бы мама знала — какой у нее внук!) У меня все хорошо. В августе собираемся с Юрием Ивановичем на курорт. (С кем?!) Видимо, придется зарегистрироваться, иначе поселят в разных номерах. У отца тоже все хорошо. Скоро жена родит ему маленького, так что у тебя, наконец, появится брат или сестра. (Что?!) Написал ли он тебе? Я ему передала твой адрес. На всякий случай привет и поздравления и от него. Он очень обрадовался, когда узнал, что ты вышла замуж за офицера, и что ты едешь за границу. Это, конечно, большая удача. Он тоже был уверен, что ты не пропадешь…»
Дальше мама писала, что квартиру они разменяли и очень удачно: на двух и однокомнатную, конечно, с доплатой. О Лариске написала, что она тоже собирается замуж, но пока не знает — за кого.
Динка отложила письмо. Ее родители в разводе?! И у каждого своя жизнь? Да нет, не может быть!..
Ну почему не может быть? Никогда не было у них любви, даже привязанности не было. Они были привязаны друг к другу Динкой, как коза привязана к дереву веревкой.
Мама рассказывала Динке, что вышла замуж только потому, что все выходят. По тем же соображениям женился отец. И родилась Динка, чтобы все было, как у людей. И не разводились они так долго, потому что у ребенка должны быть и мать, и отец. Чтоб не хуже, чем у людей. Мама часто была раздраженной, как, наверно, всякая женщина, лишенная ласки. И легче всего ей было срываться на Динке. И то сказать — сложно козе любить веревку. А отец к Динке вообще был равнодушен. Когда-то смертельно обидевшись, что она — не мальчик, он как бы оставался верен этой обиде. И все ждал от Динки каких-нибудь пакостей. Вероятно, чтобы его обида приобрела справедливый характер.
Динкин дом был плохим. В нем отсутствовало главное — любовь. Но как она соскучилась по этому дому! Как она, оказывается, любит его! А теперь его нет…
10.
Медсестра Галя любит поговорить. Приходит, якобы, контролировать, как Дина справляется с Левиной болезнью, но это только повод. Главная задача — вытянуть из Дины признание — за что та выгнала мужа?
— Глеб-то ведь любит тебя! — горячо заверяет Галя. — Неужели до сих пор не поняла?
— Поняла, поняла, — бормочет Динка, кутаясь в шаль. От этих разговоров ее начинает знобить.
— Вчера вот, выпили они с моим Ваней, Глеб и разоткровенничался. Как увидел, говорит, ее почти что мертвую, так что-то во мне затикало, странное, — говорит, — незнакомое, как в старинных часах, если их хорошенько тряхнуть. Кровь хотел отдать! Богу, говорит, молился, чтобы выжила. А ведь он коммунист — Глеб-то. Видал что делается? Он же спас тебя, Дина!
— Врачи меня спасли. — Угрюмо отвечает Динка. Ей хочется расплакаться,
раскричаться: «Хватит вам о любви! Не смейте говорить о любви! «Вот
Динка, действительно любила! И была бы сейчас с любимым. Но чтобы он
не мучался, чтобы жил, как живется, не разрушая ничего ни в себе, ни в
других, она, Динка, сжала всю свою любовь в кулак и ушла…
«Да что он может знать о любви, этот Глеб Тарасович? Будь он проклят со своей любовью»! — хочется крикнуть Динке, но она молчит, добавляя себе кипятка в чай, может, от горячего хоть немного согреется…
— Он ведь в столовках питается, это ж стыд-срам для жены! — Продолжает укорять Галя. — Мы спрашиваем: за что хоть выгнала-то тебя? Пьяный, говорит, пришел… Да разве за это выгоняют?
— Извините. — Дина встает. — Кажется, Сашенька плачет…
— Глеб говорит: «Я б и ребенка ейного на свою фамилию перевел»… — Все не угомонится Галя, следуя за Динкой по пятам.
— Может, разрешить Леве прогулки, почти месяц уже без улицы? Или еще рано? — спрашивает Дина.
— Пусть пока дома побудет… А Глеб-то ведь…
— Ну, спасибо вам… Вы уже меня извините, гора ползунков накопилась… И обед не готов…
Динка все наступает, выпроваживая медсестру, а та все топчется, недовольная. Опять ничего не удалось выпытать. Но Динке уже не вытерпеть больше ни одной Галиной фразы. Динку трясет, мутит. Все-все! Хватит об этом. «До свидания, приходите еще…»
— Глеб-то ведь уезжает, — сообщает медсестра перед самой дверью, — на учебу его направляют, в Союз… Хочет придти забрать кое-какие вещи…
— Так что же вы раньше молчали? Когда уезжает? На сколько?
— Да месяца на два, на три. И, вроде, завтра уже…
— А мы как? Мне, значит, тоже разрешат уехать домой? — С надеждой спрашивает Динка.
— Нет, жены обычно остаются здесь. Им выплачивают мужнину зарплату, ну и талоны, самой собой, выдаются на продукты, как раньше…
Динка кивает. Ну ладно… Все равно она уедет… Главное, что хозяина здесь не будет, никто не сможет ей помешать…
— Пусть приходит за вещами, — говори Дина, — часов в семь, ключ пусть возьмет у Люды и ей же потом оставит…
— А ты с детьми куда?
Динка пожимает плечами:
— Погуляем где-нибудь…
— Да чего же ты злопамятная, — качает головой Галя, — уж перед отъездом могли б и помириться…
— Помиримся потом…, — обещает Динка. — Когда он вернется.
Черта с два он найдет ее, когда вернется! И Леву Динка возьмет с собой. Зачем Глебу Тарасовичу сын? За шесть лет ни разу не навещал его, это о чем-то говорит? А Динку вон Лева мамой называет, значит, так оно и есть!
11.
Люда все расписала: где в столице выставочный зал, куда надо влезть, чтобы увидеть панораму всего города, на чем ехать, чтобы попасть в магазин русских книг, и как добраться до главного штаба. Написала и адрес своей приятельницы — вольнонаемной, чтобы Динка могла у нее переночевать, если для решения проблемы не хватит одного дня.
Как это не хватит? Нет, Динка обязательно вернется сегодня же! И разговоров быть не может.
А вдруг начальника штаба не окажется на месте, зачем же Динке тратиться на электричку еще раз? А за детей пусть Динка не волнуется. Люда справится. Пусть едет спокойно и добивается визы.
…Начальник штаба оказался на месте, но это все равно не решило динкину проблему.
— Только в отпуск и только раз в году!
— Но почему? Я хочу уехать домой. Почему нельзя?
— А потому что сплошные спекуляции, девушка. Туда — ковры, уцененные туфли, дубленки, обратно — дрели, телевизоры, пылесосы…
— Но я не собираюсь возвращаться назад!
— Откуда я знаю… Если каждый будет ездить, когда ему вздумается, вы понимаете, что начнется?
— Но я с мужем решила развестись!
— В отпуске разводитесь. Все!
— А как мне попасть на прием к главнокомандующему?
— Ну, девушка! У генерала и без вас полно дел. Тем более
он в отъезде, вернется недели через три…
Динка вышла из штаба очень расстроенная. Да что это такое?! Одних за границу не выпускают, других обратно… Теперь придется ждать генерала. И неизвестно — захочет ли он с ней говорить? Хорошо еще — хозяин далеко. Не надо теперь прислушиваться к шагам в подъезде… Не надо озираться на улице — вдруг встретится и скажет: «Поговорить надо…» О чем говорить, когда от одного упоминания о нем Динку начинает трясти.
Динка бродит по городу. Заглядывает в магазинчики, сидит на скамеечке у фонтана.
Ну, вот она — заграница! Ну и что? Вещи красивые? Так у Динки денег нет. А если б и были? Ну, купила бы себе чего-нибудь. Ну и что? И для чего вообще одеваться красиво? Чтоб мужчины обращали внимание? Да пошли они к черту!
Город красивый — ничего не скажешь. Но теперь, сколько бы лет не прошло, как услышит Динка про эту страну, в программе «Время», например, так сразу же почувствует липкие губы, шарящие руки, запах перегара… Все! Не надо сейчас об этом вспоминать. Лучше пойти поискать магазин русских книг. Купить что-нибудь хорошее, сесть в электричку, приехать, уложить детей спать, а самой — с книжкой на кухню. Зачитаться, забыться, отключиться… Но в книжках, наверное, опять об этом. Все литература об этом, весь мир помешан на этом…
А эти босоножки Динка все-таки должна купить! Тем более, где она еще найдет такие красивые и такие недорогие? А старые, тяжелые туфли можно хоть сейчас выбросить в урну.
Динка так и сделала. Но потом, когда добрела до книжного, очень пожалела, что потратилась. В книжном у Динки разбежались глаза, и затряслись руки…. Чего там только не было! Хорошо, что деньги, предназначенные на билеты, оставила в квартире, иначе трудно было бы удержаться, чтобы не спустить все.
Динка купила Булгакова! Бабеля! Маркеса! Лорку!
И сидела на вокзале в ожидании электрички, поглаживая корешки, вдыхая запах типографской краски, раскрывая то одну, то другую книжку, выбирая — какую из них начать читать первой.
— Какая, думаю, иностраночка! А потом гляжу, батюшки! Книжка-то на русском языке! Значит, наша девушка? Давайте познакомимся?
Невысокий паренек, с усиками, присел рядом с Динкой.
— Меня Володя зовут, мы тут с группой из Баку, а тебя как?
Зря Динка кофточку не захватила, прохладно что-то… Или
это опять характерный озноб?
— Ну, чего вы, в самом деле, волком смотрите? Соотечественница же, землячка! Такая встреча, ну! Вы замужем? Я, например, нет…
Динка прищурилась и, тоном, не допускающим возражения, произнесла бессмысленный набор иностранных слов:
— Раз, два, три… Разводить поросят выгодно. Где мне найти, я не понимаю, мне нужно, это не мой размер, сколько стоит, до свидания!
Молодой человек растерялся, поднялся со скамейки:
— Пардон, ошибочка вышла. Но книжечка-то на русском, значит,
понимаете маленько по-нашему, а?
— Разводить поросят выгодно! — презрительно повторила
Динка и отвернулась.
12.
В электричке тихо, сонно. Пассажиры шуршат газетами, курят, выдвигая пепельницы из подлокотников. Проходят контролеры, щелкая специальными щипчиками-дыроколами… Ехать Динке два часа. Приедет, а мальчишки уже спят. Динка попьет чаю с Лидой, примет душ и тоже завалится на боковую. Какие книжки? Как ноги болят с непривычки — полгорода пешком исходила… А предыдущую ночь вообще глаз не сомкнула, все искала убедительные слова, чтобы добиться визы… Добилась — нечего сказать… Ну ладно, ничего, вот приедет генерал, он и рассудит. Динка пригрозит ему, что ползком перейдет границу, не бывало еще такого, чтоб обратно не впускали…
Динку разбудила какая-то женщина — похлопала по плечу, сказала что-то ласковое на своем языке…
Десять часов! Час назад надо было выходить! Как теперь обратно добираться?
На незнакомой станции, в зале ожидания — ни души.
Динка походила, изучила расписание: первая электричка в обратную сторону в пять утра. Делать нечего, придется ждать… Интересно, не выгонят ее, если она приляжет на скамейке?
Только прикрыла глаза — опять какой-то молодой человек и опять с разговорами… Да что им всем надо от нее? Динка вскочила. «Извините, не понимаю. Русская».
— О, русская! — улыбнулся молодой человек. — Что ты здесь? Почему?
«Может, он какой-нибудь местный дружинник», — подумала Динка и начала объяснять. Показала билет на электричку, показала, как заснула нечаянно и проспала свою станцию. Раскрыла пустой кошелек, махнула рукой на расписание — нет уже электричек, даже зайцем не доехать. Куда же ей теперь деваться?
Молодой человек внимательно осмотрел билет, кивнул, сделал жест рукой — пошли!
Куда это пошли то, еще чего?
Показал, как крутит баранку… Да, Динка понимает, у него здесь машина. Да, понятно, он может отвезти ее домой.
Динка ткнула пальцем себя в грудь. «Меня — домой? Сейчас»?
— Да, да, — улыбнулся молодой человек. — Я и ты — мой автомобиль, и ты
сейчас домой.
Динка задумалась. Сесть к незнакомому парню в машину, на ночь глядя? Вроде доброжелательный… Все они доброжелательные — до поры, до времени.
Молодой человек ждал.
А зачем ему это? Зачем везти незнакомую девушку в черту на кулички? Денег у нее нет — он видел ее пустой кошелек…
Нет, она не поедет… Лучше штраф завтра заплатит. Сходит домой за деньгами, потом на станцию, да и заплатит по квитанции. А может, и не будет с утра контролеров?
Динка покачала головой, виновато улыбнулась.
— Спасибо, но нет. Я утром. На поезде.
Молодой человек очень удивился, но попрощался и ушел.
Зря, наверное, Динка не поехала…
Мелькнула мысль — догнать? И что сказать? Что подумала и согласилась? А почему сразу не согласилась?
«Дура»! — обозвала себя Динка и опять прилегла на скамейку.
Но молодой человек почему-то вернулся. Подошел к телефону-автомату, с кем-то начал разговаривать. Потом подозвал Динку:
— Русский, русская, иди! Здесь — товарищ… Разговаривает по-русски.
Давай!
Динка подошла, взяла трубку:
— Алло?
— Алло! Я — Ева, здравствуйте, я друг Петера. Как вас зовут?
— Здравствуйте, меня зовут Дина.
— Петер сказал, что вы боитесь с ним ехать. Не надо бояться, Дина. Петер — отличный парень.
— Да?
— Это правда. Но знаете что? Может быть, вы приедете сюда? Я хочу говорить по-русски. Это так редко приходится. Я буду счастлива, да! Нет, правда, не надо сегодня ехать далеко. Петер устал. Ему, наверное, трудно так далеко… Но как ты скажешь.
— А куда вы меня приглашаете, Ева?
— Это дом, это близко, пятнадцать минут на машине. Здесь музыка и много вкусного. Я и мой муж ждем Петера, он уехал встречать одну девушку, но она не приехала. Но не это главное. Приезжай, Дина!
— Да? И я смогу переночевать у вас?
— Конечно. Очень большой дом. Ты решила?
— Хорошо…
— Дай трубку Петеру, пожалуйста, и мы ждем вас с нетерпением, да?
Петер слушал, что ему говорит Ева, и Динке показалось, что на его лице мелькнуло удивление… (Ну вот, навязалась на его голову…) Но нет, улыбнулся, что-то ответил, повесил трубку и сказал:
— Хорошо! Гости — хорошо!
В автомобиле он включил радио, показал, что нужно пристегнуться ремнем.
Динка пристегнулась, откинулась на сидении, закрыла глаза. (Как хорошо, что не надо разговаривать). Плыть бы и плыть так на большой скорости, по безлюдному шоссе, в этом удобном кресле, с этой прекрасной музыкой, рядом с этим странным молодым человеком. Динка взглянула на него мельком — симпатичный… Взглянула еще раз, внимательнее — очень симпатичный!
… На Еве была шелковая блузка и черные атласные брючки, и
вся она очень милая, женственная — с короткой стрижкой, с темными блестящими глазами. Ее муж Ференц — большой, толстый, в очках, тоже очень приветливый. «Он врач и ни бум-бум по-русски, но Петер немного знает, только стесняется, да, Петер? Нет, правда, он был лучший по русскому языку, но немного забыл. Но вспомнит, да, Дина?»
Сама Ева — инженер, окончила институт в Москве. У них есть дочка, они живут недалеко отсюда. «А Петер — музыкант, композитор, играет в известном ансамбле. Его девушка не приехала, но Петер даже рад, у них, как это сказать по-русски? «Сложненные» отношения… А это — дом Петера и есть сад, родители подарили, они купили себе другой дом, очень дорогой — далеко. У Петера и с родителями «сложненные» отношения.
«Да что это за Петер такой, со всеми у него «сложненные отношения»? — подумала Динка.
«Вот это рыба маринованная, это салат, это пироги. Это, я не знаю, как это по-русски, но все равно очень вкусное, попробуй, Дина… Петер хочет узнать о тебе побольше, он спрашивает… Но Ференц не дает ему поспрашивать. Ференц предлагеет выпить за тебя. Я тоже предлагаю… Они говорят, что очень рады… Ференц предлагает за твои синие глаза, он говорит, что ты протыкаешь взглядом… Нет, неправильный перевод, правильно — пронизаешъ… Но Петер предлагает за дружбу… Нет, это легкое вино, от него не будет пьянства, очень вкусное… Нет, не день рождения, просто давно не виделись, мы одноклассники… О, нам уже много лет, скоро тридцать… Ну, хорошо, хорошо! Не скоро, через три года. Ты послушай, Дина, как Петер не хочет, чтобы я сказала — старый! Ференц предлагает танцевать с тобой. Ференц — большой танцовщик, ты получить удовольствие, Дина! Только береги, пожалуйста, ноги, с такими ножками нехорошо хромать…»
Что с ней, с Динкой? Со скромной и застенчивой, как писалось в ее школьной характеристике? Чего это она хохочет без причины? Признак дурачины? Да, она дура, умная не поехала бы к влюбленному старичку Глебу Тарасовичу… Отставить воспоминания? Как там сказала Климиха? В тихом омуте? Да, Динка именно такая! И у нее действительно синие глаза, которые пронзают! И ноги у нее длинные. В пору укорачивать, как сказал Марик… Его уже нет, он уехал, бросил ее… И произвол судьбы в лице Глеба Тарасовича распорядился унизить, испачкать все, что ожидалось в динкиной жизни — любовь, страсть, нежность… Отставить! Не было никакого Глеба Тарасовича! А был ли Марик? Не было никого и ничего, ни с кем и никогда. Было совсем другое.
…Ей было шестнадцать, когда в нее влюбился красавец-мужчина, но она не знала об этом, понятия не имела. Директриса за крупное вознаграждение вызвала ее с урока химии в школьную мастерскую и там, среди столярных стаканов, Динке сунули кляп в рот, обрядили в подвенечное платье, завернули в ковер и понесли к универсаму — это недалеко от школы. И весь их 10″б» глазел в окна, как ее развернули и посадили на козлы, рядом с женихом. «Да, нет, Ева, не на козла, а на козлы, это такое сидение перед каретой». Да, она увидела тогда жениха в первый раз. Он нежно вытащил кляп из ее рта, и заткнул рот поцелуем. Кони были белыми, карета позолоченная, друзья жениха угощали прохожих шампанским, играл оркестр, плясали цыгане, улетали в небо воздушные шары, реяли флаги всех союзных республик…
«Помедленнее, — просит Ева, — я не успеваю переводить». Хорошо. Динка может и помедленнее, тем более, что первого мужа застрелили, он оказался главарем крупной шайки, и Динке пришлось бежать из особняка, схватив подмышку новорожденного сына Леву, закопав все драгоценности под вишней в саду — в китайском термосе… Потом — не очень интересно. Скиталась с цыганами, окончила вечернюю школу, устроилась на лесоповал в Сибири. Через три года встретился славный малый — лесной человек. Они поженились, жили в шалаше, питались кореньями, вели здоровый образ жизни… Но вскоре спустился вертолет, оттуда вышли люди, в неизвестной Динке форме, облачили второго мужа в мантию, водрузили на его голове чалму, втолкнули в вертолет и улетели… Он ничего не успел сказать, был в шоке, ужасно растерянное лицо, как сейчас перед глазами… Динка до сих пор не понимает — то ли ее второй муж, в самом деле, был принцем, то ли он из компании сумасшедших, то ли произошло недоразумение… Но через полгода она родила сына Сашеньку. Роды принимала Медведица. «Нет, нет, Ева, это фамилия такая, акушерки из близлежащего селения». Но дальше — опять скучно. Работала, в основном, грузчиком в мебельном магазине. Нет, если они не верят, то у нее есть документ, все документы она теперь носит с собой после трех пожаров, которые ей пришлось пережить… «Вот, пожалуйста, трудовая книжка… Переведи, им, Ева… Ну что? Убедилнсь? А ведь не верили…» Как она очутилась здесь, за границей? Да просто приехала по приглашению подруги, которая сейчас сидит с детьми, дети спят, конечно, и подруга тоже, поэтому Динка никуда не торопится… У нее много подруг. В Индонезии, в Австралии, в Лихтенштейне… И все ее приглашают. Динке хочется показать сыновьям мир… Да, совершенно верно, получается, что Динке сейчас двадцать два года, у них все моложавые в роду. «Когда уезжать? Недели через три…»
— Это жалко, что надо уехать, — говорит Петер.
— Папа генерал? .
— О нет, к сожалению, нет.
— Ты… Забыл, как по-русски, но ты — бьютифул.
— Красивая, — подсказывает Динка.
— Да, да… красивою… Я помнил. Я… — Петер что-то хотел добавить, но не нашел слов, засмеялся, махнул рукой…
— Между прочим, Петер не женат, — шепнула Ева, когда закончился танец, и Динка опять села за стол.
Зачем Ева сообщила ей об этом? Может, она думает, что Петер нравится Динке? Но ей никто уже не может понравиться. Не женат. Ну и что? Динка не выйдет больше замуж, хватит с нее одного раза… Как испортилось настроение… «Ненавижу» нечаянно шепчет Динка вслух, но, слава богу, Ева не слышит. Лепечет о чем-то на своем с молодыми людьми, ну пусть болтают, Динка пока поест, и что это на Динку нашло сегодня, такой треп, как с цепи сорвалась? А разве она не сорвалась с цепи? Ведь Глеб-то Тарасович уехал! И хватит о нем. Пусть сегодня ей будет весело! Как давно Динке не было весело… Куда это они собрались?
— А вы что, разве не останетесь здесь ночевать? — спрашивает Динка, почти загораживая Еве с Ференцем входную дверь.
— Нет, не получается, — улыбается Ева. — У нас дочка и мама, они ждут… Но ты не волнуйся… Петер — порядочный, он не будет, как это… прилезать. Будешь спать спокойно… Вот адрес, я хочу, чтобы ты в гости — ко мне, и Ференц хочет, напиши свой адрес… Который в Советском Союзе, на всякий случай. Но надеемся, что увидимся опять, уже в нашем доме, да?
Да, да, увидимся, но на всякий случай — вот адрес в Советском Союзе, но как же так? Что же это получается? Динке придется остаться на всю ночь с этим Петером, так что ли?
— До свиданья, до свиданья… Петер проводит тебя утром
не надо бояться, все будет хорошо!
13.
— Здесь душ, вот чистая пижама, а вот здесь — твоя комната, — показал Петер, когда Ева с Ференцем ушли.
Динка приняла душ, и снова начала сомневаться. Почему, собственно, она поверила Еве? Может, Ева плохо знает Петера? А, может, он сам себя плохо знает?
Опять Динка ведет себя легкомысленно! Опять она дура дурой! Ничему жизнь не научила, двоечница несчастная!
Забарикадироваться! В динкиной комнате — софа, письменный стол, тумбочка для постели…
Динка начала двигать софу, собирая в складки палас на полу…
Тьфу ты, дверь открывается в сторону коридора! Послышался шум воды. Ага, моется! Помоется и явится! Ведь ясно, если женщина идет в дом к молодому человеку… В общем, все с ней ясно… Но надо объяснить! А как? Как объяснять, не зная языка? Он сказал — бьютифул, значит, соображает по-английски… Динка тоже проходила английский в школе… Надо только вспомнить. Я не люблю вас — ай доунт лайв ю. Идите в свою комнату – гоу ту ё рум. Надо еще, насчет того, что Ева поручилась за него, и она поверила, и что скорее умрет, чем позволит… Нет, Динка все забудет, надо записать. На столе — фломастеры и календарик — вырвать листочек… Быстрей-быстрей. Сейчас войдет… Все! Не успела — идет! Кажется, прошел мимо… Покурит, покурит и вернется. Не может быть, чтобы не вернулся.
…Динка сочинила более или менее подходящий текст, вызубрила его наизусть, а Петер все не шел… Может, он ждет, пока Динка заснет? Ну, нет! Она спать не будет! А, может, он сам спит давно? Пойти что ли, посмотреть? Незаметно. На цыпочках.
И Динка пошла, и листочек с текстом захватила с собой на всякий случай…
На втором этаже, из-под дверей одной из комнат пробивался свет. Динка прислушалась — очень тихо. А, может, он со светом спит? Заглянуть? Чуть-чуть приоткрыть дверь и заглянуть в щелочку?
Не успела дотронуться до двери, как она вдруг распахнулась. А в дверях Петер — близко-близко…
— Не могу заснуть… — пробормотала Динка. – Я боюсь…
— Да, — сказал Петер, — да… — и провел ладонью по ее голове… — Да, — сказал он и поцеловал Динку, сначала в шею, потом в закрытые глаза, потом в раскрытые губы…
14.
Динка проснулась, а Петера рядом нет. Запах кофе по всему дому…
Как бы ей бесшумно сквозь землю провалиться? Сама! Сама пришла! В первый же вечер! Что он о ней думает — этот Петер? «Вот они, оказывается какие — советские девушки!» Ужас! Кошмар!
Заскрипела лестница… Поднимается! Динка потянула одеяло до подбородка, затаила дыхание. Кровь ударила в голову так, что в висках застучало…
…Петер поцеловал Динку в лоб, потом в закрытые глаза, потом в шею… И опять, как этой ночью, что-то распахнулось внутри Динки, потянулось, затрепетало, накатило, покатилось…
— Здравствуй, — сказал Петер. — Я найти русский словарь. Я могу говорить: любимая, нежная, прекрасная… Хорошо?
15.
Динка складывала в сумку ползунки, бутылочки, погремушки. Быстрей, быстрей. Петер ждет их в машине, недалеко от КПП. Он не захотел отпускать ее, предлагал, листая словарик, поехать на озеро, или в ресторан, или в гости — куда угодно. «Не могу, — качала головой Динка, — у меня дети». Петер рассмеялся. Да. Он вспомнил. Один муж — бандит, а еще один — принц. Пусть так, пусть все дети и мужья поедут купаться, автомобиль большой. «Да? — обрадовалась Динка. — Тогда подожди меня полчаса. Я возьму купальник и детей, хорошо? Нет, правда, как ты замечательно придумал, поехать всем вместе на озеро. Полчаса! Тридцать минут». И Динка взмахнула трижды руками с растопыренными пальцами: «тридцать». Петер понял. «Да, да! Тридцатъ минут. — Полистал словарик. — Я очень скучать тридцать минут…»
…Взять левкину куртку или не понадобится? Быстрей, быстрей. «Левушка, переодень Сашку в махровый костюмчик. И сам переоденься — вот, я тебе приготовила…»
Люда ходит за Динкой по пятам, рассказывает, как дети замечательно вели себя в динкино отсутствие — одно удовольствие с ними сидеть… И вдруг замолкает, пристально вглядываясь в Динку:
— А что случилось?
— Ничего, о чем ты?
— Нет, Дина, ты какая-то другая, я чувствую, что-то с тобой произошло… И куда ты вообще-то собираешься?
— Погулять… — улыбнулась Динка. — Просто погулять, а что?
— Он кто? — в упор спросила Люда.
(Ну откуда Динке знать — кто он. Ну, музыкант. И со всеми у него усложненные отношения, как сказала Ева, но Динка с ним хорошо…)
— Петер, — ответила Динка. — Его зовут Петер.
Люда ахнула:
— Ты сума сошла, Дина! Ты знаешь, что за это бывает. Связь с иностранцем! Двадцать четыре часа… Особый отдел… Майор Чемоданов… Он не любит таких шуток… Оставь детей со мной, Дина! А сама иди. Только незаметно, осторожно, чтоб никто не узнал. Ни в коем случае нельзя, чтобы об этом узнали! Ну, куда ты сейчас, с детьми — у всех на виду?!
— Да мы вернемся вечером… Наверное.
— Что ты делаешь, Дина?!
Ну что такого она делает? Везет детей на природу. А почему нельзя?
— В отпуск? — спросил солдатик на КПП, нажимая на педаль вертушки.
Динка кивнула. В отпуск, в отпуск! Слово-то какое — отпуск. Да, она отпускает себя. На все четыре стороны. Во все тяжкие…
…Петер протирал переднее стекло машины, когда они явились. Динка с огромной сумкой, и Лева с Сашенькой на руках…
Даже тряпку выронил… Остолбенел — одним словом.
А чему так поражаться? Динка, кажется, предупреждала, что у нее двое детей. Но, кажется, она опять дура… Может развернуться и назад?
Но тут Петер бросился к ним, взял у Динки сумку, сложил в багажник. Потом пожал Леве руку, представился: «Петер».
«Лев», — важно сказал Левушка. «А маленький, как зовут?» «Александр», — ответила Динка. «А два муж где?» «Нет». — Динка пожала плечами. «Я помнить, да! Один — пиф-паф, еще один в вертолете, принц!» «Ну, конечно!» — улыбнулась Динка.
16.
Динка не вернулась вечером в часть, осталась ночевать у Петера. Они так устали за день — загорали, купались, обедали в ресторане, катались в машине… А вечером, дома, играли в прятки. Лева с Петером прятались, а Динка с Сашей искали. «Я счастлива? — спрашивала себя Динка и отвечала сама себе. — Да мне хорошо. Вот Петер — красивый и внимательный. Вот дети: Лева, веселый, возбужденный, довольный и поездкой в машине, и купанием на озере, и игрой в прятки. Сашенька ничего не понимает, но как интересно бегать на маминых руках по комнатам, искать: «Вот же, были, только что — и Лева, и дядя . Где же они?» Полное недоумение на сашкином лице и полный восторг когда, наконец, и Лева, и дядя находятся. Они есть! Они за шкафом! Хохот, бег наперегонки, праздник!
— Мама, — спросил Лева, когда Динка укладывала его спать, — дядя Петер твой муж?
— Он мой друг, — ответила Динка.
— Ты меня не бросишь?
— Дурачок. Спи! Мы скоро поедем домой. Мы здесь временно. Дядя Петер пригласил нас в гости на несколько дней… Ведь тебе здесь хорошо?
— Хорошо, — вздохнул Лева. — Только я боюсь, что дядя Петер скажет: пусть останется настоящий сын, а ненастоящий пусть уходит.
— Ну что за глупости!
— Ладно, иди. Тебя, наверное, дядя Петер ждет…
— Никто меня не ждет, — ответила Динка. — Хочешь колыбельную? Приходили левушки, спрашивали левушки…
Динка дождалась, пока Лева заснет, выключила свет, на цыпочках вышла из комнаты…
«…Марик, Марик, Марик», — даже не шептала, а дышала Динка и вдруг опомнилась. Какой Марик?! Догадался Петер или нет, что Динка произносила в его объятиях чужое имя? Нет, кажется, Петер ничего не понял. Вероятно, решил, что Динка просто бормочет какое-то незнакомое ему слово, означающее, может быть, нежность, а, может, и страсть…
17.
На следующий день Петер привел в дом пожилую даму в элегантном брючном костюме. «Это Анна, Дина. Это помогать тебе для детей и жить здесь».
Анна быстро прибрала все в свои руки. Гуляла с детьми в парке, водила их на озеро — купаться и загорать, кормила, укладывала спать. В общем, сняла с Динки все заботы. .
И Динка спала допоздна. Ездила с Петером по выставкам и концертам. Обедала и ужинала в ресторанах. Сидела в пустом зале на репетициях Петера, наблюдая, как музыканты то хохочут, то спорят, то прыгают по сцене, запинаясь о шнуры, орут, вопят, оглушая Динку бешеной, сорвавшейся с цепи, музыкой, ослепляя ее разноцветными, неоновыми вспышками.
Когда Динка попала на репетицию в первый раз, она чувствовала, что все, что ни делал Петер, пел или разбирал спетое, отчитывал кого-то за что-то или, наоборот, шутил, все это для нее. Он не забывал о ней ни на секунду, хотя почти и не смотрел в ее сторону. Но уже через неделю Петер настолько забывал про Динку, что мог шлепнуть свою вертлявую солистку по круглой, обтянутой джинсами, попке, якобы, за допущенную в тексте ошибку или мог поцеловать ее прямо в губы, якобы, растроганный ее
удачным исполнением.
И в ресторанах Петер пялился на хорошеньких женщин. Динка делала вид, что не замечает, но расстраивалась и подумывала о том, что, вероятно, пора возвращаться в часть, пока окончательно не надоела Петеру.
Но ночью, когда Петер шептал ей что-то восторженное на своем языке, когда измученный нежностью, набрасывался на нее и потом долго благодарил — руками, губами, взглядом, Динка понимала, что нет, еще не надоела. Даже наоборот, чем дальше в лес, тем больше дров для костра. Причем горел Петер, а Динка грелась, нежилась, оттаивала у его огня. «Я люблю тебя», — задыхался Петер и просил соучастия. — А ты?» «Мне хорошо с тобой», — честно отвечала Динка.
Иногда ей казалось, что она снимается в кино. Этот роскошный дом, эта гувернантка Анна, красивый Петер, гуляние по ресторанам — все это не настоящее, бутафорское, призрачное.
И динкина роль милой, веселой девушки, чудом попавшей из низших слоев общества в высший свет, была простой, как фигурка, вырезанная из картона.
У Левы есть такие картонные фигурки. Люда как-то подарила ему пустую коробку из-под конфет, и Лева вырезал оттуда принца и принцессу. И играл с ними перед сном, лежа в постели, двигая их на своей груди навстречу друг к другу:
— Здравствуй, князь!
— Здравствуй, Таня!
— Как поживаете, князь?
— Мы идем на бал, Таня!
— Это прекрасно! Мы будем танцевать, князь?
— Да, Таня, мы будем танцевать полонез Огинского. И будем пить пиво.
— Как вам мой наряд, князь?
— Прекрасно! В этом колпаке вы, как вечерний звон, Таня!
— А вы в своих сапогах похожи на кота в сапогах, князь!
— А вы в своей плащ-палатке похожи на вуалехвостку, Таня.
— А вы со своей шпагой похожи на укол, князь!
— Не будем ссориться, Таня, ведь мы идем на бал.
— Да, князь, я очень рада.
Нет, динкина роль, пожалуй, была еще проще. Может, потому, что для иронии не хватало словарного запаса?
— О чем ты думаешь, Дина?
— Красивая музыка, Петер.
— Хочешь танцевать?
— Нет… Просто слушаю. Но если ты хочешь, пойдем потанцуем.
— Как хочешь ты, Дина…
— По-моему, это музыка не для танца. Это ария Сольвейг Грина. Даже, странно, что она звучит здесь, в баре…
— Музыкальный ящик, много дисков… Выбирай любое… Почему ты, как это, грустнеешь?
— Вспомнилось грустное… Однажды_я сидела в кафе, и ко мне подошел человек и спросил, почему я такая грустная, как первое сентября, пустыня Каракум и ария Сольвейг, вместе взятые.
— Почему первое сентября — грустное? Но это праздник, да?
— Что может быть грустнее, чем конец каникул, разве что конец отпуска… — Грустнее один — только такое слово «конец». Все остальное — жизнь. И это веселое.
— Да, Петер, жизнь довольно веселая штука.
— Я рад, что ты довольная. Что хочешь пить?
Поначалу Динка думала, что им мешает языковой барьер. Что Петер
гораздо интереснее, глубже, серьезнее, чем слышится Динке. Но скоро она
поняла. Петер очень похож на пожарника Феликса. Феликс тоже спросил
бы про что-то другое, а не про человека, который поинтересовался тогда в
кафе, почему Динка печальная. Петер простой, как Феликс. Но очень
красивый и это приятно.
В динкиной роли не предполагалось сомнений, страданий, загадываний на будущее… Главная роль была у Петера — он заказывал бал. И считал, что кроме слова «конец», все остальное — веселье. Да и жил так. До чего же счастливая натура.
А Динка думала, с ней происходит что-то не очень хорошее. Она позволяет себе быть вещью, игрушкой, куколкой Петера. Позволяет покупать себя — за беззаботную жизнь, за вкусную еду, за шмотки. «Но он мне нравится, — оправдывалась Динка сама перед собой. — И я ему очень нравлюсь…» А почему тогда не делает предложение? Насколько было бы легче, знай Динка, что у Петера серьезные намерения…
И Анна ведет себя с ней высокомерно, а с Петером — почтительно. И соседи поглядывают с любопытством. И в любую минуту могут разыскать люди из штаба, дать двадцать четыре часа на сборы за связь с иностранцем.
Петер не знал правил военных людей и знать не хотел. Даже удивительно — насколько он, казалось бы, такой влюбленный, был равнодушен к ней. Ведь не мог же он, в самом деле, верить в первого мужа-мафиози и во второго, плененного вертолетчиками?
И ведь знал, что Динке на днях исполнится девятнадцать, почему же не поинтересовался — откуда у нее шестилетний Лева, зовущий ее мамой?
Но Динка прилежно играла свою роль, не лезла к Петеру ни со своим
прошлым, ни со своим будущим. Зачем, если ему это неинтересно?
А интересно Петеру было одно – отзывчивое динкино тело.
Впрочем, и Динке ведь это было интересно. Только бы не вскрикнуть, не застонать, не выдохнуть в самые беспамятные секунды: Марик!!! Зачем обижать славного, старательного Петера чужим именем?
«А ты будешь скучать по мне, когда я уеду», — вертелось на динкином языке. Но она останавливала себя. Конечно, будет. Дня три, а может, и целую неделю.
А она будет скучать по нему? «Уеду, — думала Динка, — и начнется. Стирка, кастрюли, поиски жилья, работы. Скучать будет некогда. Разве что вспомнится иногда эта веселая жизнь. Петер, с которым было жарко ночью, и ни тепло, ни холодно — днем, Анна, которая учила русский, как будто Динка с детьми поселилась здесь навсегда. Вспомнится, как Динка с упоением играла свою роль, вбегая вперед походом в ресторан в детскую, чтобы пожелать мальчишкам спокойной ночи, «шурша шелками», «дыша духами и туманами». Целовала Сашеньку, чуть ли не выпрыгивающего из рук Анны при виде матери. Обнимала Левушку: «Ну, как вы тут, не скучаете?» «Скажи, мам, тете Ане, чтоб разрешила мне самому ставить пластинки. И скажи, чтобы еще раз пойти в зоопарк. И купи мне роликовые коньки, а то одна девочка во дворе катается и воображает. А я с ней подружился, она научила меня выдувать пузыри из жвачки».
«Как же ты подружился, не зная языка?» — удивлялась Динка, поглядывая на часы. «А я уже знаю, нас тетя Аня учит».
И Лева начинал декламировать на другом языке что-то длинное, стихотворное. И Анна кивала седой головой, слегка улыбаясь, высокомерно поглядывая на Динку. «Видала, как надо заниматься с детьми?» «Потрясающе!» — восклицала Динка, целовала Леву и опять Сашеньку. «Ну, все! Дядя Петер ждет, мы опаздываем», — и убегала, оставляя в комнате аромат духов, аромат красивой жизни, в которую она заигралась, и слышала, как начинал было реветь Сашенька, но сразу же успокаивался от воркующего, ласкового голоса Анны. «Если кто и будет скучать, так это Анна», — думала Динка, впархивая в автомобиль, виновато взглянув на Петера: «Прости, что заставила ждать», привычным движением пристегивая ремень.
«…Куда ты — безоглядная душа?.. Зачем ты за собою все сжигаешь? От своего огня не убежав, ты за чужою тенью убегаешь. Все дальше… И теряешь по пути, как Золушка, волшебное заклятье… Ни туфельки хрустальной не найти, ни золотого платья, ни объятья, ни музыки легчайшей, ни дворца воздушного, где ты повелевала… Как будто убежав из-под венца… И далее милого не целовала! Куда же ты из юности? Куда? Бесстрашно, без дороги, без оглядки?.. Не жалко ничего за этот сладкий, за краткий миг, когда ты – молода. Когда еще беспечна и крылата, не ведаешь того, что впереди… Куда же, торопливая, куда ты?.. Ведь ты сама сгораешь по пути».
18.
Пятнадцатого июня Динке исполнилось девятнадцать. Петер с утра укатил куда-то, ничего не сообщив, а Динка целый день возилась на кухне. Ожидались гости — Ева с Ференцем. И Динка удивлялась и даже сердилась, куда это Петер запропастился?
Он приехал только к вечеру. Не вошел, а ворвался, весь обвешанный пакетами — сияющий, возбужденный. И начал вытаскивать из свертков подарки: черные туфли с бантиками, вечернее, блестящее, красное платье с открытой спиной, тунику: на сиреневом фоне японские веера, костюм из белой марлевки с кружевами, золотые босоножки, шелковый халат с иероглифом на спине, белье, косметику! И детям — ботиночки, маечки, костюмчики! У Динки разбежались глаза:
— О, Петер! О!! О!!!
— Одевайся! Вот это! Нет, это. Я сам тебя одевать, да?
Петер расстегнул пуговицы на динкином халатике и вдруг встал на колени, обхватив динкины ноги руками:
— Я счастливый, когда покупать все это. Ты довольна, и я счастливый, очень, очень…
— О, Петер! — смеялась Динка. — Зачем так много подарков? Ужас, как ты потратился!
— Я хочу тебя. Сейчас. Очень. Здесь, да?
— На кухне?! Ты с ума сошел! Анна с мальчишками гуляет во дворе… И Ева с Ференцем вот-вот…
— Я закрывал вход на ключ, да.
— Сумасшедший, ненормальный… Что с тобой? – шептала Динка, задергивая занавески, убавляя огонь в духовке, чтобы не пригорел пирог, отодвигая к стене столик, чтобы освободить пространство на полу. — Ты, как моряк с корабля, Петер, как будто три года женщину не видел.
— Не видел, да… Не видел такая женщина, да… — бормотал Петер.
Ева, Ференц и Петер сидели в холле за праздничным столом и Динка демонстрировала подарки Петера. Переодевалась в спальне перед трюмо и выходила к ним то в одном, то в другом, прогуливалась походкой манекенщицы, напуская на лицо равнодушное выражение. Ведь манекенщицы не улыбаются. Наверное, чтобы быть похожими на манекен. Но глаза у Динки все равно блестели, выдавая радость. И гости, и Петер замечали это и тоже радовались. Аплодировали, восхищались Динкой, ее походкой, ее нарядами. И Анна тоже вдруг решила взглянуть на демонстрацию мод, появилась внезапно с Сашей и Левой.
Ну, при них Динка, конечно, не стала вихлять бедрами, просто закружилась, чтобы показать какая пышная юбка из марлевки.
— Какая мода! — закричал Левка, — Как ты в ней идешь!
И добавил, склонив голову к плечу.
— Ты, мам, как в кино про поросят.
— Почему про поросят? — спросила Ева.
— Ну, там сначала поросята, потом деньги, а потом яхты, машины и такие красивые тетеньки, как мама…
Все засмеялись. Ева стала переводить Ференцу…
Но Анна… Она вдруг так взглянула… Динка даже споткнулась, так ее задел этот взгляд. Вспомнился вдруг Глеб Тарасович с белой вышитой блузкой. Динке сразу расхотелось демонстрировать моды. Но она нарочно ушла и нарочно переоделась в вечернее — открытое и блестящее. Бухнулась в кресло и сказала Петеру специально капризным голосом:
— Дай-ка сигарету…
— Что ты, Дина, зачем?
— Хочу курить, — потребовала Динка, и как можно нахальнее взглянула на Анну.
Ева протянула сигарету, но Петер отодвинул ее руку:
— Это не надо, это глупо…
— Между прочим, я уже пробовала на выпускном вечере, Липатова научила меня затягиваться. Нужно набрать в рот дым и сказать: Ах, мама! Очень даже приятно, Только во рту противно.
Петер пожал плечами и щелкнул зажигалкой. Динка затянулась и чуть не задохнулась, но сдержала кашель и, сквозь выступившие слезы, высокомерно взглянула в сторону Анны. Но та уже спускалась по лестнице, одной рукой прижимая к себе Сашеньку, другой рукой держась за Леву…
Динка увидела, что Ева все поняла, задумалась, переводя взгляд от Динки к Анне и к Петеру.
А Петер… трепался о чем-то с Ференцем, хохотал… Что ему Динка с ее переживаниями, ему их и не понять никогда…
— Петер еще не делал тебе предложения? — тихо спросила Ева, пересев поближе к Динке.
— Нет, у нас не было такого разговора…
— Но тебе скоро уезжать?
— Давно пора…
— Ты любишь его? Прости, Дина, что я спрашиваю.
— Петер мне нравится, но… — Динка замолчала.
— Мне кажется, что Петер совсем от тебя без ума… А ты как думаешь?
— Я думаю, что это нормальное состояние Петера – всегда быть от кого-нибудь без ума… — засмеялась Динка.
— Нет, нет, — перебила Ева, — ты плохо его узнавала. Петер — это правда, немного эгоист. И любит, чтобы любили только его. Но такой взгляд, когда он смотрит на тебя, я вижу впервые. Мне кажется, он серьезно настроен к тебе.
— Что это Петер, Петер? Это про мои косточки, да? — спросил Петер и добавил что-то на своем языке.
— Он спрашивает — все ли ты рассказала о своих обидах на него, ему интересно знать — в чем он был неправ весь этот месяц, — перевела Ева.
— Какие обиды? — всплеснула руками Динка. — Как странно, что он может предполагать во мне обиды? Переведи ему, Ева, что я просто счастлива, что Петер встретился на моей запутанной дорожке судьбы, что я ужасно благодарна ему за все, за все.
— Не надо перевод. Я понимал. Я вставаю на колени, и что, Ева? — Петер что-то торжественно произнес.
— Он объявляет наш вечер помолвкой, Дина, — перевела Ева. — Сейчас он что-то приготовил… Подождем.
Петер ушел в спальную и вернулся с кольцом, надел его на динкин палец.
— Пожалуйста! Я люблю тебя, Дина и это невозможность — жить без тебя.
— Горько! — закричала Ева.
— Горькая! — поддержал Ференц, обняв Еву.
Динка смутилась. Растерянно взглянула на кольцо и вдруг сказала:
— Странно, Петер, что ты даже не поинтересовался, согласна ли я выйти за тебя замуж?
— Ты не хочешь? — удивился Петер.
Динка молчала. Не надо бы ей портить праздник, зачем она затеяла этот разговор, да еще в присутствии гостей. Петер может обидеться.
— Дина, что с тобой, ведь ты только что сказала, что счастье встреча с ним. Я не понимаю, — пожала плечами и Ева.
Если бы Динка сама себя понимала. Какая глупость — отказывать Петеру. Богатенькому, красивому, ласковому… И ради чего? Что ждет Динку в будущем? Опять полная неизвестность. Где жить, на что жить, как тащить на себе двоих детей?
Или, может, Динку все-таки ждет любовь? Человек, с которым хорошо не только ночью, но и днем.
Динка медленно сняла кольцо:
— Ты очень хороший, Петер, но я… — Динка хотела сказать, что она любит другого, но остановила себя. — Но у меня очень много проблем… Пусть твое кольцо пока полежит, хорошо?
И Динка начала рассказывать про Глеба Тарасовича, про Леву, про барак, про больницу…
— Чей сын Саша? — перевела Ева вопрос Петера.
— Этот человек не знает, что у него есть сын, — ответила Динка, — так что можно считать, что Саша только мой и больше ничей.
— Я папа, да? Хорошо? Ты быстро сделать так, чтобы развод и потом еще мне — два мальчика и два девочек.
«Про Леву ничего не сказал, — подумала Динка. — Наверное, решил, что Леву я отдам со временем хозяину. Хотя, какая ему разница? У него есть Анна, которая воспитает и Леву, и Сашу, и тех четверых, которых он задумал…»
— Какая ты сильная, Дина! — Ева смотрела на Динку во все глаза. — Я знала, что тогда была шутка про твою жизнь. Но что ты сейчас рассказала — это правда, и я потрясалась, какая ты сильная!
— Не очень хочется вспоминать, — улыбнулась Динка. — Петер! Поставь веселую музыку. Ты правильно тогда сказал. Самое грустное — это конец, а все остальное — сплошное веселье!
…Когда Петер ушел провожать гостей, а Динка убирала со стола, кто-то постучался во входную дверь. «Кто же это может быть, так поздно? — удивилась Динка.
Вошел седой, спортивного вида, мужчина. Он поздоровался и о чем-то строго спросил.
— Петер сейчас придет, — ответила Динка. — Проходите, пожалуйста.
Мужчина начал говорить, причем в повышенных тонах. Динке показалось, что он отчитывал ее, сердился на что-то.
— Вы папа Петера? — опросила Динка на его языке. — Проходите, пожалуйста.
Мужчина продолжал ругаться. «Двое детей… — поняла Динка, — жить целый месяц… русская, где твой дом?»
— Хотите есть? — спросила Динка и улыбнулась. — Пожалуйста, садитесь. Пожалуйста, это вкусно. Вот пироги, вот салат, курица… О, даже шампанское!
Динка проворно наложила на тарелку еды, налила в два фужера шампанского, чуть-чуть себе и полную — гостю.
Папа Петера пить отказался — он за рулем.
— Но очень поздно, лучше остаться спать здесь, — показала жестами Динка. Папа что-то ответил, но Динка не поняла. Потом он вздохнул и, подумав немного, принялся за еду.
— О! — воскликнул он и добавил что-то еще.
Динка поняла, что ему нравится.
Она показала жестом, что у Петера, конечно, серьезные намерения, он сделал ей предложение. Показала, как Петер надевал ей кольцо на палец. Но Динка — нет! Есть проблемы! Показала, как сняла это кольцо. Так что не надо волноваться. Уже скоро она дома. Мама, папа — чмок, чмок, ох, ах! Они ждут ее, Динку, они любят ее. До свидания, Петер. Он хороший. Но что делать? У каждого своя, другая жизнь.
— Вот именно, — сказал папа Петера. Возможно, он что-то другое сказал, но в этом роде…
— Хотите посмотреть фотографии? Вот Лева, вот Саша, вот Анна. Это Петер снимал.
Динка будет смотреть на эти фотографии дома и вспоминать. Но это хорошо. Вспоминать интересно.
— Сколько тебе лет? — удивился папа, разглядывая фотографии детей.
— Девятнадцать. Сегодня исполнилось девятнадцать. День рождения! Праздник! А вы такой сердитый. Еще пирога?
— Но этот мальчик большой, — папа ткнул пальцем в Леву.
— О, да! Это проблема, — Динка показала, что мама Левы умерла, а папа — фу, плохой, он уехал. А потом умерла бабушка, и мальчик совсем один. И Динка пожалела его и полюбила. И мальчик зовет ее мамой! А Динка взяла мальчика и не отдаст никому. Это ее сын.
— А этот? — папа Петера ткнул пальцем в фотографию Сашеньки.
— И этот мой! — Динка показала, что Марик был женат, показала ох! ах! свой большой живот. Изобразила переживания, и как пришлось бежать из дома. Показала, как любит его, как счастлива, что он родился!
— За твой день рождения! — сказал папа Петера и встал.
Поправил галстук. — Всех благ! (Или чего-то другого пожелал).
Они чокнулись. И тут вернулся Петер. И Динка незаметно выскользнула из кухни.
Минут через двадцать в спальню явился Петер и сообщил, что должен уехать на время. И прямо сейчас, с отцом. Мама Петера лежит в обмороке, узнала откуда-то про Динку, но папе Динка понравилась. Хотя он все равно против их брака. Но это неважно. Будет так, как хочет Петер. «Давай поехать к маме вместе, а?»
— Нет, Петер, что ты? Как-нибудь потом. Я пока займусь своими проблемами. Даже хорошо, что ты уезжаешь. Я, наконец, поеду к генералу…
— Деньги здесь, — показал Петер. — И надо купить Леве роликовые коньки.
Это обязательно. Я обещал сегодня, но забывал.
— Ладно, хорошо. Спасибо, Петер…
«Завтра же в штаб», — решила Динка. Выйдет она за Петера или не выйдет, все равно, необходимо попасть в Союз, оформить развод. Без этого все — пустые разговоры. И завтра же надо сообщить Анне, что Петер сделал ей предложение, хватит уже играть роль содержанки. Все! Динка — невеста и, пожалуйста, дорогая Анка, сдерживайте свои презрительные взгляды — они неуместны при этих, новых обстоятельствах…
19.
На следующее утро Динку разбудил гудок автомобиля. Накинув на себя новый халат с иероглифом, Динка выскочила на крыльцо — сонная, растерянная.
У УАЗика стоял солдатик, с любопытством озирался по сторонам.
— Е-мое! Ни фига себе устроилась! — восхищенно сказал он Динке и протянул пакет, — Абашева, да? Тебе пакет из штаба…
«Надлежит незамедлительно явиться в штаб…» — прочла Динка.
— Давай шустрей, одевайся! Пять минут на сборы!
— Подождешь… — усмехнулась Динка, а у самой сердце так и выпрыгивало от страха.
Как ее разыскали? Целый месяц – ноль внимания и все-таки нашли… Во что одеться, как вести себя? Как это бывает, когда дают двадцать четыре часа на сборы?
— Анна, — позвала Динка, вбегая в дом. — Сегодня или завтра я и дети на поезд — ту-ту-у! Советский Союз!
— О, мой бог! — Анна стояла побледневшая, прижав руки к груди. — Петер, Петер!
— Петер уехал — папа, мама… Кстати! — Динка показала, что Петер хочет жениться, спела свадебный марш Мендельсона. — Вот так вот! Но это потом… Сначала штаб и Советский Союз, неприятные формальности… Ну, чего вы так всполошились, Анна? Спокойнее!
«Спокойнее!» — приказала себе Динка, сидя в УАЗике, рядом с солдатиком, гладко причесанная, без косметики, в скромном, клетчатой платье, делающим ее похожей на гимназистку.
Необходимо приготовиться к самому худшему — к ругани, к
оскорблениям, к экзекуции… Но, главное — спокойнее… В чем
ее вина? Да, она жила с иностранцем. Но сердцу не прикажешь,
так получилось… —
Да, по военно-советским меркам она виновата… Ну, что ж, пусть наказывают… «Пусть, пусть, — думала Динка, — это недолго, это надо пережить, выслушать и забыть». Тем более, Динка знает про себя, она не легкомысленная женщина, не содержанка. Петер сделал ей предложение, объявил помолвку! Динка помолвлена, а остальное — чепуха, ерунда, трын трава, чего в жизни не бывает. Оставьте ее в покое, наказывайте, оскорбляйте. Динку это не касается…
20.
Набрав в грудь побольше воздуха, Динка осторожно постучалась в дверь с табличкой «Особый отдел». Вошла, назвала себя.
Майор Чемоданов сухо поздоровался, представился, кивнул на стул.
Динка присела на самый краешек, сгорбившись и опустив глаза.
— Я вас слушаю. — Сказал Чемоданов.
— Абашева Дина, — напомнила Динка.
— Я вас слушаю, — нетерпеливо повторил майор и взглянул на часы.
— Так получилось… — пробормотала Динка, — но я осознаю. И замолчала.
— Дальше, продолжайте, пожалуйста… — кивнул Чемоданов.
— Я… в общем-то… никогда не любила мужа…
— Зачем тогда замуж вышла? — нахмурился майор.
— Понимаете, я вышла из больницы. За водой идти километра два и обратно столько же… И то, если быстрым шагом… В общем… Ну и… Это долгая история…
Майор опять взглянул на часы. Он молчал. Пришлось Динке продолжать дальше:
— Но дело не в этом… В общем, я, конечно, осознала всю ответственность и готова понести…
— Чего, извините, готовы?
— Готова понести наказание…
— Непонятное вы что-то говорите. Давайте конкретнее. Кто, что, где и когда?
«Ну что за радость — мучить меня? — думала Динка с тоской, — ведь сам
все знает, ну зачем этот изощренный допрос?»
— В общем, так получилось, — прерывисто вздохнула Динка. — Касаткин уехал в командировку, а я собралась в центральный штаб, хотела оформить визу, но в электричке на обратном пути нечаянно заснула… И на незнакомой станции познакомилась с одним человеком… .
Не хочется Динке продолжать. Какой-то дурацкий анекдот получается: муж в командировке, а жена…
— Не понял, с кем вы познакомились на незнакомой станции?
«Почему он спрашивает? Ведь ему все известно. Нет, больше невозможно это терпеть! И выпрямившись, глядя прямо перед собой, Динка сказала тихо, но твердо:
— За аморальное поведение вы даете двадцать четыре часа
на сборы и отправляете виновных в Союз. Я готова. Паспорт у
меня с собой.
— Ты что?! С иностранцем, что ли жила? — майор так и подпрыгнул на своем стуле.
Динка растерялась. «Может, он ничего и не знал про Петера? Может, они решили, что она снимала угол в частном доме?» А что? Динка просто гостила с детьми у старого знакомого. Рядом парк, озеро, свежий воздух. Никто ничего не докажет.
И что тогда? Скажут – не положено, заставят переехать обратно в городок — дожидаться здесь хозяина… Ну, нет!
— Да, я жила у иностранца…
— Так-так-так… — майор Чемоданов вскочил и нервно заходил по кабинету. — Так-так-так… А ты знаешь, что изменить советскому офицеру это… Это все равно, что Родине изменить? Да как ты посмела?! Спутаться! Ты — жена советского военнослужащего! А ты знаешь, как ты его подвела?! Нет! Как ты все-таки посмела?! Даже не со своими, а с иностранцем?! Это же черт знает что! Позор!
Динка прижала ладони к горящим щекам.
— Ты думаешь, это финтифлюшечки? — продолжал кричать Чемоданов. — Думаешь, кому хочу, тому дам?! Срам какой! Такого еще не бывало на моей памяти. Ну, со своими — еще туда-сюда, но чтобы так нахально… Даже самая паршивая бэ знает, что такое советский офицер, и что такое военная честь за пределами нашей Родины!
Не надо Динке его слушать! Это не о ней — такие ужасные слова! «…Ты Родине плюнула в глаз… Отныне не пить тебе квас… А муж пусть уходит в запас…»
— Пятно на нашей части! .
«… На части пятно и подмышкой… на новых почти что штанишках… давайте искать выводитель… украл его злостный грабитель…»
— …И ни на шаг из части! Пусть Касаткин разбирается, когда вернется. Да мы его сами вызовем телеграммой!
«…Пошлете ему телеграмму и выпьем при встрече сто граммов… О чем это он? Зачем?»
— Касаткина не надо, — замотала головой Динка. — При чем тут Касаткин?
— Как это причем?! Ты законная ему? Или он тебя контрабандой провез?
— Пожалуйста, ну, пожалуйста… — голос у Динки дрожал. — Отпустите меня домой. Я приеду и подам на развод…
— Это вы с супругом решайте между собой. А ставить пятно на репутации нашей части — я не позволю. А теперь быстро отвечай на вопросы.
Чемоданов сел за стол, взял ручку.
— Сколько человек знает о твоей связи с иностранцем? Фамилии, звания! Кем работает иностранец? Кто надоумил придти ко мне с повинной?
Как кто надоумил? Динка вытащила из сумочки конверт.
— Это письмо… Разве оно не от вас?
Чемоданов уставился в листочек, несколько раз пробежал его глазами… Потом встал:
— Что же вы сразу не сказали? Вас ожидает генерал… По коридору — последняя дверь направо.
Динка шла по коридору, шатаясь, как пьяная, ноги не слушались, в глазах потемнело…
Сам генерал будет разбираться с ней… Вот что она натворила! В сталинские времена за связь с иностранцем давали десять лет. А кто сказал, что сейчас что-то изменилось? Откуда Динке знать — как сейчас? Сашенька! Сыночек! Динке казалось, что она вот-вот потеряет сознание…
Генерал оказался маленьким и лысым, пожал Динке руку, поинтересовался, как идут ее дела?
В ушах у Динки звенело. Промаршировали за окном солдаты со своей вечной песней: «Не плачь девчонка»…
» Не плакать, ни в коем случае не признаваться, не раскаиваться, взять себя в руки! Все отрицать! Не было ничего! Никто не докажет!»
— …такая молодая, — вежливо-садистки улыбался генерал.
«Все правильно, — думала Динка. — Злой следователь, добрый следователь… Значит так. Она познакомилась с Евой, та знает русский и предложила пожить месяц в доме ее друга, так как дом совершенно пустой, друг там не живет…»
— … басни… ничего не объясняя… это удивительно… — рассказывал о чем-то генерал.
Динка не понимала — о чем он. Не могла, сосредоточиться… «А как объяснить, на какие деньги жила там, на что продукты покупала? Дом надо было сторожить! И мне предложили поработать. Озеро, лето, свежий воздух… Лева перенес болезнь… А этого иностранца, друга Евы, видела всего два-три раза…»
— Два-три раза… — произнесла Динка вслух.
— Какой там два-три раза, — перебил генерал, — раз пять, если не больше.
«Почему именно пять?»
— Никакой связи не было… — настаивала Динка.
— И в такой бестактной форме, грубо… Противоестественно, если осел и зайчиха… А комар и муха не противоестественно?!
«Они хотят, чтобы я дала показания против Петера!» — ужаснулась Динка.
— Но он интеллигентный, добрый человек…
— Возможно, — вздохнул генерал. — Вероятно, это просто общепринятая форма работы с, так сказать, начинающими…
«…Они подозревают Петера в сутенерстве, а меня считают начинающей проституткой!? Вот как они решили повернуть… Но этого нельзя допустить! Надо все честно рассказать. Все, как было. Этот генерал не такой противный, как Чемоданов».
— Это неправда! — прошептала Динка, чувствуя, что уже не в силах удержать слезы.
— Не волнуйтесь, что с вами? Кто он вам? Почему так близко к сердцу…
— У него серьезные намерения по отношению ко мне… И я согласилась выйти за него замуж… Но сначала мне нужно развестись.
— Вот оно что, — смутился генерал. — Так значит, он и вы. Я не знал… Мне не следовало бы… Тогда, пожалуйста, дайте мне слово не рассказывать ему о нашем разговоре…
— А ему ничего не будет?
— Бог с вами. Почему вы решили, что ему что-то будет? Ведь он даже не знает, что я это я… Ведь я просто хотел проконсультироваться… Но вы очень впечатлительная, наверное, это мое звание на вас так действует… Поверьте, вы профессионал в своем деле, и я… ну просто, как ученик перед вами… Но обещайте — пусть это останется между нами…
Динка отшатнулась — чего он хочет от нее?
— Вот! — Генерал протянул Динке желтую папку с черными тесемками.
— Что это?
— Как что? Басни.
— Какие басни?
— Я же вам уже все рассказал. — Генерал достал носовой платок и вытер лоб. — Я пишу басни. Под псевдонимом. Посылаю их регулярно в газету. Но мне возвращают их, почему-то не желая печатать и не объясняя толком причин… Извините, я не хотел вас обидеть, когда назвал литконсулътанта бестактными и грубыми… Но вы понимаете, если он узнает — кто автор басен, он, конечно, напечатает их, но я так не хочу. Поэтому я очень прошу вас сохранить все в тайне… Я разузнал через редакцию адрес вашей части и позвонил сюда в штаб, дежурному Сушко, сообщил, что хотел бы с вами встретиться…
«Сушко — муж Люды», — вспомнила Динка.
— Ваши стихи мне очень понравились. Они меня тронули… — продолжал генерал.
— А откуда вы знаете мои стихи?
— Постойте, постойте… — Генерал достал из кармана свернутую вчетверо газету. Развернул, протянул Динке. — Это ваши стихи или чьи?
В газете были напечатаны динкины стихи. Больше того, они получили первое место на поэтическом конкурсе «За Родину советскую мою».
— Это мои стихи, — кивнула ошарашенная Динка, — но я ни
чего не знала…
— Как же так? Разве Павлов не выслал вам экземпляр?
— А кто такой Павлов?
Генерал тяжело вздохнул:
— Павлов — литконсультант этой газеты. Кажется, вы только что сообщили, что у него серьезные намерения и вы дали согласие выйти за него замуж?
— Я вообще-то замужем… в некотором роде, — замялась Динка — Но хочу развестись… Но не из-за Павлова, я в первый раз о нем слышу. Из-за другого человека.
— Конечно, вы натура поэтическая, с вами такое случается… С Цветаевой, например, тоже… Я и сам, представьте, дважды был женат. Но вы все хорошо взвесили, не пожалеете потом?
— Я давно решила развестись… Но мне не дают визы, говорят, что только в отпуск…
— Пишите заявление, — сказал генерал. — На имя начальника паспортного отела: «Прошу разрешить выезд в СССР в связи, ну скажем, с поступлением в институт… А я занесу – сегодня же…
— Можно мне поехать с вами, товарищ генерал? Паспорт у меня с собой…
Пока генерал обедал, Динка читала его басни. Они оказались неплохими, даже непонятно почему литконсультант Павлов отвергал их. Некоторые прямо сейчас годились для публикации.
Про хомячка, например, который вернулся из караула без одного сапога, а на все вопросы суслика: «Не заснул ли тот во время караула», отвечал: «Никак нет». Хотя так и осталось невыясненным, где второй сапог, все равно басня показалась Динке смешной.
Или про лису, которая не кормила мужа-осла, а все бегала до магазинам. В результате, осел ушел к зайчихе, которая пекла ему пирожки с капустой, а лиса осталась с носом, но в мутоновой шубе.
Или про кенгуру, который пишет домой («В Австралию что ли»? -удивилась Динка) про свои успехи в учении и в строевой подготовке, а сам, оказывается, только и умеет прыгать выше всех.
Да и остальные басни вполне пристойные. Вот только автор иногда сбивается с размера. Аритмия у генерала. «Странно, — подумала Динка, — ведь, наверное, всю жизнь маршировал».
Ну, и рифмы, конечно, оставляли желать лучшего.
Динка вооружилась ручкой и принялась за работу. Обыкновенная редакторская правка. Мог бы и товарищ Павлов справится.
Динка почистила басни и даже успела написать письмо в редакцию.
«Уважаемый главный редактор. Пишет вам призер конкурса «За Родину». Разрешите вас поблагодарить… (и так далее). Предлагаю вашему вниманию басни товарища… (здесь Динка оставила место, поскольку генерал не сообщил ей свой псевдоним). Я очень хорошо помню, как трудно начинающим пробивать дорогу к читателям, и от всей души сочувствую пишущим. Пожалуйста, помогите автору в публикации. Не сомневаюсь, что основные ваши читатели, солдаты, с удовольствием ознакомятся с его творчеством».
21.
Домой! Прошло полтора дня о тех пор, как Динка вручила генералу исправленные басни и рекомендательное письмо на имя главного редактора. Генерал был тронут. Повез Динку в главный штаб. За пять минут устроил ей визу. Даже бесплатный проезд оформил, и поручил кому-то съездить за билетами, и распорядился о машине, чтобы Динке добраться до вокзала…
Домой!! Милая, добрая, славная Анна даже всплакнула, прощаясь с мальчишками… А как плакала Люда, обнимая Динку на вокзале. Это она послала стихи на конкурс в армейскую газету. Это она сообщила своему мужу номер машины Петера, по которой Сушко нашел его адрес. Так получилось, что Люда решила посмотреть тогда, месяц назад, с кем Динка уезжает, и на всякий случай записала номер машины. «Ты не сердишься, Дина?» Ну, как Динка может сердиться, ведь все так удачно сложилось!
Динка оставила две записки. Одну Петеру: «Мой родной, спасибо за все. Буду вспоминать о тебе с нежностью. Прости, что не дождалась тебя, так получилось, нужно было срочно уезжать. Целую».
Вторую — хозяину: «Не беспокойтесь за Леву, Глеб Тарасович. Я постараюсь вырастить его хорошим и здоровым. Желаю всего доброго, будьте счастливы. Прощайте».
Домой!!!
Часть четвертая
1.
Мама, похорошевшая, помолодевшая, веселая, все тискала, все целовала, все подкидывала Сашеньку.
— Это мой внучек?! Неужели это мой внук? Такой красивый, такой хороший! А на кого мы похожи? На маму или на папу? А, может, на бабуленьку, а? Что ж ты телеграмму не дала? Ты в отпуск? Муж-то где?
— Познакомься, мама, это Лева.
— Да, да, конечно, здравствуй, Лева. А сколько тебе лет?
И не выслушав ответа Левы, опять к Сашеньке:
— Ах, ты мое солнышко, бабулина цепочка ему понравилась..
— Осторожнее, как бы золотой не порвал твою цепочку, — предупредила Динка и, взяв Леву за руку, вышла с ним из кухни. — Пойдем, Лева, посмотрим квартиру.
В проходной комнате — роскошный ковер на полу, красивая стенка, мягкая мебель покрыта овчинными белыми шкурами.
«Большого начальника нашла себе вместо папы», — подумала Динка.
В другой комнате — белый спальный гарнитур, хрустальные бра, шелковые сиреневые шторы, драпированные в глубокие волнообразные складки…
В дверях появилась мама с Сашей на руках — оба сияющие:
— Ну, что скажешь?
— Нет слов! — развела руками Динка. — А где твой Юрий Иванович?
— В командировке. Он работает в спорткомитете… Свою квартиру он оставил бывшей семье. О! У него там такие аппортаменты — в футбол играть можно. Они договорились: квартиру им, а мебель ему.
«Действительно, — подумала Динка, — Что делать в пустой квартире? Только в футбол и играть».
…Детей накормили, помыли. Сашку уложили спать. Леву снабдили ворохом журналов «Техника молодежи» и «За рулем», а сами — на кухню. Тяжелый предстоял разговор.
— Ну, рассказывай, доча, как живешь? — мама подперла рукой щеку, приготовилась слушать приятные вещи — про заграницу, про любящего мужа, про динкину счастливую семейную жизнь.
— А что, сложно здесь снять квартиру? — спросила Динка.
— А вас сюда переводят?
— Нет… Не всех… Мама, я ушла от мужа,
— То есть? — не поняла мама.
— И, пожалуйста, не вздумай меня переубеждать. Я сниму квартиру, устроюсь на работу… Сашу в сентябре можно уже отдать в ясли. Лева пойдет в школу…
— Этого то! Этого то зачем с собой потащила? — всплеснула руками мама.
— Тише, — попросила Динка.
— Что тише, что тише?! Как была дурочкой, так и осталась. Зачем тебе чужой ребенок? Кто теперь тебя возьмет — с двумя? С одним то еще ладно, я, в конце концов, помогу, но этот-то, этот — он же чужой!
— Он мой, мама, и больше не будем об этом!
— Изменял? — внезапно успокоившись, полюбопытствовала мама.
— Каждый день! — энергично тряхнула головой Динка.
— Переживаешь?
— Нет, не очень…
— О, господи! — вздохнула мама, — Ну, ладно… Кофе сварить, или чаю попьем?
И все?! Динка не верила своим ушам. И мама не будет тянуть из нее подробности, не станет учить жизни, пугать, ругать, предрекать? Не станет уговаривать вернуться? Не поинтересуется — отчего Саша такой большой, ведь и полгода не прошло, как Динка сообщила родителям о своем замужестве… Неужели — все?
Все. Только спросила:
— Так и останешься неучем?
— Поступлю на заочное, — ответила Динка, — Как дела у отца?
— Мальчик. Назвали Егором. Представляешь — имечко нашли? Они переехали в другой город, поближе к ее родителям… Старый дурак, а? Сколько ж ему будет, когда ребенок подрастет? Ну ладно, это его проблемы.
И мама рассказала, что вскоре после динкиного отъезда она обнаружила в кармане отца письмо от одной девицы. Был грандиозный скандал. В результате отец собрал чемодан и хлопнул дверью. Мама думала, что не перенесет этого. Если бы не Юрий Иванович, неизвестно, что с ней было бы. Но он приходил каждый вечер, успокаивал, сидел с ней до ночи, а потом и на совсем переехал.
— А откуда он взялся, этот Юрий Иванович?
— Юрий Иванович? — Мама некоторое время молчала, о чем-то раздумывая, а потом махнула рукой. — У меня с ним давно тянулся роман, лет пять уже… Мы с ним в доме отдыха познакомились.
Динка опешила. Вот это новость! Хотя какая это новость? Пять лет! Но странно даже не то, что у мамы был роман, а то, что она так запросто рассказала о нем Динке.
— Обо мне никто не спрашивал? – затаив дыхание, спросила Динка.
— Лариска твоя иногда звонит. У них тоже теперь телефон…
2.
Лариска даже взвизгнула, услышав динкин голос.
— Негодяйка! Враг народа! Зараза! — радостно орала она в телефонную трубку. — Ни одного письма! Сейчас я приеду тебя убивать. Ты у матери? Или в номерах? «В номерах» Лариска произнесла с прононсом. И вдруг сменила восторженную интонацию на вежливо-озабоченную. — А у тебя есть про «Мать»? Нет, «Мать» у меня у самой есть. Я говорю, про «Мать».
— Лариска, кончай валять дурочку, — засмеялась Динка.
— Мне абсолютно не ясен образ Рахметова. А ты о нем какого мнения?
— Я думаю, что Рахметов был просто больной. По-моему, ты тоже слегка заучилась….
— Сны Веры Павловны — это да! Это вещь! — и быстрым шепотом. — Динка! Балда! Тут мамаша прохаживается, а у меня завтра экзамен. Опять поступаю… Короче, — опять плавным, томным голосом, — я сейчас приеду к тебе, приготовь, пожалуйста, стихи о партии, а то у меня совершенно нет современной поэзии. Только какие-то стишки одной поэтессы — довольно слабые… Конечно, о любви, о чем же еще? Да, ты права, нам о любви уже ни к чему, нам лучше про партию… Ну я сейчас — мухой!
3.
Лариска влетела, ворвалась — шумная, кудрявая, с обесцвеченными волосами, слегка располневшая.
— Давай, показывай заграничные шмотки… Ой! А мужик твой дома?
— Я одна, — улыбнулась Динка, — мама с мальчишками гуляет на улице.
— Двойню родила?!
— Угу, с небольшой разницей в шесть лет.
— Сын твоего мужика, — кивнула Лариска.
— Не моего, постороннего… Но это неважно. Ты-то как? Не собираешься замуж?
— За этого кретина?
— Ты про кого?
— Про кретина, про кого еще? Да ну его, Динка! Представляешь, по одной программе шикарный фильм, а по другой — паршивый футбол! И чем дело кончилось, как ты думаешь?
— Наши выиграли, — засмеялась Динка.
— Я пошла смотреть кино к его соседу. Насовсем! Тот тоже оказался кретином, но не сразу — фильм я все-таки досмотрела… Ой, Динка, ты стала обалденная бабель! Спятила – в таких колготках дома ходить? И ножки, Дин, ну прямо, как искусственные. Блеск! Особенно правая.
— Про Марика ничего не слышала? — спросила Динка, чувствуя, как забухало сердце.
— Знаешь, я ведь поссорилась с его дружком Володей, и ниточка связи оборвалась… Но Марик заходил как-то на минутку… Знаешь, когда? Двадцать третьего февраля позапрошлого года! Точно! Пришел меня поздравить и даже какарду подарил и утюг. «Утюг, — говорит, — вместо оружия, а кокарда на память — носи!» Но он долго не сидел. Спрашивал — не знаю ли я твой адрес. Он и к родителям твоим заходил до меня. Но твоя мама в этот период была как раз покинутая и очень нервничала… Наверное, он у нее не запечатлелся в памяти. Марик еще усмехнулся, вспоминая, как на его вопрос: «У вас нет адреса Дины?» твоя мамаша ответила: «Какой Дины?» Можно подумать, что у нее сто дочек, и все Дины.
— И все? — выдохнула Динка.
— Больше я его не видела. Он ведь должен был окончить университет в том году и уехать… Да! Еще как-то раз он звонил из Москвы. Сейчас вспомню… По-моему, уже в этом году. Я только что узнала от твоей матери, что ты вышла замуж и сейчас за границей. Я так ему и передала… Но адреса не дала, думаю, вдруг у тебя муж ревнивый? А что, надо было дать?
Динка некоторое время молчала, потом улыбнулась, махнула рукой:
— Да ладно… И куда ты опять поступаешь?
— Пойдешь завтра писать за меня сочинение! — воскликнула Лариска. — Я все продумала. Слушай план мероприятия.
И Лариска рассказала, что в медицинский поступать она передумала, химию ей не одолеть никогда, а на истфилфак конкурс не очень бешеный, тем более на заочное отделение. Сейчас Лариска обесцветит динкины волосы и накрутит их на бигуди, а пуховый свитер, в котором снималась на экзаменационную фотографию, она захватила с собой, а чтобы никто не придрался к разрезу динкиных глаз, придется Динке напялить завтра темные очки — вот и все приготовления.
— Пуховый свитер — летом? — засомневалась Динка.
— Придется попотеть, моя дорогая, ничего не поделаешь!
— Но я все забыла, Ларис!
— Я тебе шпоры дам…
— Я не умею пользоваться шпаргалками…
— А я с тобой пойду – без экзаменационного листа, сяду рядом и подсуну тебе шпоры.
— Тогда зачем тебе я?
— Так шпоры кто писал? Я же и писала. Там на каждом шагу — ча, ща через я. А знаешь, что?! Не надо перекрашиваться! Обе будем поступать! Сколько сейчас? Половина пятого? Успеваем! Быстро ищи фотографии три на четыре. Где твой аттестат? У тебя есть еще такие колготки?
— Да, — крикнула Динка из прихожей, перебирая документы в своей сумочке, — возьми, вон там, на тумбочке. Колготки, лифчик и помада, это тебе, Ларис.
— Отлично! С колготками, черт возьми, мне придется расстаться, рыдая… Они послужат презентом для секретарши…
4.
Через полчаса подружки стояли в приемной института и уговаривали принять динкины документы. Секретарша оказалась на редкость противной: «Срок подачи документов кончился неделю назад! И медсправки у вас нет, девушка!»
— Проректор у себя? – вдруг осмелела Динка.
— Да, но он принимает с утра…
— Спасибо, — поблагодарила Динка и юркнула мимо секретарши в кабинет проректора, услышав запоздалое: «Я же русским языком, девушка…»
На столе проректора кружился вентилятор, обдувая его интеллигентное, усталое лицо…
— Я занят, — неинтеллигентно буркнул проректор, не поднимая глаз от бумаг.
— Сам генерал отправил меня к вам из-за границы, — тихо сказала Динка. — Здравствуйте!
— Какой генерал? Здравствуйте.
— Вот! — Динка протянула проректору заграничный паспорт. Пожалуйста, обратите внимание на дату пересечения границы. Это было позавчерашней ночью. С двумя детьми я мчалась сюда через две страны и четыре вокзала… Там, кстати, они указаны, двое моих детей… Неужели из-за того, что я не успела оформить медицинскую справку, все рухнет?
5.
Через десять дней Динка и Лариска нашли свои фамилии в списке поступивших.
Еще через некоторое время удалось снять однокомнатную квартиру без хозяев, за сорок рублей в месяц, со всеми удобствами и почти в центре.
…Глеб Тарасович на запрос загса не ответил, и Динку развели без его согласия — общих детей у них не было, поэтому все обошлось без особых хлопот.
Динка почему-то была уверена, что Глеб Тарасович не станет искать сына, зачем он ему?
6.
Первого сентября Лева пошел в школу. Как водится, накануне очень волновался, поздно лег спать, постоянно вскакивал, проверяя — все ли сложено в новенький клетчатый ранец, может, забыли чего? Например, пенал — особенный, прозрачный, изящный, как хрустальный башмачок. А в пенал ничего не забыли положить? Нет, все на месте: простой карандаш с золотыми буковками на боку, две ручки и ластик — салатовый, мягкий, такой свежий, что даже Динке хотелось его пожевать.
— Платочек! Вдруг я чихну, ма… — бормочет Левка, засыпая.
— Положила, положила… — успокаивает Динка. — Спи, завтра рано вставать.
А самой тоже не спится. Тоже проверяет, перепроверяет, волнуется… Как-то там начнется Левкина школьная жизнь, как он впишется в коллектив — ведь никогда даже в садик не ходил.
Учительницу Динка уже видела. Молоденькая — это хорошо. Но, наверное, неопытная — это хуже…
«Двадцать восемь кроликов мимо нас ехали на роликах в первый класс. В одинаковых фуражках, в одинаковых рубашках, в одинаковых штанишках, и у каждого подмышкой — одинаковая книжка. Удивляются прохожие — до чего ж похожие!» – сочинила Динка утром первого сентября по дороге в школу.
Учительница оказалась очень даже ничего. Спокойная, веселая, щедро раздающая пятерки. Левке она нравилась, и в школу он ходил с удовольствием, даже в продленке согласился оставаться.
…В конце сентября Динка пошла работать маляром в строительную организацию. Там обещали включить ее в кооператив в течение года и дали место в яслях недалеко от ее дома.
…В первый день Саша заковылял к новым игрушкам и к незнакомым детям с энтузиазмом. «До свидания, Сашентка!» — махала рукой Динка, стоя в раздевалке. Сашка даже не обернулся.
Но уже на следующее утро он ревел сиреной, цепляясь за динкину кофточку. Его отодрали, всучили какую-то игрушку, которую он с негодованием отшвырнул. «Уходите быстрей! — кричала нянечка Динке. — Убегайте! Сейчас он успокоится…»
Динка убежала вся в слезах. И в трамвае сидела отрешенная, несчастная, того гляди опять разревется…
— Очень красиво, но лучше все-таки застегнуться, народ вас не поймет, — шепнул мужчина, интимно склонившись над Динкой.
— Чего? — Не поняла Динка. Потом взглянула — боже, кофточка-то вся растегнута. И по улице что ли так бежала?!
— У меня ребенок не хочет в ясли ходить… – виновато объяснила она мужчине. — Плачет, цепляется…
— Привыкнет, — вздохнул мужчина.
И действительно — привык.
«Очень спокойный мальчик», — хвалили Сашку в яслях, когда Динка приходила за ним.
И она несла Сашеньку домой, крепко прижимая к себе, целуя на каждом шагу: «Как я скучаю — чмок, по моему прекрасному- чмок, по ненаглядному моему — чмок…»
Сашка жмурился от удовольствия, расплывался в улыбке…
«Как сестра-то братишку любит…» — умилялась прохожая старушка.
Динку часто принимали или за сестру, или за тетю, а уж с каким недоумением поглядывали на нее, когда Лева «мамкал» при людях… «А пускай он тебя бабулей зовет» — предлагала Лариска. «Зачем?» «А чтобы вообще все попадали, а то только приседают от удивления, а падать не падают…»
7.
В бригаде маляров их было трое — Динка, Венера и Лидия. У Венеры было такое лицо, что казалось, что бог лепил его очень долго и старательно, но в последний момент ему что-то не понравилось и он, психанув, взял и сплющил его, надавив одной рукой на голову, а другой, упираясь в подбородок. Получился лоб — валиком, красивые, раскосые глаза, короткий широкий нос и сразу под носом — пухлые губы.
Устыдившись, бог наградил Венеру безукоризненной фигурой и золотым характером: жизнерадостным и отзывчивым. Недавно ей исполнилось тридцать, но она все еще сохраняла целомудрие, которого чуть-чуть стеснялась, но и гордилась, как некоторые фронтовики относятся к своим орденам. Венера часами могла фантазировать о своих женихах. Женихи не очень потрясали воображение. Все они были стройными, гармоничными и воспитанными. Все, как один, вышли из низов и добрались до самых вершин.
Однообразие венериных женихов утомляло Динку, как гаммы.
Крупная Лидия могла бы быть привлекателной, если бы не выражение постоянного недовольства на ее лице. Она жила со свекровью, которую страстно ненавидела и постоянно придумывала способы избавиться от нее. Особенно жутко расправлялась она со свекровью в своих шизофренических снах. То слепит ее из пластелина, завернет в наволочку и сожмет в кулаке и «кровь так капает с наволочки — кап-кап…» То — обе из шоколада — бегают друг за другом по кухне, откусывая, что попадется — уши, пальцы, голову… И вдруг солнце. Лидия-то запрыгнула в холодильник и держит дверь с той стороны, а свекровь-то вопит, тает, но Лидия не впускает… Впрочем, Лидия ненавидела многих. Мужа, сидевшего в тюрьме за драку, а вкупе с ним и остальных мужчин. Свою удачливую сестру, вышедшую замуж за детдомовского, и заодно всех других женщин — счастливых и не очень. Терпеть не могла кошек, собак, птиц («одна зараза от них») и даже детей («маленькие — зевластые, а как подрастут — ломают все, какой от них прок?»)
К Динке она относилась пока настороженно, а над Венерой постоянно издевалась.
Расскажет Венера про очередного претендента на руку и сердце: «Посол, девочки! Высокий, тоненький, машина перламутровая. Ой, неужели дать согласие? Неужели покинуть все, к чему привыкла. Маму, тетю Лялю, Родину, вас, девочки…».
А Лидия сощурится, презрительно пуская сигаретный дым колечками и обязательно съязвит: «Посол, да? Не из страны Рассол? Тут один приезжал на перламутровой пуговице, сам тоненький, как ниточка. Я, говорит, прибыл из страны Рассол. Не твой ли хахаль?»
«Мой работает в Сирии, — важно отвечала. Венера. — Ой, девочки, он рассказывал, там такая красота, кругом зелень, фонтаны, бассейны мраморные…»
«В Сирию не поезжай, — обрывала Лидия. — Они там наших продают в публичные дома за двадцать верблюдов. А тебя, скорее всего, на одного обменяют…»
Венера не обижалась: «Не обменяют! Он ведь советский подданный, зачем ему верблюд?»
Работали девушки в просторных мужских комбинезонах, густо заляпаных краской и оттого по-деревянному твердых, в одноразовых пилотках, сложенных из газеты, в огромных ботинках. Работали, особо не напрягаясь. «Ты что новенькая? Тебе кто велел так вкалывать за такую зарплату? — набросилась на Динку Лидия в первый же день. — Сядь и сиди — перекур! Не хочешь курить, грызи семечки!» Динка поначалу никак не могла привыкнуть к таким замедленным темпам, но потом освоилась и даже начала брать на работу кое-какие учебники, лекции. Венера с Лидией курят, а Динка читает им мифы древней Греции. Впереди у Динки — зимняя сессия, экзамен по античке, куча зачетов…
8.
Динка дописала курсовую и уже собралась было идти спать, как вдруг услышала шум в подъезде. Топот ног по лестнице, а потом глухие стуки, возгласы, стон… «Какая-то драка», — испугалась Динка и, не включая в прихожей света, заглянула в глазок (ее дверь была расположена так, что в глазок обозревалась вся лестничная клетка). Да, она не ошиблась: двое били третьего. В экстазе пинали скорчившееся на полу тело… Что делать? Соседи, вероятно, уже спят — два часа ночи… Раскрыть дверь и заорать дурным голосом — переполошить весь дом? А если соседи не всполошатся, а эти двое не испугаются, ворвутся к ней разгоряченные, отупевшие, злые? Что же делать?
Динка глубоко вздохнула и громко произнесла, встав у самой двери: «Алло, милиция? Тут у нас драка в подъезде… Адрес? Сейчас… Диктую…»
Послышался топот убегающих ног. Динка опять заглянула в глазок. Потерпевший валялся на боку, все так же скорчившись, прикрыв голову руками, подогнув к груди ноги, без признаков жизни… Убили?! Или просто без сознания? Вызвать скорую! На углу их улицы есть телефонная будка.
Накинула плащ, отперла дверь, вытащила из замочной скважины ключи, вышла… Теперь запереть квартиру — мальчишки спят… Руки не слушались…
Избитый вдруг резко вскочил и в один прыжок оказался рядом с Динкой, схватил ее за плечи, втолкнул в прихожу.
— Где ключи? Запирай! И тихо, слышь?!
— Вы что, вы зачем… — забормотала Динка.
— Ключи! Менты сейчас нагрянут!
От потерпевшего разило перегаром.
— Не нагрянут… — сказала Динка.
— Это ты вызывала милицию?
— Я… Но у меня даже телефона нет… У нас дом не кабелирован…
— Так ты пошутила что ли? — моментально успокоился избитый.
— Пошутила… Вы идите… Те двое, наверное, уже далеко.
— Я маленько постою, ладно?
— У меня в комнате два брата спят, — предупредила Динка, включая в прихожей свет. — Чемпионы по боксу…
— Да я тихо… Пусть эти козлы, ля, подальше убегут…
Ну и видок у потерпевшего! Лохматые космы вздыблены, на небритом подбородке – кровь. Воспаленные губы обметаны белым : налетом, рукав замшевой куртки почти оборван, грязные джинсы сплошь в зияющих прорехах…
— Не может быть… — пробормотала Динка, пристально вглядываясь в его лицо. Но кажется… перед ней стоял…Жюльен Сорель.
— Что — хорош? — усмехнулся Жюльен, — Курить охота до смерти… Нельзя, наверное, да?
— Пойдемте на кухню, — разрешила Динка. — Только тише, не разбудите братьев…
Динка убрала со стола учебники и конспекты, поставила, белую круглую коробочку из-под сыра «Виола»:
— Это вместо пепельницы… И за что же вас так?
— Да этот, Кабан, ляпнул Гоге, будто я на …фиг его сеструху триппером заразил. Ну и… А я не заражал! Она, ля, со всей Суконкой спит, швырла!
Спросить или не стоит? А почему не стоит? Может, он просто двойник, бывают ведь двойники…
— У вас есть тубус? — издалека начала Динка.
— А чего это?
— Ну, футляр для бумаг…
— Не-а… а на кой мне?
Конечно, нет. И быть не могло! Ну, надо же так обознаться! Да этот пьянчужка похож на Жюльена не больше, чем общипанный петух на королевского павлина.
— Такой длинный, да? Круглый? — задумался пьянчужка.
Динка кивнула.
— Был у меня раз такой. Я в нем одному лабуху календарь с голыми девочками отвозил, чтоб не помять… А тебе нужен, что ли?
— Нет, нет, не нужен… А давно вы отвозили?
— Сейчас… У меня память хорошая… Сейчас-сейчас…
Года полтора уже прошло… Не! Не полтора, вру!. Мы еще кирнули тогда с лабухом, отметили мой дембель… Значит, осень была, сентябрь. Ровно два года и один месяц — во сколько!
— А маршрут помните?
— А как же! Пятерка. Лабух этот на Толстого жил, а что?
«Да, — вспомнила и Динка, — именно на Толстого вышел тогда Жюльен Сорель, — за две остановки до моего дома».
— А чего ты интересуешься?
— Просто я ехала с вами в одном трамвае, а у меня память хорошая на лица…
— Ну ты даешь! — удивился Жюльен. — Ты что, всех так запоминаешь? Тебе в уголрозыск надо идти работать… Слышь, а чего ты телефон начала изображать? Братьев, что ли, не могла разбудить?
— Ну вот еще! — пожала плечами Динка. – Покалечили бы братья твоих приятелей, и что? Сидеть потом за них? Хотя, может, и не посадили бы… Мой отец в прокуратере работает… Но зачем ему лишние хлопоты?
— Не-а, незачем… Правильно ты сделала. Пойду… а то ща как проснутся спортсмены и не поймут ни… фига спросонья. Папе еще расскажут, с кем ты знакомства водишь…
— Ну, давай. Осторожнее, смотри. Там, справа от нашего подъезда дырка в заборе, ход на другую улицу. Тебе, наверное, лучше туда, — посоветовала Динка.
Закрыла за Жюльеном дверь… И долго еще сидела на кухне, разложив конспекты, но не глядя в них… Сидела, подперев ладонями щеки, и грустно усмехалась, вспоминая…
9. :
Мама прибежала к Динке на работу.
— Тебе письмо… Сейчас, — она раскрыла свою сумочку. — Наверное, от бывшего мужа, потому что заграничное….
Письмо было от Петера. Он писал, что взял адрес у Евы, что уговорил родителей, они уже согласны на их брак. Пусть два мальчика. Что его ансамбль приглашают на гастроли в Америку. Что Ева с Ференцем ждут «маленький, еще один». Что Анна очень скучала по Леве и Саше. «Любимая, нежная, прекрасная…» — писал Петер. «Я не знаю, как фамилия Лева» — напиши — попросил Петер в постскриптуме.
В письмо было вложено официальное приглашение, но только на Дину и Абашева Александра без отчества.
— Ну что он там? — нетерпеливо спросила мама. – Просит вернуться? Клянется, что исправится? Или хочет Леву забрать?
— Это от одного иностранца, мама… Замуж зовет…
— О-о-о! — протянула мама и засыпала Динку вопросами.
Кто да что, да как познакомились?
Динка объяснила — коротко.
— С детьми зовет?
— С детьми.
— Такая любовь?! Как я буду скучать по Сашеньке!
— Сейчас все брошу и побегу… — усмехнулась Динка.
— Что бросишь-то, ненормальная!?
— В кооператив вот-вот включат, и институт – сессия на носу, и вообще… Я не люблю его, мама… Он хороший, красивый, внимательный… но не моя группа крови, понимаешь?
— О чем ты? Зачем тебе нужен муж донор?
— Просто к слову пришлось… Однажды хозяин, то есть бывший муж, он сказал: «Ты, Дина, всем подходишь, а тебе только твоя группа. Закон природы». Но он ошибся, я тоже не всем подхожу, оказывается…
— Ничего не понимаю, — почему-то нервничала мама. – У тебя какая группа? И причем тут кровь вообще-то…
— У меня пятая, — вздохнула Динка.
— Но такой нет.
— Да. Потому, что я единственная… И у него тоже пятая… Нас всего двое таких — на земном шаре.
— У кого — у него?
— У единственного…
— Так где же он, твой единственный?
— Ну, мама! — Динка закрыла глаза, — Ну если он не со мной, значит, есть причины?
— Ты останешься старой девой, доча, — покачала головой мама. — И мне тебя очень жаль.
Динка усмехнулась: «Как это?»
— Все-таки напиши своему иностранцу, что на носу, мол, сессия. Что мама, мол, болеет, нельзя, дескать, оставлять ее одну. То да се. Что окончательный ответ дашь попозже…
— Ну, мама, ну зачем держать человека на коротком поводке?
— Пожалеешь… — вздохнула мама.
10.
Сашка сидел на коврике и нанизывал на деревянный штифт разноцветные колесики. У основания самые крупные, а чем выше, тем мельче. Верхушку должна была увенчать пятиконечная звезда, ибо пирамида называлась «Московский кремль».
Сашка немного путался в размерах колесиков и кремль получался неказистым, тяпляпистым. Терпеливый Сашенька вздыхал и, переворачивая пирамиду вниз звездой, стряхивал колесики, начинал строить заново, стараясь добиться совершенства.
Левка сидел за столом и рисовал домашнее задание, картинку «Моя семья», а Динка мыла полы.
— Папу, может, на танке нарисовать? — обернулся к ней Левка.
— Можно… — ответила Динка.
— Мам, а почему папа с нами не живет?
Динка растерялась… Выжала тряпку, начала протирать половицы насухо… Лева ждал.
— Ты ведь знаешь, Лева, что я к вам поступала нянькой… Может, ты забыл, но когда я спросила у тебя, с кем ты хочешь жить, со мной или со своим папой, ты выбрал меня…
— А я передумал, — спокойно ответил Лева, — теперь я хочу, чтобы у меня был папа.
— А я? — немного помедлив, спросила Динка.
— И ты. А почему нельзя, чтобы и ты, и папа? Ты можешь взять и жениться на нем!
— Не могу. Для того, чтобы выйти замуж, надо человека полюбить.
— А ты полюби его, полюби! А то мальчишки говорят, что у меня никакого папы нет, что я все придумываю — и про танк, и про погоны. А когда я подрался с Рустиком, его мама кричала «Безотцовщина!» Я не хочу так!
— Может, написать твоему отцу, чтобы забрал тебя? – сухо предложила Динка.
— Хитренькая какая, — усмехнулся Лева. — И я, значит, буду без мамы? И какая-нибудь тетенька скажет, что я безмаманщина. Нет, я хочу, чтобы были и мама, и папа…
Динка швырнула на пол тряпку и молча вышла из комнаты. Вот так, — с горечью думала она, глядя в кухонное окно. Кормишь, стираешь, проверяешь уроки… и в результате оказываешься хитренькой.
— Мам, — позвал Лева из другой комнаты.
Динка не откликнулась.
— Мам… — Левка стоял на пороге кухни. — Ты обиделась, да?
— Я не хитренькая, — вздохнула Динка. — Просто я не смогу полюбить по-твоему хотенью. Ни по-твоему, ни даже по-щучьему.
— А, ладно! — махнул рукой Лева, — Я сам на тебе женюсь, когда вырасту… Ведь ты любишь меня?
Динка улыбнулась. Какой он еще маленький… А она-то, дура, обиделась? Сама, как семилетка.
— Значит, все-таки дрался с Рустиком, а говорил, что упал… — вспомнила Динка.
— Он первый пристал… — пробубнил Лева.
Да, Динка знает… Этот противный Рустик из соседнего подъезда, действительно, не давал Леве прохода. То подкрадется сзади и чиркнет мелом крест на Левкиной куртке, то орет, высунувшись в форточку: «Левка-морковка, спереди пузан, сзади барабан!», то подсунет в их почтовый ящик бумажку с нарисованным черепом и угрозами. «Может, с родителями его поговорить?» — думала Динка. Но нет, глупо. С женщиной, которая кричит мальчишке, что он «безотцовщина» разговаривать, скорее всего, бессмысленно. А, может, самой с ним побеседовать? Напугать его, что «если ты! еще! хоть раз! пальцем!» Фу, как глупо. Даже Левка обидится на этот вариант.
— Лев, а ты хотел бы помириться с Рустиком?
— Я вообще не люблю ни с кем ругаться, — уклончиво ответил Лева. — Если меня, конечно, не трогают.
11.
На следующий день, в воскресенье, Динка встретила во дворе Рустика. Он стоял в резиновых сапогах посередине большой лужи и ветками гонял воду туда сюда.
Динка поздоровилась и позвала Рустика к себе в гости.
Рустик пренебрежительно повел плечами:
— Я вообще-то должен вот эту лужу осушить до вечера.
— А хочешь пиратскую маску? — предложила Динка.
— Еще как! — глаза у Рустика заблестели.
— Но придется вам с Левкой делать ее самим. Сможете?
— Еще как!
— А глину сможете достать?
— Вон ее дополна — в овраге за домом!
— Ну, пошли к нам. Возьмете целофановые паекты — и вперед!
— А маски настоящие? — подпрыгивал Рустик то справа, то слева от Динки, когда они шли к подъезду. — Из глины?
— Нет. Глина только для формы, а маска будет из папье-маше. Я покажу. Из папье-маше можно сделать все, что угодно. Арбузы, глобус, чайники. И все будет, как настоящее. Но пиратские маски, мне кажется, лепить интереснее.
— Еще как!
— Левка пока не знает, что ты его компаньон, — предупредила Динка у дверей. — Но я увидела тебя и подумала, что, кажется, в нашем доме нет никого из его ровесников. Или есть?
— Нет, нет, — замотал головой Рустик, — остальные все салаги, а девчонки не считаются.
Рустик был прав. В их доме жили две левины одноклассницы — Лиза и Юля, а остальные дети — либо постарше, либо дошколята.
Но, кажется, именно из-за Юли Рустик придирался к Леве. Динка
видела, как на эту принцессу с бантами поглядывали и Рустик, и Лева, и дошколята, когда она гуляла со своей сиамской кошкой во дворе. «Разрешаю погладить только Леве!» Почему же только Леве? С какой стати. А Рустик чем хуже? Вот за эту юлькину несправедливость Рустик и не взлюбил Левку… Но ничего. Пиратские маски, что ни говори, все ж таки поинтереснее, чем девчонка.
Динка помогла слепить из глины две страшные, носатые рожи. Подсушили их в духовке. Сварили клейстер. Разорвали кипу газет в мелкие клочья.
— Теперь основная работа, — предупредила Динка. — На глиняные лица надо лепить кусочки газеты. Очень кропотливое дело. И необходимо страшное терпение, почти, как у разведчиков. Справитесь без меня?
— Еще как! — ответил Рустик.
И Динка ушла умывать перемазавшегося в глине Сашеньку.
Через несколько дней, когда маски подсохли, ребята аккуратно отделили их от глины, и Динка принесла им масляные краски.
— Сначала покрасьте обе маски охрой, потом добавите в ту же охру капельку
краплака для носа, рта и румянца. Цвет глаз выбирайте сами. А на месте
зрачков продырявим потом дырочки. И резиночки пришьем. Ведь вы, небось,
захотите в них бегать?
— Еще как! — сказал Лева.
Для волос, бороды и усов использовали пряжу, распустив старые дырявые носки. (Мама Рустика принесла. Один носок — рыжий, другой – черный.)
Получилось кудряво, лохмато и страшно!
Едва дождавшись, когда краска засохнет, Рустик с Левкой напялили маски на свои мордашки, и восторгу не было предела.
Плясали перед зеркалом на манер папуасов, обнимались, выкрикивали грозное: «На абордаж! Свистать всех наверх! » Потом убежали на улицу — бегать, прыгать, визжать, пугать девчонок и вызывать зависть у мальчишек.
«Вот и подружились», — улыбалась Динка, глядя на них в окно.
В пятницу Динка пришла с работы, а на кухне ее поджидало человек десять пацанов. У каждого в руке кулечек с глиной: «Научите и нас, тетя Дина»!
Делать нечего, пришлось надевать фартук, засучивать рукава.
12.
Динка готовила ужин, а Лариска помогала – проворачивала мясо через мясорубку и ругалась. С таким трудом достала билеты на октябрьский вечер в артиллерийское училище, а Динка не хочет идти.
— Паранджу еще надень, затворница!
— Ну, Ларис, ну не нравятся мне военные, не в моем вкусе… И вообще — я демобилизовалась!
— Так никто же не потащит тебя в загс. Отдохнуть, повеселиться — что ж такого?
— Да какое это веселье, когда все заранее известно. Сначала встанем у стенки со всеми девушками, оживленно начнем беседовать, стараясь не особенно глазеть в сторону курсантов. Потом кто-то пригласит на танец, возможно, раз пятнадцать пригласит один и тот же. Он же и потащится провожать. И стой
с ним около ящиков для писем и газет, оправдывайся: «Вы хороший, Вася, но я люблю другого…»
— Почему Вася? — не поняла Лариска.
— Ну, Гриша, Коля, Мударис — какая разница?
— А кто это — другой? Которого, ты любишь.
Динка вывалила мытую картошку в тазик, начала чистить. Может, взять и
рассказать все Лариске, близкая ведь подруга, одна-единственная… Но
скажешь «а», надо говорить «б». Произнесенное вслух имя Марина, как
первая слеза, одна, не покатится… Захочется дорыдать все, вплоть до
сашкиного рождения. А эту тайну никому нельзя раскрывать. Знает один,
знают два, знают двадцать два.
— Я с тобой всем делюсь, а ты темнишь… — поджала губы Лариска.
— Ну, Петер… — неуверенно назвала Динка.
— Ой, ладно, если б это был он, ты бы ему не отказала…
Раздался сашкин рев, и Динка бросилась в комнату. Лариска — следом.
— Ну мам, я же предупреждал, что он всегда плачет на этой картинке, где опрокидывается стол, — Левка недовольно протянул Динке книжку про муху-цокотуху. — Спрячь ее куда-нибудь.
Динка подхватила Сашу на руки, прижала к себе, засмеялась, целуя его:
— Ну что ты? Ну, успокойся. Самовар не разбился… Все починят, чашки склеят, пирожки с пола поднимут, уф-ф-ф! вот так подуют и съедят… А где у нас кубики? Лева, где кубики с буквами? Вот они… А давай построим башню… Ну, все? Успокоился? Лева дострой, пожалуйста, с ним башню, а то у меня картошка сгорит.
— Не выносит разрушений, — объяснила Динка Лариске, когда они опять уединились на кухне. — Слон в мулътике забор сломает, или медведь на теремок сядет — сразу в рев! Ужасно любит порядок. Нянечки в яслях рассказывают, что он только тем и занимается, что аккуратно расставляет игрушки по полочкам…
— Дин! — Лариска пристально взглянула на Динку. — А когда ты вышла замуж за Левиного папашу, Сашка ведь у тебя уже был, да?
Динка пожала плечами:
— Ну, был, ну, и что?
— А кто же тогда отец, случайно не…
— Пожарник один, — перебила Динка, — героический человек.Сын моей хозяйки. И на гитаре играл… Мы хотели пожениться, но не получилось…
— Сгорел на работе?
— Нет, не в этом дело… Просто его мамаша была против. Скандал устроила..Что я обманным путем вошла в семью… Я обиделась и ушла.
Лариска тряхнула челкой, энергично крутанула ручку мясорубки.
— Ну и правильно! Зато какого мальчишку родила — загляденье. Так, значит, ты из-за этого пожарника отказываешься от танцев в артиллерийском?
— Я вообще не люблю танцевать, — ушла от ответа Динка.
— А я обожаю. — Лариска докрутила, мясо, вымыла руки и села за кухонный столик. — Я всегда танцую… Знаешь, что вспомнилось ни к селу, ни к городу? Помнишь, как-то мы с Володькой пришли к Марику в гости. И ты там была… Помнишь? Сидели. Хохотали. Потом Володька поставил пластинку, и я
пошла с ним танцевать… А Марик вышел на кухню – заваривать чай… И тут Володька меня пихает в бок. «Смотри, — говорит, — Динка ждет его так, как-будто боится, что-он не вернется… Как с войны его ждет…» Помнишь? Будто только вчера все было, да?
— Будто сто лет тому назад… — прошептала Динка.
— А хочешь я разыщу тебе марикин телефон? — спросила Лариска.
— Да нет, что ты! У него семья… Ни к чему все это.
— А может, он развелся?
— С какой стати? Он не может бросить дочку, он говорил. Да и нашел бы он меня, если б развелся.
— Но ведь он думает, небось, что ты за границей. Я же ему сказала тогда, что ты уехала с мужем на пять лет…
— Почему именно на пять?
— Да мне мамаша твоя сообщила, что за границу посылают на пять лет…
Динка незаметно перевела разговор на заграницу, потом на проблемы в собственной стране, рассказала, как безобразно воруют в их стройтресте…
Подальше, подальше от желанной темы. И с чего это Лариска завела разговор о Марике? Сколько раз нечистая сила толкала Динку в бок, шептала по ночам. Найди, разыщи, позвони, встреться! И Лариска теперь! Не догадалась сощелкать в уме: Ага! Уехала ты, значит, в конце января, сейчас ноябрь, а Сашке уже один год и один месяц. Какой пожарник, подружка?!
Слава богу, у Лариски всегда были не лады с арифметикой.
Но Марику и считать не придется. Достаточно будет взглянуть на зеленые, с золотым ободком вокруг зрачка, Сашенькины глазки. И что тогда? А то, что «веселая» начнется для Марика жизнь. Мотаться туда сюда между двумя городами, метаться меж двух семей, мучаться, обманывать, тосковать… А Динке останется только одно: стоять возле окон и смотреть на дорогу… А у нее дети, учеба, на кооператив надо зарабатывать. Нет, не нужен ей марикин телефон, ни к чему.
— Ну, пока, Пенелопа! — вздохнула Лариска, прощаясь, и добавила. — Можешь ничего мне не отвечать, но я сегодня внимательнее пригляделась к Сашке… Симпатичный юноша. Но я свои подозрения оставлю при себе, не волнуйся.
13.
Динка начала подрабатывать, оставляя детей то маме, то соседке тете Зое. Ремонтировала с Венерой частные квартиры по выходным.
Всему там научилась: и шпаклевать, и штукатурить, и кафель сажать на раствор. Но в одни выходные много не заработаешь. Тем более мама, как узнала, что Динке на этих шабашках приходится двигать мебель, так давай кричать в прежней своей манере: «Дура! Идиотка! Тоже мне грузчица нашлась! Грыжу хочешь заработать?! Опущение матки?!»
— Мне нужны деньги, — спокойно ответила Динка, — ни сегодня, завтра могут предложить кооператив…
— Такой упрямый, такой несносный характер! — не слушала динкиных возражений мама, — Только бы по-своему, только бы выпендриваться! Ну, кто на твоем месте отказался бы от брака с обеспеченным иностранцем? Какого пришельца ты ждешь с пятой группой крови, а? Какой такой звездной любви?!
Динка молчала, сжав губы. Сама виновата, нечего было откровенничать.
— А я-то, глупая, думала: Ладно, посижу с внуками, пусть дочка отдохнет, в кафе с подружкой сходит, может, познакомится с кем-нибудь. А она-то, господи! по чужим людям шабашить, здоровье гробить! Двое детей, тебе их поднимать, а ты так легкомысленно к себе относишься…
«До чего же ты легкомысленна, отвергаешь всех женихов, для чего тебе жизнь бессмысленная, если не для брачных оков», — зашевелила губами Динка по старой привычке.
— Опять! — закричала мама.
— Я не буду больше двигать мебель, — вздохнула Динка. — Я придумаю что-нибудь другое, ладно? Только ты не волнуйся, ладно?
И мама сразу притихла, и слезы заблестели в ее глазах. Как просто, оказывается, ее успокоить, Динка и не знала…
— Ну, мамочка, ну родная, ты мне очень помогаешь и деньгами, и с детьми…
— Какие это деньги? — всхлипнула мама, — трешки, пятерки, кефир… Ну, какая эта помощь? Я же вижу, как ты мучаешься, как еле-еле сводишь концы с концами, я ночами не сплю…
— Я придумаю что-нибудь, вот увидишь, — вдохновенно обещала Динка. — У меня все будет нормально, как у всех людей! Даже лучше, в сто раз лучше, вот увидишь!
14.
Динка попросила Лидию, чтобы та познакомила ее со своей сетрой — массажисткой.
— Радикулит что ли замучил? — поинтересовалась Лидия. — Еще и не то будет, подожди… Да у Венерки силища, как у бой-бабы, она не только мебель, она и дом сдвинет… А тебя вон табуреткой можно задавить, нашла с кем спутаться!
— Да нет, не в этом дело, — сказала Динка. — Как ты думаешь, согласится твоя сестра обучить меня массажу?
— Любка-то? А то нет. Ты ей, главное, заплати хорошо… Она тебя еще и не тому обучит….
Сопровождать Динку к сестре Лидия отказалась:
— Запиши Любкин телефон и договаривайся сама, а мне некогда, свекровь в больницу положили, дни и ночи теперь приходится около нее торчать…
Люба сказала:
— Приходи и учись, жалко что ли? Денег не надо. Потолок у меня побелишь на кухне, и будем квиты, а то у Лидочки не допросишься….
После Нового года у Динки началась зимняя сессия, и на работе предоставили оплачиваемый отпуск. В ночь перед экзаменом Динка не спала, готовилась. И худо-бедно сдавала. Ни с первого, так со второго захода. К заочникам относились снисходительно. Что с них взять, обремененных детьми и работой?
Так что лекции Динка почти не посещала — бегала к Любе учиться массажу. — Длиннейшая мышца спины, — объясняла Люба. — Широчайшая, трапецевидная… Садись-ка на мое место, попробуй… Пальцы не напрягай, а то быстро устанешь.
— Пациентка приподнимала голову, бросая на Динку недовольный взгляд. Дескать, она свои денежки не за то платила, чтобы служить учебным пособием.
— Лежите спокойно, — невозмутимо приказывала Люба. — Министерство направило ко мне на обучение медсестру из райцентра, я не могу отказывать министерству.
Пациентка помалкивала. Люба считалась хорошим специалистом, и ею дорожили.
«Остеохондроз поясничного отдела. Основные приемы… — аккуратно записывала Динка в тетрадку. — Массаж при бронхите. При сколеозе».
15.
К концу зимней сессии Динка сдала Любе «экзамен», приняв нескольких ее пациентов, в тот же день побелила любин потолок и купила в мебельном магазине раскладной стол.
— Есть теперь будем в комнате, Лева, как аристократы.
— А на кухне что будем делать? — спросила Лева.
— А на кухне устроим массажный кабинет.
После работы — в ясли за Сашей. Потом ужин, мытье посуды, стирка, приготовление еды на завтра, проверка уроков. И, наконец, сказка на ночь.
А с 20.30. до 23.00 — прием пациентов.
Пациенты приходили разные, бывали очень благодарные, разговорчивые, особенно старушки. А бывали и капризные — все им не так, все плохо. Одна расфуфыренная дамочка даже сказала: «Знаете, я на обеденном столе еще належусь…» и ушла.
Но это еще ладно, бог с ней. Явился как-то один пациент от Любы. Начала Динка массажировать ему плечевой сустав, а он схватил ее за запястье и держит, и в глаза заглядывает мерзским своим, масляным взглядом.
— Расслабьте мышцы, — строго приказала Динка.
Отпустил. Но уставился на ее ноги. Еле-еле Динка закончила тогда работу.
Хмырь натянул свитер, протянул Динке пятерку, бодро поинтересовался:
— Когда прикажете придти в следующий раз?
Динка взяла деньги и ответила спокойным голосом.
— Никогда.
— То есть, как? — лицо хмыря посуровело.
«Вот такие самыми склочными, наверное, и бывают, — подумала Динка. — Обязательно начнет чего-то требовать, возмущаться, накатает телегу в инстанции…»
— Понимаете… — Динка замялась. — Даже и не знаю, как сказать… Муж завтра возвращается досрочно с мест заключения. Я уж не стала вам сегодня отказывать, раз пришли. Но вряд ли теперь… Очень ревнивый, знаете… за это и сел.
— Ну что ж, ну что ж, — заволновался пациент. — На «нет» и суда нет. Всего вам доброго…
На следующий день Динка позвонила Любе и попросила, чтобы мужиков больше не присылала.
— Пристают? — усмехнулась Люба. .
— Пытаются.
— А как вообще — получается?
— Устаю очень, а зарабатываю не очень, — пожаловалась Динка.
— А чего ты надрываешься? Десять минут на часть тела и хорош!
— Так ведь толку не будет…
— Либо толк, либо деньги, — опять усмехнулась Люба и предложила Динке двух пациенток. — Мать и дочь. Женщины здоровые, просто следят за собой. Заплатят тебе за десятидневный курс двести рублей, но желают, чтобы
массажистка сама к ним приходила. Мне-то далеко ездить, а тебе в самый раз. Они живут напротив твоей стройки…
И Динка, конечно, согласилась. Ведь можно бегать к ним в обеденный перерыв. Ну, будет опаздывать с обеда на минут пятнадцать, ничего, девчонки поймут.
16.
Дверь ей открыла молодая, приветливая женщина. «Дочка», — решила Динка. Пока Динка мыла руки, женщина быстро все приготовила: разложила в зале такой же, как у Динки, стол, накрыла его одеялом и крикнула в соседнюю комнату.
— Ленка, ты-готова?
Оттуда выпорхнуло небесное создание лет шестнадцати, скинуло халатик, улеглось со знанием дела на столе, подложив одну подушечку под живот, другую вниз, под ноги:
— Меня Лена зовут. Маму Оля. А тебя?
Динка представилась, выдавливая на руки крем из тюбика.
— Я обожаю ансамбль «Битлз», а ты?
…За тридцать пять минут Лена успела рассказать о себе все. Что учится в английской школе, что хочет стать манекенщицей. И что ее папа был летчиком, но погиб пять лет назад, разбился в такси. И что они с мамой очень бедствовали, потому что мама никогда не работала и не хотела ходить на службу. Но зато теперь у них есть все, потому что мама теперь печатает деньги на таком специальном станке, по названию «Нева-2».
Динка слушала и не слушала… Ее очень удивляли звуки, доносившиеся из соседней комнаты, как-будто там кто-то очень громко сморкается, причем через каждые две секунды и, главное, неправдоподобно долго. Динка и массаж закончила, а там все сморкались…
— Мама! — позвала Лена, — Иди, твоя очередь.
Сморкание прекратилось.
— Извините за любопытство, — не выдержала Динка, растирая Оде спину, — но я сейчас слышала звуки из соседней комнаты.
— Я работала на вязальной машине. А что, мешала, да? — спросила Оля.
— Нет, совсем не мешали, просто я не могла понять, что это за звуки. Мне казалось, что кто-то сморкался.
Оля засмеялась.
После массажа она показала Динке эту машину и показала, как на ней вязать. Удивительно просто. Прокладывается, нитка, двигается каретка: вправо-влево, вправо-влево. И вот уже за считанные минуты из-под платин выползает трикотажное полотно — ровное, аккуратное, чулочной вязки…
— А если надо прибавить петли? — спросила Динка.
— Выдвигаем иглы… Вот так…
— А убавлять?
— С помощью деккера. — Оля взяла со стола пластмассовую палочку. — Вот так.
Динка охала, ахала, ну, надо же — как все просто!
— И почем это чудо?
Оказывается, недешево, двести сорок. Но за неделю можно окупить. Правда, достать их невозможно, в магазины поступают редко и до прилавков, как правило, не доходят…
Вечером Динка зашла в магазин «Электротовары» и поговорила с продавщицей.
И уже через десять дней приобрела вязальную машину «Нева-2», заплатив за нее двести сорок плюс сто сверху. Все, что накопила на кооператив.
17.
Свою работу на стройке Динка теперь ненавидела. Ведь за два-три дня, сидя за вязальной машиной, она зарабатывала столько, сколько в тресте за месяц. Динка мечтала об одном — уволиться. Но держал обещанный кооператив. А в него все не принимали — тянули, откладывали, обманывали.
— По всем законам тебе, как матери-одиночке, полагается государственная, а ты просишь кооператив за свои денежки. Надо требовать, ругаться, писать бумаги в комитет Советских женщин. Терешковой или еще выше, -советовала Венера.
— Все выше, и выше, и выше, — усмехалась Лидия. — Терешкова вряд ли еще раз в космос полетит. Надо искать космонавта с перспективой, чтобы передал твою бумажку самому господу богу.
— Диночка, добейся приема в райисполкоме. В обкоме даже. Иди туда с детьми, с чемоданами. Скажи, нечем платить за квартиру. Останусь, мол,
здесь ночевать, в вашем кабинете. На кожаном вашем кресле, на плюшевом вашем диванчике, — настаивала Венера.
— Учил безногий безрукого через скакалку прыгать… — начала было Лидия, но Венера неожиданно рассердилась.
— Это я без ног?! Да я стометровку… Не помню за сколько… А Дина? Ты посмотри, какие платья она вяжет? И как язык поворачивается?! Вместо помощи, вместо совета…
— У Кузовкина, крановщика, из второго общежития, жена на днях тройню родила… — задумчиво сообщила Лидия — И сам председатель горисполкома лично пообещал по телику дать им четырехкомнатную государственную…
— Уж ты посоветуешь, так посоветуешь, — развела руками Венера, но Динка остановила ее.
— Кузовкин, кажется, вот-вот должен был кооператив получить?
— А зачем ему теперь свои деньги отдавать? Ему семью надо кормить. Хорошо, говорит, еще четыре тысячи не успел в банк сдать, а то впихнули бы в эту кабалу на пятнадцать лет, хоть по миру с шапкой иди. А нашей председательнице месткома, у которой, теперь свободный трехкомнатный кооператив объявился, оченно вязаные вещи нравятся, Диночка. И закон у нас, Венерочка, пока один: не подмажешь — не поедешь.
18.
Председательница месткома попросила Дину связать ей костюмчик с ажурной кокеткой и еще попросила принести пятьсот рублей.
— Это не для меня, а для некоторых товарищей, чтобы шуму не было, очень уж вы мало у нас проработали… До пятницы оформим все документы, и сразу же внесете в банк первый взнос за кооператив — три тысячи девятьсот рублей. Думаю, что к ноябрьским или в, крайнем случае, к Новому году справите новоселье.
Только бы не сорвалось, только бы получилось, — молилась Динка. — Но где взять деньги? Взаймы, всего на год! Люди добрые, помогите!
Наташа, Левкина учительница, дала сто рублей. Лидия с Венерой по триста каждая. Ларискина мать — тысячу. Юрий Иванович с мамой — полторы. Отец выслал телеграфом — пятьсот. Ну, и у Динки уже кое-что накопилось от вязания.
В четверг Динка вручила председательнице месткома костюм с ажурной вставкой и голубой конверт со взяткой. В этот же день внесла в банк первоначальную сумму, а в пятницу написала заявление об уходе.
19.
По восемнадцать часов в сутки вкалывала Динка. Только бы быстрей раздать долги, а там и передохнуть можно.
Уже и клиенток не хватало, хоть объявления на столбах развешивай.
— Завтра еще одну заказчицу приведу, — пообещала Лариска. — Пусть она поучит тебя уму-разуму…
— Кто это меня собрался учить? Какому такому уму-разуму.
— Светка Липатова, кто? Она так и села, когда узнала какие копейки ты берешь за работу.
Светка Липатова, бывшая одноклассница, начала убеждать Динку, что той нужно торговать на сорочке.
— Сколько уходит пряжи на одно платье? — с карандашом в руках допрашивала Светка. — Шестьсот грамм? Так… Шестьсот по пять рублей, итого тридцать. За работу ты берешь пятьдесят. Платье встает заказчице в восемьдесят рубликов. А на сорочке можно продать такое платье за сто пятьдесят! Смекаешь?
— Ну да? — не верила Динка.
— Да ты пойди, сама погляди, чем там торгуют!
— А пряжу где брать?
— Ты меня удивляешь, — улыбалась Светка. — Да я хоть сегодня приведу тебе одну бабу — завсекцией Галантереи. Свяжи ей бесплатно кофтенку, и она тебя завалит пряжей всех цветов и оттенков.
— А не арестуют меня на сорочке? — беспокоилась Динка?
— Соберешь документы и отнесешь в исполком. Там тебе выдадут редудостоверение, что ты кустарь-одиночка. Вот тебе телефончик фининспектора… Свяжешь ей кофтенку, и она сама тебя научит, что писать в декларацию, чтобы меньше платить налог… И вообще! Заказы бери только у нужных людей. Мебель ведь нужна будет в новую квартиру? Я тебя сведу с директрисой мебельного. Книжки нужны будут в новую мебель ставить? И здесь уменя все схвачено!
— Да кем Светка сама-то работает? — спросила у Лариски несколько ошарашенная Динка, когда их одноклассница ушла.
— В Обхээсэс, где еще? — усмехнулась Лариска.
20.
Торговать Динка стеснялась. То натягивала широкий воротник свитора по самые глаза, то стояла у развешенных на заборе платьев с равнодушным видом, якобы просто так стоит. А то и вовсе отворачивалась к забору, смотрела тоскующей узницей сквозь прутья решетки на два беспрерывных людских поток. Один — к базарным воротам, другой — в обратном направлении. На старушек, расположившихся по краям дороги, разложивших барахлишко прямо на земле, покрытой газеткой. На снующих туда-сюда цыганок, голосисто навязывающих свой товар: «Косметика! Парики! Японский кошелек! А хочешь, погадаю, бриллиантовая, всю правду скажу?»
Шум, гам, где-то смех, где-то ссора, звуки гармошки, вопли магнитофонов. И то и дело: «Почем? Почем? А дешевле?» «Да померьте сначала, потом сговоримся… Вот ведь дрянца с пыльцой, мерила, мерила и пошла себе…»
Покупатели на продавцов не смотрели, все взоры — на товар. Продавцы, наоборот, пристально вглядывались в покупателей — этот мой? Нет, прошел… А вот эта точно моя? А черт, опять к соседке, да когда она распродаст эти чертовы бюстгалтеры?
— Девушка, у вас есть 48 размер?
Динка нехотя оборачивалась, отвечала вяло:
— Кажется, есть, вон то — бежевое… — Улыбалась виновато. — Это не мои платья, подружкины. Попросила меня постоять вместо нее… и продавать пока…
Торопливо засовывала полученные за платье деньги в сумочку. Испуганно озиралась по сторонам…
Но вскоре привыкла. Перезнакомилась со всеми завсегдатаями. Угощала соседок по забору горячим чаем из термоса. Угощалась семечками. Уверенно надевала свои платья на зазевавшихся потенциальных покупательниц. Торговалась, уступала, протягивала зеркальце: «Ну взгляните… Ведь это ваш цвет. И очень даже вас стройнит…» (Или наоборот, взависимости от комплекции).
21.
Не за год, не за полгода, за два месяца рассчиталась Динка с кредиторами. (Отец выслал динкин долг обратно, укоряя в месте для письма: «Доченька, я от всей души, а ты так странно ведешь себя, как с чужим»). И уже покупала тут же, на сорочке красивые вещи для себя и сыновей, и потихоньку копила
деньги на новую мебель. И забрала Сашку из яселек, потому что теперь у нее была своя домработница, пенсионерка тетя Рая из соседнего подъезда. И даже подумывала о том, что неплохо бы купить дом в деревне, чтобы вывозить туда мальчишек на лето.
22.
«…В деревенской печи угольки горячи, не бывала в деревне я с детства. Угольки ворошу. На тебя ворожу, я судьба твоя. Некуда деться. Словно в детстве, опять я хочу увидать в угольках золотую подкову. И щека у меня горяча от огня, от дыханья коня золотого. Полуявь, полусон. Ты ко мне сквозь огонь на коне все не можешь домчаться. Но очнусь на заре. А на теплой золе — след подковы, горячей, как счастье! »
0ни возвращались с ларискиной дачи. В электричке было полутемно, полупусто, сонно. Динка тихо читала свои стихи, а Лариска внимала, прижав к себе спящего Сашеньку. И Левушка тоже спал, уткнувшись лицом в динкины колени.
— Грустно… — вздыхала Лариска.
— Нормально, — отвечала Динка, поглаживая Левкины, в разноцветных пятнышках от фломастеров, пальчики.
23.
Динка распродала все платья и уже собиралась уходить, когда заметила этих двоих, чернявого, похожего на Чингиз-хана, и рыжебородого, типичного Алешу Поповича. Они стояли в двух шагах от нее и так тщательно выворачивали свои карманы, что Динка решила, что их обокрали. Но прислушавшись, она поняла, что ребятам просто-напросто не хватает денег на покупку пишущей машинки.
— Двести тридцать и эти часы, а? Они стоили тридцать, а? Соглашайся! — уговаривал Чингиз хан небритого хозяина машинки.
— На что мне твое старье? Двести сорок и баста! — не сдавался продавец.
— Пойдем… хватит… — Потянул чернявого за рукав его рыжебородый приятель.
— Подожди, Алеша… — Чингиз-хан задумался. — Давай так. Берем товар, хозяина, ловим тачку и едем к тебе. Дома-то есть у тебя деньги?
— Перезайму… У соседей. — Неуверенно ответил Алеша.
— Никуда не поеду! — небритый широко зевнул и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.
— Все! — обреченно вздохнул Алеша.
Когда ребята проходили мимо Динки, она их окликнула:
— Я поняла, что вам всего червонца не хватает? Возьмите, — и протянула рыжебородому десятку.
Он как будто не понял. Уставился на Динку во все глаза, причем не на купюру в протянутой динкиной руке, а именно на Динку.
Она даже смутилась.
— Это он в шоке, — радостно улыбнулся Чингиз-хан, хватая десятку. — Спасибо,
девушка!
А рыжебородый все не отрывал от Динки взгляда.
«Действительно в шоке, — подумала Динка, — Надо же, как человеку хотелось
купить машинку…»
— Все о кэй! Ну, девушка, вы даже не представляете, как вы его выручили. Держи, Алексей! — Чингиз-хан протянул приятелю черный чемоданчик.
— А как мне вас найти? — хрипло спросил Алеша и, кашлянув, продолжил нормальным голосом. — Где вас искать, чтобы вернуть долг?
— Да ну… Ерунда… — улыбнулась Динка.
— Где? — не улыбаясь, переспросил Алеша. .
— Я здесь каждое воскресенье с шести утра. Продаю вязаные платья. — И почему-то добавила. — Я плачу налог в исполкоме, и у меня есть разрешение.
Алеша кивнул. Чингиз-хан еще раз поблагодарил, поклялся, что долг они вернут. Объяснил, что Алеша без пишущей машинки, как ковбой без лошади. Или даже, как доярка без коровы. Поскольку он очень талантливый, подающий фантастические надежды, журналист.
Алеша все молчал, не отрывая от Динки взгляда — внимательного, серьезного и почему-то грустного. Наконец, Чингиз его увел.
Как только они скрылись, Динка вытащила зеркальце, посмотрелась. «Тот парень, действительно, был в шоке, — подумала она, — Но машинка здесь ни при чем. Просто я ему понравилась». И вдруг вспомнила: «Ты очень красивая, Абашева… Мужчины будут вставать задолго до твоего появления».
Вспомнила и зажмурилась от боли.
24.
Алеша, конечно, пришел в следующее воскресенье на сорочку. Причем, даже раньше, чем Динка. Он стоял у забора и ждал ее. И сразу же вернул долг, но уходить не собирался. Динка развешивала платья и думала о том, как бы побыстрей его спровадить. И не потому, что он был ей неприятен (скорее,
наоборот), а потому что ей очень не хотелось при нем торговать.
Алеша рассказал, что работает в городской газете, что работа очень интересная, что без пишущей машинки он был, как без рук. И еще раз поблагодарил Динку за помощь. Динка кивала и думала, что сейчас подойдут первые покупатели и даже кивать ей будет некогда.
— Может, вы напишете заметку про барахолку, а что? Про местные нравы и обычаи. Укажете на недостатки, а?
— В жанре гражданской лирики? — усмехнулась Динка.
— А ведь вы, наверное, пишете стихи?
— Писала, но давно… Сейчас — редко.
— А, может, пришлете их нам. Может, мы вас и напечатаем? — Алеша протянул визитку.
Динка визитку взяла, покрутила в руках: Зав.отделом культуры Чернобровкин А.М.
Подошли две покупательницы, судя по виду — мать с дочкой.
— Хочу. — Лаконично заявила дочь, указав на красное динкино платье.
— Но, Туся, мы должны купить тебе белые туфли.
— Ой, как я хочу! — Туся сложила ладошки на манер оперной певицы и
закатила глаза.
— Тогда у нас не хватит на туфли, — пыталась урезонить дочку мамаша.
— Пойду в загс босиком, как хиппи.
— А Боря что скажет?
— И Боря пойдет босиком. Он меня слушается.
Мать махнула рукой и достала кошелек.
— Почем, девушка?
Динка смущенно взглянула на Алешу и назвала цену, снизив
ее на десятку.
— Сто двадцать?! — ужаснулась женщина, — Но это грабеж средь бела дня… Сто, девушка.
Динка опять посмотрела на Алешу, но удержалась, покачала головой:
— Сто двадцать.
Неожиданно Алеша подошел к красному платью и стал снимать его с плечиков.
— Ну ладно, — вздохнул он, — Сто двадцать, так сто двадцать. Уговорили.
— Ну мама! — чуть ли не взвизгнула Туся.
— Молодой человек, в чем дело? — возмутилась мамаша. — Надо было раньше покупать, а не раздумывать полчаса. Возьмите деньги, девушка. Пересчитайте. Здесь ровно сто двадцать.
— Что за невезение! — горестно воскликнул Алеша, протягивая платье Тусе. — Жена так давно прочила чего-нибудь красненького. Как я теперь объясню ей свою промашку?
— А вы ей ничего не рассказывайте, — посоветовала Туся, держа, платье на вытянутых руках и вглядываясь в него, как вглядываются в дорогого человека после долгой разлуки.
— А про жену я соврал, — признался Алеша, когда покупательницы ушли. — Я одинок, как луноходик на луне.
— Ну, уж, — не поверила Динка. — А ваш друг, похожий на Чингиз-хана?
— Мы с ним одиноки, как два луноходика на луне, — поправился Алеша. — Кстати, его зовут Иван, а вас?
— Дина.
— Дина, возьмите меня в компаньоны на общественных началах.
Динка не ответила, пожала плечами. С одной стороны Алеша, конечно, съэкономил для нее двадцать рублей, но с другой стороны — без него все же спокойнее.
— А после воскресных трудовых буден что вы делаете? Сегодня, например? — спросил Алеша.
— Сегодня? Пойду домой и начну готовить обед.
— И на сколько персон?
— На две с половиной.
— Я так и думал, — вздохнул Алеша. — В трамваях мне всегда достаются счастливые билеты, а в жизни все наоборот. Ну, я пойду?
— До свидания — улыбнулась Динка.
— А стихи вы все-таки пришлите, — напомнил Алеша. – Не стесняйтесь. Какую только муру мы, в сущности, не печатаем.
«А вот возьму и пошлю, а что?» — решала Динка, вернувшись домой. И в тот же вечер отнесла рукопись в ЖЭК секретарше Кларе, чтобы та отпечатала за вознаграждение. Но посылать стихи на имя Чернобровкина А.М. Динка все же постеснялась, отправила их просто на имя редакции.
25.
К концу недели пришло письмо, но не из редакции, а из-за границы, от бывшей соседки Люды.
«…Прости меня, дорогая Диночка, что не ответила на твое новогоднее поздравление, — писала Люда. — Так закрутилась, завертелась моя жизнь, что до сих пор не могу опомниться».
Далее Люда сообщала, что развелась с Андреем, и на двух страницах описывала свою загубленную молодость, и те «мучительные годы», которые ей пришлось провести рядом с этим негодяем. «Через-месяц после развода, Дина, я вышла замуж и знаешь, наконец-то я счастлива. И мой муж, Дина, человек достойный — внимательный, добрый и честный. Ты его не разглядела в свое время, а если по правде, то не захотела разглядеть. Ты догадалась, конечно, Дина, что я вышла за Касаткина. Недавно вот машину купили. И так все у нас хорошо, что даже не верится. Одно несчастье — мне уже никогда не родить, сказались аборты от первого мужа. А без детей, сама понимаешь, что за семья? Спасибо тебе, Диночка, что в трудное время поддержала Глеба, воспитывала Леву, как родного. Мы тебе всю жизнь будем благодарны. Но родной отец, Дина, это родной отец, и к тому же, ты не должна сомневаться, что и я люблю Леву. Если ты помнишь, я его сразу полюбила. И я помню, как он меня ждал всегда и радовался моему приходу. Помнишь, как мы лечили его с тобой? Диночка, золотая моя, сердце кровью обливается, что, возможно, делаю тебе больно. Ты, конечно, привязалась к Леве, и я плачу, когда пишу эти строчки, но ты ведь добрая, справедливая, ты все устроишь, все объяснишь ему, чтобы он не страдал без тебя,, чтобы он спокойный и радостный поехал с нами отдыхать на Черное море в начале августа. Я верю, Дина, что ты»…
Динка отложила письмо. Лихорадочно запрыгали мысли. «Сегодня уже десятое августа… Бежать… Прятаться. А где? И зачем отправила Люде открытку с обратным адресом? Подать в суд… Нет, не поможет… Юридически, Левка ей чужой. Год назад надо было усыновить Левку, тогда Глеба Тарасовича можно было уговорить… Спрятать Левку у Ларисы на даче, а самой дожидаться здесь Люду. Плакать, умолять, чтобы не не отнимала»…
На кухню вошел Лева.
— Ма, можно погулять?
— Подожди, Лева. Сядь. Надо поговорить… Ты помнишь тетю Люду, нашу соседку в военном городке?
Левка кивнул:
— Она мне жвачку все время дарила, да?
— Тетя Люда вышла замуж за твоего папу.
— Да? — Удивился Лева. — А я и не знал.
— Я тоже только что узнала… Они хотят тебя забрать к себе, Левушка…
— А тебя?
Динка помолчала, собираясь с духом, потом спросила:
— Ты должен решить сам, Лева. Или остаешься со мной или едешь с ними. Сначала на Черное норе, а потом в военный городок, откуда я тебя увезла.
— А давай мы сами поедем на Черное море: ты, я и Сашенька.
Динка улыбнулась, прижала к себе Леву:
— Конечно, поедем. Но попозже, когда Сашка чуть-чуть подрастет. Хорошо?
Лева кивнул и убежал на улицу.
«Ничего. Ничего», — думала Динка. Она найдет слова, она сможет убедить Люду отказаться от своей затеи. «Понимаешь, Люда, — скажет Динка, когда та приедет, — это мой сын. Представь, что к тебе кто-то приходит и хочет отнять у тебя твоего ребенка. Ты отдашь? Да, мне было тяжело, и денег не хватало, и уставала, и руки опускались, но ни разу не появилась мысль избавиться от Левушки — отправить его к отцу. А сейчас, когда все наладилось, когда мы вот-вот переедем в новую квартиру… Господи, причем тут квартира? Люда, твоя жизнь — это твоя жизнь. Налаживай ее сама. Причем тут мы с Левкой? Да какой он отец, Люда? Между прочим, это я все сделала, чтобы Левка зауважал его. А ведь могла бы так настроить Леву против отца, что он его и близко к себе не подпустил бы… Но я, даже ненавидя Глеба Тарасовича, спрятала от Левы свои чувства, чтобы ребенок рос нормально, без отрицательных эмоций. И вот за это все вы хотите его отнять? Но это нечестно! И Лева выбрал меня. И тогда, и сейчас. В чем я нисколько не сомневалась!»
Вечером Динка подошла к Левкиной кровати, чтобы, как обычно, поцеловать его на ночь.
— А там есть дельфины? — спросил Лева.
Динка насторожилась.
— Ну, в этом дурацком море…
— Наверное. Но далеко. С берега не видать.
— А если на катере поплыть?
— Не знаю, Левушка.
— Мам… — Левка вздохнул. — А давай я съезжу с ними на море, а потом вернусь к тебе, а? Все-таки он мой папа, а?
— Почему бы и нет? — прошептала Динка — Вполне разумная мысль. Спи, малыш.
Накрыла его одеялом, поцеловала и вышла из комнаты. Протерла полы в прихожей и на кухне, замочила белье… Потом села на краешек ванной и разревелась. «Не вернешься, Левушка, не отпустят они тебя… — всхлипывала она. — Марик, миленький, ну, за что меня так? За что, господи?»
26.
На следующий день приехала Люда.
— Папа ждет нас в аэропорту, — с порога сообщила, она. — Так что времени у нас совсем немножко.
Люда торопливо обещала писать обо всем, обо всем. Обещала привозить Леву к Динке, как только будет возможность, обещала, что никогда ни она, ни Глеб, ни, конечно, Лева не забудут Динку.
Лева улыбался и махал Динке рукой из окошка такси.
— Краски забыла положить в чемодан, — вспомнила Динка. — Подождите-ка.
— Мы новые купим, не волнуйся. Как долетим, сразу пойдем за красками, — замахала руками Люда.
— Мы новые купим, мам, не волнуйся! — радовался Левка.
27.
Не читается Динке, не вяжется и в новый телевизор не смотрится.
Играет с Сашенькой в кубики.
— Это какая буква? Буква «Р». Видишь, рыбка?
(Когда Лева в первый раз увидел золотых рыбок в доме Петера, то закричал
«Смотри, мам, быстрей, жареные рыбки плавают!»)
— Это буква «П». Видишь — палка?
(«Если бы у меня была волшебная палочка, — сказал однажды Левка, — то я бы загадал такое желание: хочу все знать, и чтобы мне все верили».)
— Это буква «Л». Лев. Лева. Левушка…
— Ыбка, паака, овика, — старательно повторяет Сашенька.
— А где Лева, Сашенька, где?
Сашка пожимает, плечами, разводит руками, недоумевая:
— Дде Ова?
Заглядывает под кровать, ложится на пол перед холодильником, зовет протяжно:
— О-о-ви-к-а-а! Ко-ку-у!
Вот тебе и ку-ку. Иди к маме, Сашенька, почитаем, книжку…. Одеяло убежало, улетела простыня. И подушка, как лягушка, ускакала от меня…
«Руки не забывай мыть», — напутствовала, прощаясь, Динка. О господи, разве нечего было сказать? Помни, Левушка, у тебя есть мама и братишка. Пойми, Левка, когда тебе будет грустно, то будет грустно и мне. Запомни, если ты обидишь кого-то, значит, ты обидишь меня…
Море — это замечательно, я рада за тебя, но вода в нем соленая, как слезы. Я буду плакать и скучать по тебе. Я не хочу, чтобы и ты плакал. Но я боюсь за тебя Лева, не забывай, что я очень за тебя боюсь…
— Маа! Мададыа плакау?
— Нет, Сашенька, Мойдодыр не плакал.
— А ты зацем?
— Соринка в глаз попала.
…Сашенька маленький, Сашенька еще не понимает. Был бы рядом любимый, отвлек бы ее, успокоил, прижал бы к жилетке на своей груди: «Перестань разводить сырость, Абашева. Не драматизируй. Левка — нормальный ребенок и во многом, благодаря тебе. Вспомни, каким он был. Укусил бы тетю Люду за палец и спрятался бы за штору. А сейчас? Радуется удовольствиям, игрушкам, поездке. Нормальная реакция нормального ребенка. Ты просто ревнуешь, Абашева и обижаешься на неблагодраность. Но ребенок еще не умеет быть благодарным. И если он так легко ушел от тебя, то в этом твое счастье. Легче бы тебе было, если бы он с воем цеплялся за твои ноги? То-то же…»
— Маа! То стуцица дьей ка мье?
— Кто-то стучится? Да, действительно. Сиди, Саша, я сейчас вернусь.
— Здравствуйте… Вы меня помните?
— Конечно. Здравствуйте, Алеша. Проходите. А как вы меня нашли?
— По обратному адресу. Я принес сегодняшнюю газету с вашими стихами.
— Уже? Напечатали? Ну что ж — спасибо…
— Кофе? Чай? — спросила Динка на кухне.
— Понимаете, в чем дело? Я принес шампанского, чтобы отметить ваш дебют, но если вы против…
— Я не против, — кивнула Динка, — Есть гречневая каша с мясом и сырники. Вот конфеты.
— Ужин на две с половиной персоны?
— Теперь уже на полторы, — ответила Динка.
Алеша замер. Потом молча откупорил шампанское, наполнил бокалы.
— Вы знаете, Дина, — сказал он, — когда я вас увидел тогда, на сорочке, то… целую неделю жил с надеждой. Слабенькая такая надежда, как еле заметная запись, сделанная тонко отточенным простым карандашом. В следующее воскресенье я понял, что у вас семья и эти две недели занимался тем, что
стирал эту слабую надежду. И когда убедился, что стер окончательно, решил придти и познакомиться с мужем, и в кругу вашей семьи отметить дебют… То есть я уже все решил для себя и пришел без каких-либо…
— У меня нет мужа, — перебила его Динка, — и не было никогда. Но, пожалуйста. Я вас очень прошу — никаких новых надежд. Ни простым карандашом, ни шариковой ручкой. Иначе мне будет с вами тяжело.
— Почему?
— Это долгая история.
На кухню притопал Сашка, полез к Динке на колени, с любопытством поглядывая на незнакомого дяденьку.
— А это чудо, вероятно, эпилог долгой истории? — поинтересовался Алеша.
— Скорее ее кульминационный момент, — усмехнулась Динка. — Возьмите конфеты, Алеша, и спрячьте в карман, а эти мне придетбся убрать.
— Татета, татета, татета… — заерзал Сашка.
— Одну, — предупредила Динка.
— Дну, — кивнул Сашка, сполз с динкиных колен и с добычей заковылял в комнату.
Динка развернула газету. Полюбовалась на свою фамилию.
«Великий художник, мой маленький сын, рисует портреты любимых машин. Старательно пишет портреты котов. И пишет — не дышит портреты цветов. Натурщица-кошка смущается очень. У кошки — огромные желтые очи.
Ну, как убедить посидеть хоть немножко, такую совсем несерьезную кошку?
Портрет получился не слишком похожий. Цветы не умеют позировать тоже. Ну, как их заставить не отвлекаться, когда им в стакане так тесно толкаться.
Зато самосвал получился хорош, водитель на автора очень похож.
Рисует шоферу большие усы. Мой страшно талантливый маленький сын».
Динка вздохнула, потерла виски и устало взглянула на Алешу.
— Давайте вьшьем?
— Что-то случилось? — спросил Алеша. — Я могу помочь?
— Динка покачала головой.
— Я предлагаю выпить за ваши потери, — сказал Алеша, —
У вас впереди много побед, это ясно… В общем, не надо отчаиваться, хорошо?
О чем-то говорили еще. В основном, рассказывал Алеша. О каких-то графоманах, которые его достают, цитировал их нелепые стихи, о том, как трудно работать в газете и как часто приходится писать не то, что думаешь.
Сашка залезал к Алеше на колени, декламировал с выражением «Уронили мишку», дергал Алешу за бороду — настоящая или нет, потом заснул на Алешиных руках. Тот бережно понес его в кроватку:
— Сидите, Дина, я сам…
Ладно. Динка сидела, глядя в одну точку — в рисунок Левки над кухонным столом.
— А давайте вьшьем на брудершафт, — предложил Алеша,
вернувшись.
— Можешь называть меня на ты, — разрешила Динка, — без брудершафта.
— Не хочется уходить… — сказал Алеша, когда допили шампанское. Но ты
можешь меня выгнать. Если, конечно, я надоел тебе, Абашева.
— Не называй меня по фамилии, Алеша.
— Понял, Дина.
«Не называй меня Диной» — хотела сказать Динка, но промолчала. Странные запреты. Посидели еще. «Ты еще несчастнее, чем я» – сочувствовал Алеша. «Нет, — качала головой Динка, — бывает так, что на одну человеческую начь приходится одна счастливая жизнь и это везение»
— Дина, Динка! — Алеша присел перед ней на корточки, смотрел снизу вверх, как собаки смотрят на хозяина, — Я готов на все, но я не знаю, что мне делать, чтобы тебе было легче…
— И кровь отдать готов? Для переливания…
— Всю до капли.
— Нет, — вздохнула Динка. — Твоя кровь мне не годится… У тебя какая группа?
— Первая.
— Вот видишь. А у меня пятая. Иди домой, Алеша.
28.
Динка получила письма: от Люды и от Левы. Лева писал, что море красивое, что он загорел, как индеец, что играл в кегельбан лучше всех, что в поезде подарил одной девчонке все ракушки, что в классе всего двенадцать учеников, и что учительница хочет отправить его рисунки в журнал «Мурзилка», что папа обещал покатать его в танке…
Люда писала, что Глеб удивляется, как Динка сумела воспитать Леву, что Глеб просит прощения за какую-то обиду, что динкины пять писем они получили, как только вернулись с моря за границу. «Диночка»» — писала Люда, — ты не сердись на меня, но Леве я твои письма не показала. Пойми, у нас хорошая семья. Это все-таки не очень правильно, что он по-прежнему называет мамой тебя, а меня тетей Людой. И твои письма, Дина, они не способствуют. Вот ты пишешь, что скучаешь, что любишь его, и разные смешные сашенькины слова, как будто специально хочешь, чтоб он загрустил и просился к тебе. Но это ни к чему… А лучше напиши-ка ему, чтобы звал меня мамой, а то мне неудобно самой просить его об этом»…
Динка ответила, что она лично не просила Леву называть ее мамой, и чтобы Люда не торопилась, и что Люда совершает большую ошибку, вероломно прерывая динкины отношения с Левой. Что если им понравилось, как Лева воспитан, то не стоило бы так легко отказываться от дальнейшего динкиного участия в левкиной жизни, что она, конечно, постарается быть сдержаннее в письмах к Леве, но уж передавать их ему Люда просто обязана.
Прошел месяц, а ответа на это динкино письмо не приходило. Вероятно, Люда обиделась на сухой и жесткий тон….
«Извини меня, Людочка, извини ради бога, если я тебя обидела, — писала Динка в слудующем письме, — Но, пожалуйста, я тебя умоляю, не молчи. Сообщи мне, ради бога, как там Левушка. Может что-то не так у вас складывается, может нужен мой совет? Ну ладно, ну хорошо, не читай ему мои письма, если не считаешь нужным, но только не молчи. Не болеет он,
Люда, а?..»
Прошел еще один месяц. Ответа все не было…
29.
Динка бродит по новой квартире, как по лесу: «Ау, Сашенька, где ты?»
«Ау-у». — Откликается Сашенька из своей комнаты.
Теперь у него своя комната, и ему не хочется из нее выходить. Там у него шкафчик с игрушками и шкафчик для книжек, письменный стол и кроватка…
А в другой комнате – зал. Там пока пусто — только телевизор в углу и раскладной обеденный стол у стены.
А в динкиной спальне — широкая двуспальная кровать. Мама настояла, чтобы именно такую купить…
Сегодня у Динки — новеселъе. Придут Сашина няня, тетя Рая с мужем, Венера с женихом (на этот раз не посол, а простой доцент). Придут мама с Юрием Ивановичем, папа без жены (ребенка оставить не с кем), Лидия — одна, Лариска с новым мальчиком, Светка Липатова с мужем, Левкина учительница Наташа, и, конечно, Алеша Чернобровкин.
Алеша — хороший, милый, не пьет, не курит, спортом занимается. И к Сашеньке привязался. И Динку любит. И всем нравится.
«Чего опять выпендриваешься, а? Чего строишь из себя?» Это мама. Уж очень ей Алеша по душе.
«Какого рожна еще надо? » Это Лидия. «Ведь одна сволота кругом, одна пьянь. А тебе господь бог на блюдечке с голубой каемочкой… Нате, жрите! А она нос воротит».
«О ребенке подумай.» Это няня Рая. «Надо торопиться, чтоб прямо сейчас и усыновил, пока Саша маленький, чтоб он никогда не догадался, что не родной…»
«Не хочешь брать — отдай другим». Это Лариска. Все не те попадаются на ларискином пути, не такие. Вот Алеша бы в самый раз. «Такой мальчик, Дина, я умираю! Ты обратила внимание на его шею? Нет? Ну и дура! Шея — это характеристика мужских способностей. Ну в этом смысле, понимаешь?» «Да ну тебя», — смущается Длнка. «Неужели ни разу ничего не было, -поражается Лариска, — Ведь он дни и ночи у тебя торчит, вы что — валетом спите?»
Да не спят они никак, не спят и даже не целуются. Динка пока не разрешает. Ведь если разрешить хоть раз поцеловать себя, то это значит сказать «да» на всю жизнь… А Динка еще не решила… Хотя, конечно, Алеша — хороший. Не пьет, не курит, спортом занимается…
«Если не любишь — не выходи». Это Венера. «У тебя, Дин, впереди столько всего будет наверчено: и тореодоры, и космонавты, и артисты. А Алешку жалко ведь будет бросать! Ты порядочная, Дин, поэтому не выходи. Не захочешь его обижать и останешься, Дин, несчастная. Потому что счастье-то ведь в любви. Не в муже ведь, а в любимом, пусть хоть и не законном».
«Да, — шепчет Динка, — Да, Венера, да!»
Динка знает, она помнит, хоть уже три года с тех пор прошло, но она ощущает эти толчки в груди, и ощущала всегда. И тогда, в Пашиной мастерской среди мышей. И потом — после больницы, когда шла по коридору в приснившихся валенках, и когда слушала поющих солдат: «Не плачь, девчонка…» И даже когда задыхалась в объятиях Петера: «Марик, Марик, Марик…» И после отъезда Левы, когда она сидела на кухне — осиротевшая, покинутая, обиженная…
— Открой, Дина! — кричит мама из кухни, — Не слышишь что ли звонка?
Лариска. Ненакрашенная, в распахнутой шубе, под глазами круги.
— Дина, прости, но я к тебе на новеселье не приду.
— Как это не придешь?! Здрасьте, пожалуйста!
— Он негодяй! — зарыдала Лариска. — Взял у меня семнадцать рублей взаймы, обещал, что скоро подадим заявление, а у самого жена в Сергаче! Он трепач! Розы, ресторан, а сам весь в долгах!
— Ну без него приходи, подумаешь, ну мало ли чего… Плюнь, не расстраивайся! — успокаивала Динка.
— Да как ты не понимаешь!? Я — и одна!? Даже эта уродина Венерка и та с доцентом…
— А позвони кому-нибудь из своих прежних, — предложила Динка. — Или познакомься с кем-нибудь, срочно, прямо-сейчас.
— Прям! Пойду сейчас мужиков на улице стрелять!
— Слушай! — всплеснула руками Динка, — Идея! Побежали быстрей к Алеше. У него полным-полно друзей. Устроим смотрины и выберем кого-нибудь для тебя, а?
— Знаешь, Динка… — задумчиво произнесла Лариска, вытаскивая из сумочки косметичку, — я давно подозревала в тебе недюжинный ум.
30.
Алеша, слегка испуганный навалившейся на него ответственностью, звонил то одному приятелю, то другому. И все были заняты. Ваня болел, Виктор был в отъезде, Равиль соглашалея придти, но только со своей девушкой…
Лариска психовала. Динка, глядя на нее, тоже нервничала:
— Ну, Алеша, милый, ну хоть какого-нибудь захудалого.
— Захудалого мне не надо — гордо предупреждала Лариска . — Вон у него какая толстая записная книжка. Пусть звонит.
— Так…- Потирал лоб Алеша, сосредоточенно листая блокнот. Из него выпал троллейбусный билет. Алеша поднял. — Тут еще один телефон, только не понятно чей… А, вспомнил. Вчера познакомился с одним аспирантом из Ленинграда. В общем-то, я его и раньше знал, учились вместе, но на разных факультетах… Но неудобно как-то. Не такие уж мы с ним закадычные друзья…
— Удобно, удобно… Позвони на всякий случай, — настаивала Динка.
— Наверное, его сейчас нет. Что ему делать в гостинице? А, может, он уже уехал…
— Ну, уехал, значит, уехал. Звони!
— Ленинград — хороший город… Женатый? — полюбопытствовала Лариска.
— Нет, развелся на последнем курсе, — ответил Алеша, набирая номер.
— Сам бросил или его?
— Его…
— Это хуже.
— Жена решила, что в этой стране ей делать нечего и вышла замуж за Нью-Йорк….
— Это лучше, — кивнула Лариска.
— Привет! Чернобровкин на проводе. Извини, что беспокою, но… видишь ли, приглашен на новоселье, а одному скучно, хочу позвать тебя с собой.
Алеша выслушал что-то и прикрыл ладонью трубку:
— У него не совсем подходящее настроение в этом городе, и завтра утром его вызывают на ковер-самолет.
— Скажи, что ни к кому-нибудь на новоселье, а к известной поэтессе. –
подсказывала Лариска.
— Ларис, ты сбрендила, какая я известная? – зашептала Динка.
Алеша продолжал уговаривать:
— Понимаешь, тут такое дело… В нашей газете печатается одна поэтесса. Она просит, чтоб я позвал именно тебя… Почему? Ну, потому что ей нравится город Ленинград. Вернее, ее подружке… — Алеша повернулся к девушкам и зашептал. — Он спрашивает фамилию. Чью называть, твою Ларис, или Динкину?
— Скажи, Белла Ахмадуллина, — улыбнулась Динка.
— К кому идем на новоселье? К поэтессе Дине Абашевой! Так и говори! — зашипела Лариска и переглянулась с Динкой, как бы делясь сомнением: «Шея-то хорошая, но голова совсем плохо соображает».
— Дина Абашева, — сказал Алеша в трубку. — Очень, между прочим, хорошие стихи и подружка у нее тоже очень…
— Зови его прямо сюда и сейчас же, — приказала Лариска. — Может, придется забраковать и искать другого…
— Что? Алло. Я звоню из дома… Да… Здесь… Мой адрес?
Записывай… — Алеша начал диктовать свой адрес, потом положил трубку. -Сейчас придет, минут через десять.
— Значит так, — сказала Лариска, — Поэтессой Абашеевой сегодня буду я. Динка, я твои стихи знаю наизусть. Не промахнусь.
— Имя… – Покачал головой Алеша. — Ведь Динку будут называть по имени, предлагая за неё тосты.
— А мы тезки, что такого? — пожала плечами Лариска. — По фамилии-то ее не будут называть за столом? Или нет. Давайте я буду переводчицей, как будто Динка пишет стихи по-татарски, а я их перевожу на русский. А? Или наоборот. Как лучше?
— Может, тебе лучше быть художницей? — предложил Алеша.
— А вдруг этот ленинградец попросит нарисовать дружеский шарж на него? Что я буду черкать? Черный квадрат Малевича?
— Может, тебе актрисой сегодня побыть? — спросила Динка. — А что? У тебя получится.
— А из какого театра? Из погорелого? Нет, вы как хотите, а я склоняюсь к тому, чтобы быть поэтессой… Ладно! Пусть мы будем как будто, две поэтессы. Меня ты, Алеша, тоже печатаешь в своей газете, понял? Печатаешь меня, а приударил за моей подружкой. Так себе, средней поэтессой. Вон она — стоит у окна с тоскливым взором. Ну не получаются у нее стихи такие,
как у меня! Зато квартира трехкомнатная! Когда начнутся танцы, ты, как редактор, пригласишь меня, а твой приятель пусть пожалеет ее…
— Ну, вот еще… — сказал Алеша.
— Алеш, пожалуйста, сделай так, чтобы Лариса не скучала, — попросила Динка.
— Да приглашу конечно…
— А почему цветы не в вазе? — Динка взяла с подоконника розы, обернутые в целофан.
— Это тебе на новоселье…
— Они же завянут без воды….
Динка была в ванной — обрезала кончики стеблей у роз, когда раздался звонок в дверь. Она услышала издалека алешкино вежливое: «Позволь представить тебе молодую начинающую. » И Ларискин возглас… И кто-то тихо о чем-то спросил. И опять Ларискин голос: «Да здесь она, в ванной – розы подрезает…» Услышала быстрые шаги, почувствовала, как распахнулась дверь. Динка обернулась.
Несколько секунд они молча глядели друг на друга.
— Как фамилия?
— Прежняя, — ответила Динка.
— У тебя кто-то есть?
— Сын.
— А еще?
— Больше никого.
— Запомни, Абашева, — прошептал Марик, обнимая ее, — запомни на всю жизнь, у тебя еще есть я…
— У меня есть ты, — повторила Динка.
