Я твоя мама

1сентября я снялась с консульского учета российского посольства и уже 5 сентября заказала авиабилет. Решила взять его на месяц, с 7 сентября по 6 октября. Если задержусь, или, даст бог, управлюсь пораньше, то заплачу от 50 до ста долларов за перемену даты. Собралась за пару часов. Минимум своих вещей, не считая подарков родственникам, и куча документов на всякий случай, все, какие есть: свидетельства о рождениях, браках, разводах, дипломы об образованиях и членские билеты творческих союзов.

7 сентября в 22.30. я прилетела в аэропорт Домодедово.

Ближайший рейс до N. только в 6.30. утра. У меня был выбор. Просидеть до утра в аэропорту или поехать поездом прямо сейчас, добравшись до вокзала. Я вдруг вспомнила, как хорошо спать в поезде под стук колес, или смотреть на пробегающие за окном родные осенние пейзажи, или беседовать с соседями, и решила рвануть на вокзал. Почему-то я была уверена, что проходящие поезда ходят всю ночь. На маршрутке доехала до метро ‘Домодедовская’, спустилась в метро и к часу ночи была уже на вокзале. (Меня удивили мужчины. Они без слов подхватывали мою коляску с тяжелым баулом и помогали тащить ее по переходам и лесенкам).
На вокзале было безлюдно, сонно, тихо. В кассу стояла очередь из трех человек. Когда подошла моя очередь, я попросила билет до N. ‘Поезд ушел полчаса назад, — ответила кассирша, — следующий в два часа дня. Берете’? Это было полной неожиданностью. Я улыбнулась и выдохнула: ‘Супер’! Та-ак… Похоже, что наступила пора для нехилых приключений? Перспектива остаться здесь, на вокзале, на всю ночь и еще полдня, устраивала меньше всего. Блокнот с телефонами московских знакомых и родственников я оставила дома. (Да и кого я посмела бы тревожить среди ночи)?
Я отошла в сторонку, беспрерывно улыбаясь, как дурочка, и решила подчиниться импульсам, которые пошлют мне собственные ноги. Ноги вытащили меня из здания вокзала на небольшую площадь, где стояли у своих машин три таксиста — три веселых друга. Вернуться в Домодедово и лететь утренним рейсом в N? В общем-то, это выход, и если бы я еще дома точнее выяснила расписание поездов, я бы и не выходила из здания аэропорта. Однако сейчас мне придется выложить кучу денег таксисту за обратную дорогу, а я решила жить очень экономно, поскольку не знала, во сколько мне обойдется вся поездка, и сколько времени мне придется пробыть в России. Ну, что ж, это плата за урок, впредь буду продумывать свой путь тщательнее. Я вступила в разговор с таксистами, рассказала, что только что добралась сюда с Домодедова, и что опоздала на поезд, вызвав своим эмоциональным рассказом сочувствующие междометия. И уговорила одного из них довести меня до аэропорта за полцены, то есть за 500 рублей. И всю дорогу весело проболтала с ним, напрочь забыв, что пришлось потратиться, и очень довольная тем, что сэкономила кучу денег.
Какое счастье, в кассе аэропорта оставались еще билеты. Все-таки по дороге в аэропорт я немного опасалась, что билеты распроданы и придется возвращаться назад на вокзал. Вот была бы ночка!

Восьмого сентября, в четверг, в 9 утра я была уже в N.
Не смотря на чуть ли не смертельное желание спать, я была настроена на то, чтобы приступить к сбору документов немедленно.
Я раскрыла блокнотик, и, набрав справочную, записала все необходимые мне телефоны — паспортного стола, районной опеки, хозрасчетной клиники, и всех районных диспансеров.
Обзвонив все эти места, я записала адреса и часы их работы.

Первым делом мне нужно было получить паспорт, затем прописаться, а затем уже все остальное. Прописаться можно было у мамы в симпатичной однокомнатной квартирке. Или у близкой подруги, у нее две трехкомнатные квартиры в одном подъезде, в одной квартире живет ее мама, в другую иногда заглядывает сама подруга. Или у брата, в его трехкомнатной, где живут его бывшая жена и сын. Сам брат жил у своей гражданской жены. Подумав немного, я выбрала брата. Он являлся собственником квартиры, с его бывшей женой у меня сохранились прекрасные отношения, и к тому же, она на днях должна была улететь отдыхать. И брат собирался за границу, но чуть попозже.

В паспортный стол можно было попасть только в пятницу, то есть завтра.
Приемные дни опеки были как раз четверг и вторник. Но как там появиться, если у меня нет внутреннего паспорта? (Почему-то я была уверена, что у меня сразу же попросят паспорт).
Неужели первый же день пройдет зря?

Я поехала в хозрасчетную клинику, чтобы сдать кровь на RV, гепатит и спид. В регистратуре мне ответили, что нужно направление от врача. На доске информации я прочла и выписала к себе в блокнот всех врачей, которые мне необходимо было пройти для процедуры усыновления: терапевта, инфекциониста, онколога и невропатолога. И тут вспомнила, что для прохождения этих врачей и обхода всех диспансеров необходим особый бланк, который я могу получить только в опеке. Делать нечего. В самом прямом смысле слова. То есть я просто не знала, чем мне заняться. А настрой такой, что хоть рой копытами землю. От нечего делать я еще раз изучила информацию на стенде и решила навестить специалиста по пластической хирургии. Я оплатила в кассе консультацию хирурга и вошла в кабинет. Очень симпатичная женщина взглянула мельком в дату моего рождения на карточке, затем осмотрела мое лицо, вглядываясь в меня, как реставратор в художественную ценность, задумчиво отмечая, как бы про себя: ‘Неплохо, очень даже неплохо’… И предложила сделать подтяжку лба, а после нее отшлифовать мелкие морщины на лбу лазером.
— Остальное, — сказала она, — трогать пока не будем. Незачем.
Я кивнула. Врач выписала мне направление на общий анализ крови, и на все инфекционные проверки, и на кардиограмму, и на прием к терапевту. Минут за сорок я прошла все необходимые кабинеты.

День прошел не зря. И на обратном пути я уже расслабилась и стала вглядываться в город, в котором не жила уже13 лет, и который я посещала в последний раз года четыре назад.
Трамвай тащился (в смысле двигался) так медленно, что можно было пересчитать все кирпичи зданий, мимо которых проезжаешь. Город сильно изменился. Похорошел. А центр стал весь такой старинно-цивильный. Здания отреставрированы, купола позолочены, мостовые замощены, особо архитектурные ценности подсвечены и изнутри, и снаружи. Чуть ли не Прага! Правда, слишком много рекламных плакатов, иные улицы напоминают внутреннюю поверхность крышки чемодана дембеля, просто картинка на картинке, плюнуть некуда. Народ тоже показался мне улыбчивым, плакатно праздничным, женщины на каблуках, мужчины при галстуках. Очень много всяких закусочных, кафе, ресторанов, блинных, чайных.
Рядом с домом подруги, в пустующей квартире которой я поселилась- будка, типа собачьей, выстроенная из той фанеры, из которой сколачивают ящики для посылок. На будке надпись: МЕЧТА. Это овощной ларек. Продавец — врач травматолог. Тоже интересно.

Вечером состоялся серьезный разговор с братом. Если маме я сказала по телефону еще месяц назад, что собираюсь приехать, чтобы удочерить, и уже выслушала от нее, что она по этому поводу думает, то брат узнал о моих намерениях только сегодня.
— Неужели ты не понимаешь, что рано или поздно вы расстанетесь? — начал он издалека, намекая на разницу в возрасте с моим гражданским мужем.
— Ты, наверное, тоже понимаешь, что рано или поздно мы все умрем. Думая об этом, как можно жить вообще?
— Ну, а какой из него отец, об этом ты думаешь?
— Думаю, что хороший. Но точнее я узнаю только тогда, когда он им станет.
— А если никудышный? Что будешь делать?
— Миленький, найду кудышного, куда деваться?
Помолчала и добавила, уже серьезно:
— Он взрослый. Мне в моей жизни столько инфантильных дядечек встречалось, что его взрослость меня просто поразила с первой встречи. Ведь не количество лет определяет мужчину, а отношение к женщине, разве не так?
Брат пожал плечами, вероятно, призадумавшись о том, насколько он сам вхож в категорию мужчин.
— Ты хоть посчитала, сколько тебе будет лет, когда ребенок пойдет в школу? — подошел он с другой стороны.
— А у меня что, на моем гладком лбу будет написано, сколько мне лет?
Брат помотал головой, не понимая. Старательно стал всматриваться в мой лоб, зашторенный челкой.
Я засмеялась.
— Я все продумала на много лет вперед. В среду мне лет десять срежут. Ну, для начала со лба…
Брат нервничал. Уж слишком легкомысленной казалась ему я. Не способной на такой ответственный шаг, как усыновление. Если бы я родила сейчас, другое дело. Вполне вписывается в мою легкомысленность. А вот усыновить… Это ж столько ответственности.
— Если я, родив двоих в ранней юности, смогла вырастить благополучных детей, почему ты думаешь, что сейчас, в полном расцвете сил, я не в состоянии вырастить еще одного ребенка?
Брат осуждающе покачал головой:
— Ты не живешь в реальности. Ты пишешь и пишешь свой бестселлер под названием жизнь. Сам себе режиссер. То ты, блин, скульптор с персональными выставками, то танцовщица живота, то с сумочкой через плечо убегаешь из дворца в хижину, бросаешь такого классного мужика! То проводишь психологические тренинги, то лазаешь с внуком по скалам… То под нож вон собралась. Тоже мне, Гурченко…
— Ну, и что!? — Я не понимала его претензий. — Моим детям интересно со мной. И маленькой дочке тоже будет интересно. Разве это плохо, иметь такую маму?
Брат задумался. Он очень любил моих детей. Гордился творческими успехами племянника, дружил с ним. Очень нежно относился к моей дочке, считая ее очаровательной.
— Короче, — сказал брат, — что от меня требуется? Прописать тебя в своей квартире?
— Если бы я приехала до первого марта этого года, тебе бы пришлось подарить мне свою квартиру. На время, конечно, я бы тебе ее потом обратно подарила. Но законы изменились. И теперь тебе достаточно меня прописать, — радостно ответила я.
— Вообще-то, я хочу тебе сказать, что если ты это серьезно затеяла, я имею в виду — усыновление, то, пожалуй, ты достойна уважения, — вздохнув, признался брат.
Он всегда был очень туг на похвалу, мой младший брат. В детстве я звала его буратишкой, не потому что путала его с персонажем известной сказки, а потому что плохо говорила на русском. Мы росли в деревне и на русском говорили с акцентом.

9 сентября. Пятница.
Паспортный стол работал сегодня с трех до семи. Я пришла к открытию. И уже в пять у меня были на руках все бумаги для оформления паспорта. С ними я помчалась к брату, чтобы пойти вместе с ним к председателю кооператива за его подписью под разрешением прописки. Но, увы, председатель уехал на дачу. А ведь я могла бы получить паспорт уже сегодня. Не страшно, хоть и очень досадно.
Зато успела посетить районное отделение милиции. Человек, который там сидел, сказал, что справку об отсутствии судимости мне может написать участковый, и я записала за ним дни приема посетителей.

Суббота и воскресенье прошли бездарно. Очень и очень скучаю по любимому, по дочке, по внукам, по дому.
Я, конечно, что-то делала, шила живот (я решила имитировать, но только перед опекой, чтобы они, войдя в мое «интересное» положение, не тянули с заключением, и чтобы у меня была законная возможность удочерить девочку до трех месяцев, не старше. Девочку постарше мне сложно было бы выдать за рожденную мной. А я хотела, чтобы она получила гражданство уже в посольстве), читала, плела свои украшения, чтобы занять себя хоть чем-то, но чувствовала себя, как дикий мустанг, который рвется на волю, а его заперли в четырех стенах. (Хотя я так люблю выходные. Но только в своем доме, из которого даже выходить никуда не хочется, ни то, что уезжать. Как я хочу домой).

12 сентября. Понедельник.
Сегодня с восьми утра была уже на ногах.
Съездила в платную клинику. Получила результаты анализов, заключение кардиолога и терапевта. Сделала копии с них. С тем, чтобы оригиналы оставить у себя, а для операции предоставить копии. Если захотят взглянуть на оригиналы, я покажу.
Сделала флюорографию. Результаты можно получить завтра.
Вечером наконец-то вернулся с дачи председатель жилищного кооператива. Он подписал все необходимые бумаги. А бухгалтер подготовил бумагу о финансово-лицевом счете.
Сходила в Союз писателей. Попросила подписать характеристику, составленную мной же по сохранившимся у мамы критическим статьям о моем творчестве. И так же справку, что я работаю по договорам с издательствами.
Позвонила в издательство в Москву, чтобы они прислали свой дурацкий договор на издание моей книги, и чтоб обязательно написали, что тираж 150 тысяч, и указали сумму гонорара, грабители с большой дороги.

13 сентября. Вторник.
В отделении РОВД я немного беспокоилась, что не смотря на то, что зам начальника обещал ускорить получение внутреннего паспорта, его может не быть на месте, а сам начальник может и отказать. Но зам оказался на месте, а сама не было. Он просмотрел мои документы из домоуправления и спросил: Когда вам нужен паспорт? Я ответила с мольбой в голосе:
— Сейчас! Я приехала, чтобы удочерить девочку. Нам надо встретиться с ней как можно быстрее.
Он почему-то вздохнул, нажал на кнопочку на столе, и вызвал девушку секретаршу, которой велел срочно нарисовать мне паспорт. В общем, все произошло почти мгновенно, оформление документа заняло всего час вместо двух недель.

Еще не успели высохнуть буковки моей фамилии на важной бумажке, а я уже стояла в очереди в опеке. Перед тем, как войти в здание, я зашла в подъезд соседнего дома, и прикрепила себе самодельный живот, шитьем которого занималась в воскресенье.
Очередь была огромной. Дышать было совершенно нечем. Меня подташнивало. (Интересно, на самом деле было душно, или я просто вошла в образ)? Я недоумевала, почему не включают кондиционер. Потом вспомнила, где я, и время от времени выходила на улицу набрать полную грудь воздуха и вернуться в очередь. Наконец-то я попала в кабинет. Строгая опекская дама, в годах уже и в деловом костюме, устало подняла глаза и предложила выслушать меня. Я ответила, что явилась по поводу усыновления. Жесткий взгляд Т.Н. чуть-чуть смягчился, и она посетовала, что я стояла в очереди совершенно напрасно, что мне не нужно было приходить в приемный день, когда так много народу со своей ерундой достает ее. (Когда я представлялась ей по телефону, и объяснила цель визита, она почему-то не предложила придти не в приемный день). И дала мне бланки, которые надо заполнить, и список специалистов, которых нужно пройти. Она сказала, как только я заполню весь бланк по медосмотру печатями и подписями (а это самое долгое и хлопотное дело), она сразу же оформит меня кандидатом в усыновители. И я отправлюсь в центральную опеку с тем, чтобы получить доступ к банку данных, и иметь возможность ездить туда, куда меня направят, чтобы найти своего ребенка.

После опеки съездила в кожвендиспансер. Меня направили к врачу. Я представила ей результаты анализов, которые сдала для операции, но их оказалось недостаточно. Она взяла у меня кровь из пальца, мазок и сделала еще одну проверку, вероятно, на предмет наличия глистов. Давно я не встречалась с такой тщательностью проверок.

14 сентября. Среда.
Вскочила в 7 утра. Подруга довезла меня до госпиталя и трижды перекрестила у его ворот (именно в госпитале арендует операционную комнату и палату моя хозрасчетная клиника хирургической косметологии), спросила в последний раз: ‘Может, не надо’?
В общем, мы попрощались, и я вошла в приемный покой. Пока я сидела на стуле, дожидаясь вызова к администратору, которая должна была меня разместить, пришел крупный человек в форме. Грубо начал орать на кого-то, кто сидел там внутри в администраторской, велел немедленно и жестоко наказать медсестру, которая оказалась не на месте.
(Я не понимала, как наказать-то? Розгами что ли ей всыпать по первое число)? Грозный человек ушел, продолжая по дороге гневаться.
Когда я вошла к администратору, она велела идти к командиру за его автографом на бумаге о моей госпитализации. Я поняла, что тот свирепый человек и есть командир, кем же он еще может быть?
На полусогнутых от робости ногах, я подошла к двери его кабинета, постучалась. Командир знаком приказал присесть. Я присела на самый краешек стула, протянула направление на госпитализацию. Он молча размашисто расписался. На стене, прямо за его спиной, вместо ожидаемого портрета маршала Жукова, висел плакат: ‘Говори ТИХО, проси МАЛО, уходи БЫСТРО’. Я на мгновенье замешкалась, лихорадочно раздумывая, о чем бы попросить МАЛО. И ТИХО попросила его разрешения пройти кое-каких врачей, раз уж я в его госпитале. И протянула ему обходной лист, выданный мне опекой. Командир мельком взглянул на обходной лист, и велел зайти к нему, как только оклемаюсь после операции. Я сердечно поблагодарила его и БЫСТРО ушла.

Внутреннее убранство госпиталя как будто было выполнено по заказу дочки генерала, вышедшей замуж за купца. Все такое грандиозно-помпезное. Линолеум под инкрустированное дерево дорогих пород. Обои под лепнину с позолотой. Потолки высоченные, как в Доме Союзов. Двери косят под плоские мраморные колонны. Тумбочки, стол, холодильник в палате под пробковое дерево.
А вот кровати времен первой мировой: узенькие, панцирные, прогнутые чуть ли не до пола, с невысокими железными спинками, покрытыми облупившейся кое-где белой краской. Байковые одеяла, выцветшие наволочки со скромным рисунком звезды и веточки с лаврушкой и инициалами В.С.
Зато на всех без исключения дверях пылают алые таблички, на которых золотыми буквами написано: ‘Гнойная процедурная’, ‘М’, ‘Командир’, ‘Палата 6’.
Таблички с золотой буквой ‘Ж’ на дверях я так и не нашла. Потом мне объяснили, что я должна взять в своей палате кусочек картона с надписью: ‘Занято. Женщина’ и повесить ее на дверь туалета, не закрывающуюся ни на замок, ни на крючок, ни даже на паршивый шпингалет.
В своей двухместной палате я была одна. А по всему коридору располагались палаты на человек 20, в которых скромно лежали то ли солдатики, то ли курсантики, не поймешь, кто такие, все в зеленых пижамах без погон.
В общем, я сидела в полном одиночестве, не зная чем себя занять, и стала читать листочек, который я подписала, свои отсутствия претензий к врачу и вообще к медицине. Особенно настораживали пункт 3, пункт 4 и пункт 7.
Пункт 3 гласил: После операции возможно развитие любых других общехирургических осложнений (нагноение раны, кровотечение, тромбофлебит, тромбоэмболия, а также следующих осложнений, характерных для данной операции).
В пункте 4 меня предупредили о том, что возможно нарушение питания краев отслоенной кожи, что может привести к замедлению заживления раны и даже потребовать повторных операций с пересадкой кожи.
Пункт 5 вообще стращал: Крайне редко при проведении наркоза и других видов обезболивания могут возникнуть осложнения, угрожающие жизни, вплоть до летальных исходов.
Совсем уж нехорошие мысли начали заползать в мою неугомонную голову: А так ли необходима мне эта операция? А вдруг и в самом деле не проснусь? А вдруг осложнения? А больно-то как, небось, потом будет, когда анестезия перестанет действовать? Ради чего, объясните мне, люди добрые, мне нужны такие испытания? А, может, ну его на фиг, быстренько переодеться и сбежать, пока не зарезали?
От страха меня начал бить озноб. Я свернулась клубочком под одеялом и нечаянно заснула. Разбудил меня дядечка-анестезиолог. Время было уже 2 часа дня. Он поспрашивал меня о том, о сем. Как я реагирую на лекарства, были ли уже наркозы в моей жизни, как я их переносила, и вообще, про здоровье поинтересовался. Сказал, что пора идти. И добавил, что наркоз будет щадящий (не глубокий), то есть я буду чувствовать все, что со мной будут делать, кроме боли.

Ничего себе — щадящий!!! В хирургической палате меня, голую, чтобы кровь не залила рубашку, покрыли простынкой, привязали к кровати: стянули ноги страшным солдатским ремнем, руки привязали ремнями к каким-то боковым ответвлениям, ослепили юпитерами ламп, и я лежала, как пригвожденная к распятию (то ли мученица, то ли чучело) под палящим искусственным солнцем. Было жутко неудобно, болела спина, ноги, руки, шея. Ввели наркоз. Я помню свою абсолютную беспомощность, и жуткое желание освободиться от оков, и, конечно же, острую боль от многочисленных уколов длинными кривыми иглами по всей области лба и висков. Я говорила: Мне очень больно. В ответ я ничего не слышала и не видела. Это был кошмар.
Он длился около часа или больше. Потом меня отвезли в палату. Вкололи в попу антибиотик и снотворное, и я провалилась в сон. Проснулась около шести вечера. С ужасной спиной, головой и больным горлом. Сестра принесла мне утку. (О, если бы утку, фаршированную яблоками)…Я еле встала с кровати. Страшно хотелось есть, ведь прошли ровно сутки с последнего приема пищи. У меня был с собой банан. (Подруга сунула в последнюю минуту). Но я была так жестко перевязана, что повязка почти душила меня под подбородком, обматывая всю голову и лоб, на манер шахидки. Вот уж никогда не думала, что жевательные мышцы так связаны с лобными. То есть каждый кус банана просто бил многовольтовым ударом тока в самые мозги. Жевать вообще не могла, глотала куском. Со слезами боли на глазах. В общем, мне, разумеется, знакомо изречение, что красота требует жертв, но чтоб таких!!!
Мне вкололи еще укол снотворного, и я проспала до двух часов ночи. В два часа — опять укол. И сон (весь в кошмарах) до шести утра. А потом я просто лежала в тяжелой депрессии, ни о чем не думая.

15 сентября. Четверг.
Но вот рассвело, в 8 утра пришла моя докторша, посмотрела на меня, сказала, что все прошло очень хорошо. Сейчас, и завтра, и в понедельник нужно будет делать перевязки. И что она меня отпускает домой с условием, что каждые полчаса я буду прикладывать холод на лоб и височную часть головы. Из-за сильной боли в пояснице я с трудом поднялась, с огромным трудом добралась до перевязочной. А оттуда прямиком направилась с обходным листом к терапевту, инфекционисту, невропатологу. Они все находились на одной территории, но в разных отделениях. Всем очень тихо (сил не было на громкость звука) сообщила, что меня послал командир. Все без слов проверили меня: глаза направо, налево, к носу, поспрашивали о том, чем болела в детстве, измерили давление, взглянули на ОРИГИНАЛЫ проверок хорошей крови на страшные болезни… и поставили свои подписи с личными печатями.
За большой гербовой печатью я отправилась к командиру. Он говорит, у тебя тут онколог еще не расписался. Я отвечаю, так ведь у вас такого специалиста нет. Он: Но вместо него может подписаться любой хирург. И набрал номер какого-то врача: Слушай, дорогой, — говорит, — тут у меня в кабинете девушка после пластики, ей нужно пройти медосмотр на усыновление… Ну, и что, что ты не онколог. Ты же хирург. Один ведь черт. Ну и фиг с тобой, я сам ей подпишу. И подписал, и гербовую печать поставил. Вот такой он был человек, а с виду — грозный командир!
Приехала подруга, забрала меня. Остатки дня просидела дома, прикладывая ко лбу целлофановый мешочек с замороженной клюквой.

16 сентября. Пятница.
Сегодня, повязав платок на мусульманский манер, чтобы скрыть бинты на голове, я быстренько обошла все диспансеры.
В венерическом и туберкулезном получила результаты проверок и заключения венеролога и фтизиатра, а в психологическом и наркологическом расписки в том, что на учете не состою. Мне сразу же поставили печати, все прошло без очередей и мороки. И все! Медицину прошла полностью. За два дня!

Вприпрыжку побежала в опеку. Опекская дама вытаращила на меня глаза. По ее опыту работы так быстро никто еще с этим, самым сложным и хлопотным заданием, не справлялся. Мы договорились, что в понедельник с утра я приеду за ней и ее помощницей, повезу их осмотреть жилье, и привезу назад. Вероятно, в какой-то момент из-под моего платка показалась белая повязка, потому что дама поинтересовалась, уж не заболела ли я? Я испугалась, что она может решить, что медицинский лист поддельный, и, улыбаясь, ответила, что операция косметическая, и все очень быстро заживет. Дама поджала губы, процедив, что ничего не изменилось с моей внешностью, как выглядела на свой возраст, так и выгляжу. Я запоздало прикусила язык. Но запрос в милицию она мне все-таки отпечатала.

И хотя приемный день у нашего участкового только по вторникам и четвергам, я на всякий случай зашла в отделение милиции. Там сидел человек, которого я уже видела в пятницу, когда заходила интересоваться приемными днями. И еще двое: один в штатском, другой — в форме. Я говорю тому, с кем разговаривала в предыдущий раз:
— Вы меня узнаете?
Он говорит:
— В первый раз вижу.
Я удивилась, говорю:
— Ну, как же? Я же была несколько дней назад. Спрашивала вас о справке об отсутствии судимости для усыновления.
Он так присмотрелся ко мне, узнал и спрашивает тихо и сочувственно:
— Вы с похорон?
Я расхохоталась. Сказала, что только что после пластики, поэтому такой видок. Начали говорить о пластической хирургии: как, что, почем. Потом перешли на тему усыновления. Очень хорошо разговорились. Потом мой участковый сказал, что очень жаль, но справку сегодня не сможет написать, потому что и телефон отключен, и компьютер не работает. Я, улыбаясь, сказала, что надо искать какой-то выход, так как справка мне нужна немедленно, прямо сию же минуту. И начальник, и его заместитель в форме закивали, чтоб дал справку сейчас. Ну, он и написал. И печать поставил. Ему жалко, что ли? Мы очень мило попрощались. Все трое встали, сказали, если что, если нужна будет хоть в чем-то помощь, да хоть по хозяйству, чтоб без всякого стеснения обращалась к ним.

Сегодня получила на мыло договор из издательства. Подписала его и отправила почтой.
Не так я хотела издать книгу, не так. Мне не нравилось, и что ее сократили, и что в мягкой обложке, и что сумма гонорара была курам на смех. Вокзальные пирожки так издают, а не книги! Но что делать. Какая-никакая, а справка о доходах.

17 сентября. Суббота.
Любимый муж звонит каждый вечер. Рассказала ему про операцию против гневных морщин. Он спрашивает:
— А что, у тебя были гневные морщины? Откуда им было взяться?
— Были, были, сама не пойму, откуда взялись. Но я их прикрывала челкой, поэтому они не бросались в глаза. Теперь смогу открыть свой лоб, гладкий, как у младенца.
Поговорила с ним, посмеялась, положила трубку и разревелась. И сейчас, вот сижу и почти не вижу клавиатуры, плачу. Каждый вечер кажется, что нет больше никаких сил, не могу я больше без него… И такая тоска. Я знала, что мне будет очень трудно без него, но чтоб до такой степени…
Надо взять себя в руки, надо взять себя в руки, надо взять себя в руки…

18 сентября. Воскресенье.
Хочу домой. Очень хочу домой. Никогда в жизни так не хотела домой. Соскучилась страшно.
Наверное, это еще потому, что совершенно нечем себя занять.
Жду понедельника. Все бумаги, кроме справки с работы, готовы. Дама из опеки сказала, что эта справка будет нужна только к суду, так что успею. Завтра посмотрят квартиру, напишут заключение и начнется новый этап. Самый ответственный. Стараюсь даже не думать об этом. О том, как я буду искать дочку. Или сыночка? Что-то я засомневалась. А, может, и дочку, и сыночка? Не буду об этом думать сейчас. Как только начинаю думать, так сразу же начинает сильно-сильно биться сердце. И почему-то страшно.

19 сентября. Понедельник.
Я попросила брата привезти и отвезти дам из опеки посмотреть его же квартиру.
Опекская дама послала свою помощницу. Квартира, действительно, очень хорошая. Чистая, просторная, уютная, как раз после ремонта. Конечно же, помощнице она не могла не понравиться. (Жалко, что она не может посмотреть мою, собственную квартиру, где на самом деле будем жить мы — я, муж и наша малышка).
Когда мы привезли помощницу назад, я была уверена, что получу заключение прямо сейчас. Но дама вдруг начала жалобно и раздраженно причитать, что у нее нет времени писать заключение, и что она подготовит его к концу недели. Я была ошарашена. Что я буду делать целую неделю?! Дрожащими руками я достала свою книжку для детей в твердой обложке. Промямлила что-то про автограф, подписала: ‘Уважаемой … С благодарностью. Автор’. Дама взяла книжку, злобно взглянула на меня и повторила, что сможет написать заключение только в пятницу.
В полной растерянности я отправилась восвояси.
В налоговое управление.
Там я написала заявление и направилась прямиком к начальнице. Сказала, что я только что прилетела из-за границы на постоянное место жительства. И что мне предлагают замечательную работу. Но не берут, пока я не предоставлю свидетельства о постановке на учет в налоговом органе. Она взяла заявление и попросила подождать в коридоре. Минут через десять она вынесла мне его. Хотя на каждой двери было написано, что свидетельство можно получить ровно через три недели после подачи заявления.
Я поехала в еще одно учреждение — заказать свидетельство пенсионного страхования. Мне сказали, что сделают к среде. Я попросила ускорить. Сделали за час. Я подождала на улице, на скамейке.

Странно, абсолютно посторонние люди в каждом учреждении, куда бы я ни входила, шли мне навстречу, ни один не отказал в том, чтобы ускорить процесс выдачи документов. И только одна опекская тетка, как написано у нее на дверях — главный специалист по защите детей — решила, что и я, и моя маленькая дочка, которая ведь уже ЕСТЬ, можем подождать еще неделю. Мне было очень и очень не по себе. Может, она хочет денег? Но сколько? И как дать? А если она поднимет крик? Дача взятки — это же статья. А, может, подарить ей украшение? А что, это даже не подарок, купленный в магазине. Это ручная работа. Моя работа. Я заехала к маме за своими работами и опять направилась в опеку. Спрошу у нее, кто она по гороскопу и расскажу о влиянии натуральных камней на здоровье и энергетику.

Специалист по защите детей, увидев меня, подняла крик. Она минут десять кричала о том, что устала, что ее все достают просьбами, что она физически истощенна, что нет, нет, нет у нее времени на мое заключение, и чтоб я перестала к ней ходить. Крик перешел в вопли. В такие истеричные, что люди из соседних кабинетов должны были уже сбежаться на помощь или хотя бы набрать номер милиции и скорой помощи, если им страшно войти туда, где, вероятно, кого-то режут.
Я была на удивление спокойна. Вытащила свое самое красивое украшение с янтарем, тигровым глазом, золотым камнем и черным жемчугом, сказала:
— Вы неправильно меня поняли. Я просто шла мимо и решила показать вам свои работы. Это натуральные камни.
Она взглянула на ожерелье, ахнула и шарахнулась:
— Нет, нет. Я не возьму. Вы что?!
— Это сделано моими руками, — бормотала я, — от чистого сердца. Сохраняет энергию. Имеет лечебные свойства… Янтарь, например, полезен для щитовидки…
— Нет, нет, — специалист продолжала испуганно махать руками, — ну, может, потом, после того, как все будет хорошо. И поймите, я к вам очень хорошо отношусь. И деток мне жалко. Но просто у меня, действительно, нет времени.

— Поменьше надо было тебе трепаться про свою пластику. Она ведь прекрасно знает, что такие операции стоят недешево, — попыталась объяснить ситуацию подруга.
— Да копейки они стоят, — оправдывалась я.
— Это для вас там копейки. А для нее полугодовая зарплата.
— А, может, в самом деле, у нее просто нет времени… — пожала плечами я, думая с тоской, куда же мне девать свое …

Позвонила в косметологическую клинику. Договорилась с врачом, что завтра, к 10 утра, я приду на эту лазерную процедуру.

Объездила художественные салоны. Раскидала украшения. Заключила договоры о продаже своих изделий из полудрагоценных камней. Вот еще одна статья дохода. Надо только пойти налоги заплатить.

20 сентября. Вторник.
Муки красногвардейцев, которым вырезали на лбу звезду, несколько преувеличены. Сегодня по всему моему лбу и переносице в течении сорока минут проводили ‘каленым железом’, вырезая мимические морщины, и ничего. Я не то, что не раскрыла ни одной тайны, я даже не пикнула.
Лоб и сейчас жжет так, как будто на него свалилась и приклеилась звезда (‘И во лбу звезда горит’). Но это даже хорошо. Это отвлекает.

Звонила дочка. Рассказала, что покупала своему сынуле курточку в магазине, справа мальчиковые вещички, а слева — для девочек. Еле удержалась, чтобы не купить что-нибудь для девочки. Для сестренки, которую я привезу. Просто она ведь не знает, сколько месяцев будет малышке, поэтому и не купила пока. У меня от любви и благодарности глаза наполнились слезами. Как я соскучилась. Двух недель еще нет, а кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я уехала.

21 сентября. Среда.
Лоб очень покраснел, но чувство сильного жжения прошло. Веки немного отекли, особенно правое. Вероятно, потому что сплю на правом боку.
Сдала все документы для устройства на работу в частный магазин. (Подруга помогла найти эту работу). Справку о том, что я у них работаю, они обещали предоставить в четверг. А характеристику я должна написать сама, а они подпишут и поставят печать. Так что, наверное, налоги за несуществующие доходы не придется платить за полгода, заплачу с тех доходов, которые будут, когда художественный салон реализует мои работы.
После обеда напялила темные очки и отправилась в опеку. Специалист по защите детей, если бы могла, с удовольствием врезала бы мне прямо по очкам. Но вместо этого она процедила, чтобы я приходила завтра к трем, она напишет мне заключение.

22 сентября. Четверг.
Проснулась, и чувствую, что вместо глаз у меня щелочки, через которые с трудом можно что-то увидеть. Посмотрела в зеркало. Так и есть. Отек такой сильный, что глазки, мягко говоря, просто поросячьи. Позвонила в клинику. Доктор сказала, что так и должно быть. Через пару часов отек спадет.

Еле дождалась трех часов. Приехала в опеку. С большим поддельным животом, в платке, и в солнцезащитных очках. То ли имитатор, то ли обожравшийся шпион из недружественной страны. Специалист отсутствовала. Ее помощница сказала, что она у начальства. Я села ждать в коридоре. Наконец, она появилась. На мое приветствие не ответила. Вошла в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Я досчитала до десяти, глубоко вздохнула и появилась на пороге. Я чувствовала себя просто букашкой перед ее величеством чиновником.
— Я закончу свои дела, и займусь вашим заключением. Ждите в коридоре, — не глядя на меня, ответила специалист по защите детей.
Наконец она села за компьютер и начала печатать.
— А где ваша справка о работе? — вдруг выглянула она в коридор.
Я не стала напоминать ей о том, что она сама сказала мне, что справка о работе нужна будет только к дате суда. Просто уже знала, что до пятницы она не даст мне заключения. Но я спокойно ответила, что сейчас я за ней съезжу.
— Не надо, сегодня уже поздно. Привезете завтра. — (Заработал ксерокс, выползла моя драгоценная бумажка). — Привезете и получите свое заключение.
С того момента, как она села за компьютер, открыла файл с шаблоном, вписала туда мои данные и пропустила текст через ксерокс, прошло семь минут, не больше.
Семь минут простейшей работы для нее, и целая неделя томительного, пустого, напряженного ожидания для меня.
А как прошла эта неделя у моей малышки, я даже думать об этом не могу, боюсь взорваться.
Ох, как бы гневные морщины, которые мне расправили, опять не появились на моем гладком лбу.

23 сентября. Пятница.
В 9 часов утра я зашла в кабинет и положила на ее стол справку с работы и характеристику.
— Подождите в коридоре. Я закончу свои дела.
Через час я наконец-то получила заключение, что я гожусь быть кандидатом в усыновители.
И сразу же побежала в центральную опеку. По дороге вспомнила, что забыла адрес, вернее даже блокнот, в котором записан адрес центральной опеки. Позвонила подруге. Она продиктовала улицу и номер дома 172.
— Дом номер 172, — повторила она, — запомнила? Грубо говоря, через сто пятьдесят лет тебе исполнится ровно 172 года.
— Это не грубо, — заметила я, засмеявшись, — это чересчур мягко.

В центральной опеке встретили меня доброжелательно. Взяли заключение. Сказали, что позвонят в понедельник.

24 сентября. Суббота.
Тоска. Хочу домой. Такое ощущение, что я больше ничего не хочу. Хочу только домой. Прижаться к любимому всем телом, каждой клеточкой, и молчать, и чтобы никогда больше не разлучаться … Я представила, охнула, проваливаясь в пух, облако, невесомость охватившей меня нежности… счастливая ‘от гребенок до ног’…

25 сентября. Воскресенье.
Целый день занималась тем, что лепила большие куклы из папье-маше для оформления витрины в магазине. Начала работу еще вчера. Собственно, они меня и приняли на ставку менеджера только за тем, чтобы я оформила им витрину. За сколько времени сделаю, за столько сделаю. А зарплату заплатят за месяц. Потом уволят.
Я вспомнила, как в свое время оформляла стенды с соцобязательствами в мебельном магазине, чтобы достать импортную стенку с небольшой переплатой, а в трудовой книжке у меня значилось — грузчик мебельного магазина. Или, как расписывала стены столовой в школе пожарной охране с записью в трудовой — преподаватель физкультуры. А однажды была даже ‘дояркой’ в совхозе ‘Красное знамя’. Рисовала им славных улыбчивых животноводов и не менее жизнерадостный крупнорогатый скот.

Вечером позвонила мама и сообщила, что дочка ее подруги работает завотделением в детской больнице ?1, где лежат на обследовании отказные детки, привезенные из родильных домов. Она продиктовала мне телефон И.В. — рабочий и домашний. Я позвонила на рабочий и сразу же попала к ней, она как раз дежурила. Объяснила суть дела. Она попросила меня перезвонить через час, чтобы у нее было время ознакомиться с личными делами малышек, может, посоветует кого-то…
Этот час я провела, блуждая по квартире из угла в угол, страшно разволновалась. Перезвонила.
— Есть девочка, ей три месяца. Миленькая такая, аккуратная. И вроде бы с медициной все в порядке, — сообщила И.В. — Нужно взять в опеке направление на нее, фамилия В-ва, и можно придти посмотреть.
Я разволновалась пуще прежнего.

В понедельник, 26 сентября, я поехала в центральную опеку, чтобы взять направление на В-ву, про которую мне рассказала И.В.
Как себя чувствовала? Это очень странно, но никак. Как будто шла по делу, которое необходимо доделать. Раз уж начала. Я не ощущала никакого волнения, никакого любопытства. Единственное чувство, которое я испытывала, это желание побыстрей покончить со всеми этими смотринами, оформить все бумаги, завернуть ребенка в одеяло, и наконец-то вернуться домой.

И.В. встретила меня доброжелательно, провела в палату, где в кроватке спала девочка. Я склонилась над ней, вглядываясь в спящее личико. Сердце не екнуло, но неизменное умиление, при виде любого младенца не заставило себя ждать. Действительно, миленькая.
— Она, конечно, маленькая для своих трех месяцев, — комментировала И.В. , — поскольку родилась недоношенной, но в весе набирает хорошо.
Тут девочка описалась, она была без подгузника, и проснулась.
Взяв ее на руки, я сказала:
— Ну, вот и хорошо. Больше никого смотреть не буду.
Поменяла быстренько ползунки, и начала ласково разговаривать с девочкой. Она не реагировала. Просто смотрела на меня карими своими глазками без всякого выражения. Я вспомнила своих детей. В этом возрасте они с жадным любопытством разглядывали каждого, кто приблизится, щедро расточая улыбки, а то и реагируя восторженным хохотом. ‘Одна. В палате. Подходят, наверное, только, чтобы покормить. Какая уж тут реакция? Но ничего, научимся и улыбаться, и интересоваться’… — подумала я. Но так и не екнувшее сердце сжалось от страха. А вдруг не научим? А вдруг она не обучаема?
— Вот направление, — я протянула бланк из опеки.
И.В. взглянула и удивленно сказала:
— А это направление не на эту девочку, тоже на В-ву, но не на Анну, а на трехнедельную Ангелину. Что-то там в опеке напутали. Пойдем-ка к главврачу.
Мы спустились этажом ниже.
— Ты врачу не говори, что я показала тебе Анну без направления. Просто взгляни на Ангелину и скажи, что подумаешь. А сама иди в опеку и проси на ее однофамилицу Анну, — предупредила И.В.
Главврач взяла направление и попросила няню принести Ангелину. Я взглянула на желтенькое вытянутое личико и почувствовала, что душа моя черствеет не по дням, а по часам, или даже по минутам. Что-то ужасное было в том, что я рассматриваю детей, как обувь или одежду. И я оградила себя стеной безучастия, впрочем, пытаясь оправдать себя тем, что уже нашла свою девочку. Откуда-то издалека раздавался голос главного врача:
— Роды преждевременные. Вес 2200. Пятый ребенок. Матери — 38 лет. Есть отказ. Правда, Ангелина еще не дообследована, — добавила главврач, — ее надо проверить на синдром Дауна. Так что не советую. Но у нас есть еще одна девочка. Александра К. Ей месяц. Родилась с весом 4 килограмма. Мать студентка. Одна из наших нянечек живет с мамашкой в одном подъезде. Говорит, что бабушка и дед Александры — профессора. Посмотрите?
— Посмотрим, посмотрим, — закивала И.В. — Студентка, это то, что надо. Тем более, профессора в роду. Главное, это все-таки не красота, а интеллект.
Принесли туго спеленатый кокон.
— Похожа на вас, — шепнула нянечка, разворачивая сверток с Александрой.
— Может, и будет похожа со временем, — равнодушно подумала я, не обнаружив никакого сходства. — Но пока она, наверное, больше похожа на свою бабушку, профессоршу, которую я не видела и видеть не хочу. Интеллигенция, блин. Быстрей бы все закончилось.
На меня смотрели няни, главврач, И.В., а мне хотелось одного — провалиться сквозь землю. От стыда за студентку, за ее родителей, за страну, в которой творится такое, и за себя, которая, кажется, ни в чем не виновата, но почему-то все равно очень стыдно.
Девочку унесли. Я обещала подумать и поехала в опеку.
Там я вернула направление на Ангелину В, в связи с тем, что ребенок не дообследован. И попросила направление на Анну В.
Опекская дама заглянула в компьютер.
— Да, есть такая, но она у нас по акту. Мать сбежала из роддома, не написав отказ. Вы ее можете взять, но только под опеку.
Приехали. Я замотала головой:
— Нет, нет, я хочу только удочерять. Не дай бог, мать одумается.
— Они одумаются, как же… — хмыкнула опекская дама.
Боже мой, как же я хочу домой! Вот сейчас. Сию секунду.
Какая я, оказывается, слабая.
— Позвоните мне послезавтра. — Виновато попросила женщина. — У нас квартальный отчет. У меня сейчас просто нет времени.
Я кивнула. Послезавтра, так послезавтра.
На душе было очень и очень скверно.

Поехала на работу. До позднего вечера занималась витриной.

Вернувшись домой, еле дождалась звонка мужа. Рассказала, как прошел день. Рассказала про девочку, которая мне понравилась. Рассказала, что меня пугает то, что она не реагирует на мою улыбку.
— Да какого угодно ребенка подержи-ка одного в пустой палате, и посмотри, как он будет реагировать. Они же должны подражать. А кому им подражать — стенке?
— Да, да, я тоже об этом подумала. Что дома все догоним. Но у малышки нет статуса. И вообще мне очень страшно, — сказала я.
— Чего ты боишься?
— Что я не смогу выбрать ребенка. Что я слишком требовательна. Что мне мешают мои дети. Вернее, память о них, маленьких. Я ищу сходства, подсознательно или сознательно. И не могу найти. Но ведь это и невозможно найти такого же, как мои дети. Ведь даже если бы мы родили, этот ребенок тоже мог бы быть не похож … Это так ужасно, что есть выбор. Я не ожидала, что это будет так тяжело. Просто видеть этих детей и уходить от них.
Муж сказал:
— Бери первую же попавшуюся, у которой есть статус.
— Я боюсь, что не полюблю первую же попавшуюся.
— Полюбишь, куда ты денешься.
Я молчала. Я была совсем не уверена в себе.

Во вторник я проснулась почти больной. Мне снились дети. Орущие младенцы. И я не могла их успокоить.
Я дождалась девяти часов и стала обзванивать родильные дома города. В одном из роддомов главврач ответил, что в этом, еще не окончившемся году, отказались от шестидесяти детей. То есть каждые шесть дней бросают ребенка. Но их роддом специфический. Сюда везут всех тех рожениц, которые не наблюдались в женской консультации, и которые рожают без документов. Сейчас есть два месячных мальчика, матери которых сбежали, не оставив ни отказа, ни своих координат, и одна девочка, которой всего три дня, мать написала отказ. ‘Три дня, — подумала я, — ничего не понятно, не видно, не ясно. Муж сказал, бери первую попавшуюся. Просто взять, не глядя, и побыстрей уехать отсюда’?
— Но я вам не советую брать эту девочку, она недоношенная, и явно, не оттого, что роды начались преждевременно, просто, вероятно, от нее пытались избавиться всю беременность, а это риск, — сказал врач. — Знаете, так много отказываются, что можно подобрать и поздоровей. Звоните периодически, подберем.
Я положила трубку. Подберем… Опять возникла ассоциация с магазином, типа комиссионки, где готовы подобрать обувь или одежку по размеру, почти новую, совсем недорого, и даже бесплатно, выбор большой, покупателей совсем немного.

Я позвонила в дом ребенка.
— Детей, вернее, девочек до трех месяцев у нас нет. Только постарше. И мы можем принять вас только с направлением из опеки, — ответили в доме ребенка, и добавила: — Как правило, детей как раз до трех месяцев держат в больницах. А потом уж только они попадают к нам.

Я стала звонить в детские больницы.
…В одной из больниц, на краю города, главврач ответила по телефону, что есть месячная девочка, которую можно придти посмотреть, даже если на нее нет направления опеки.

Я поехала.
Девочка очень часто дышала и вскидывала ручками, хотя вроде бы ничего пугающего вокруг не было, но я отнесла это к ее младенческому возрасту. И она удивительно была похожа на моего мужа. «Как хорошо, когда дочка похожа на отца, — решила я. — То-то он удивится»… А уж у его родителей, которым муж не хотел говорить правды, не доверяя им, уж точно не возникнет никаких сомнений, что ребенок от него.
Я вспомнила его слова перед моим отъездом: «Они не поймут и они не примут, если мы скажем правду. А мне ужасно не хочется разочаровываться в них, и очень хочется верить, что у нашей дочки будут и бабушка, и дедушка, поэтому я скажу, что ребенка родила суррогатная мать от нашего с тобой генетического материала». Я не стала возражать, хотя и не представляла, как я буду врать… В конце концов, это не мои родители, и он вправе решать сам, как с ними поступать…
— Я хотела вам сказать… предупредить… Но вы положили трубку, и я не успела, — раздался голос главврача, — дело в том, что мать девочки на учете в наркологическом диспансере. Она наркоманка. Тяжелая. Ей 19, это уже второй, оставленный ею ребенок, с наркотической зависимостью, которого мы спасаем.
Земля поплыла у меня под ногами.
— И чем это ей грозит в будущем? Я имею в виду мать-наркоманку? — еле слышно произнесла я. Главврач помолчала, потом ответила грустно:
— Неизвестно. Нужно наблюдать ее. Сейчас мне нечего вам сказать. Иногда бывает, что последствия проходят, как не было. Иногда последствия тяжелые, головные боли, боли в суставах…
Я вышла из больницы, и очень долго шла, разыскивая остановку нужного мне автобуса. Я шла и мысленно причитала, обращаясь непонятно к кому, скорее всего к небесам: ‘Ну, сделайте же что-нибудь… Ну, пожалуйста… Ну, нельзя же так… Ну, кто-нибудь. Ну, поставьте им бесплатно спирали, что ли? Ну, надо же что-нибудь делать’…

Через час я набрала номер телефона опеки. Сказала, что видела девочку, но мать состоит на учете у нарколога.
Опекская дама раздраженно ответила, чтобы я перестала заниматься самодеятельностью. Что таких детей они вообще не предлагают усыновителям, по крайнем мере до тех пор, пока им необходимо наблюдаться у специалистов. Что раз я имитирую, то мне надо было заняться поисками ребенка уже три месяца назад… И чтобы я немного потерпела, а она подберет мне здорового, хорошего ребенка. Что очень много молоденьких, еще не успевших отравить свой организм, рожают и оставляют. И не все из них наркоманки…
— Успокойтесь, — сказала дама. — Не было еще такого, чтобы те, кто хотел усыновить, не нашли своего ребенка. Наберитесь терпения и ждите.

Поехала на работу. Закончила оформление витрины. Заказчикам понравилось.

На следующий день, в среду, 28 сентября, я не могла дозвониться до центральной опеки. Все время было занято, как будто забыли поставить трубку на место. Наконец, дозвонилась. Дамы не было на месте.
Самостоятельные поиски я уже боялась предпринимать. Просто бросила клич в двух сайтах в форумах по усыновлению. Если здесь, в родном городе, нет для меня девочки, то, может, стоит поехать в другие города?

Наконец-то позвонила дама из опеки:
— В городе С. есть трехнедельная девочка. Мать — школьница. Ребенок без патологий. Это всего час езды на автобусе. Лучше поехать завтра с утра. Сегодня, боюсь, уже поздно. Главврача может не оказаться в роддоме. Поедете?
— Конечно, — ответила я.

В четверг, 29 сентября, я поехала в город С.
— А мы ее на той неделе отправили в больницу. — Пожала плечами главврач. — Она у нас и так задержалась. Дать вам адрес?
Я вздохнула, взяла адрес, поехала в больницу.
— У вас же направление в роддом, — ответили в больнице. — Да и нельзя вам в детскую, мы туда никого не пускаем. И вынести вам мы ее не можем. Уже холодно, в коридоре дует.
У меня не было никаких сил ни просить, ни что-то доказывать, ни звонить в опеку, чтобы оттуда позвонили сюда и что-то сделали.
Я вообще чувствовала себя каким-то инертным существом, типа воздушного, почти выдохшегося шарика, который, подчиняясь слабым дуновения ветерка, бестолково перекатывается в хаотичных направлениях.

Я вспомнила первую девочку, Анну.
‘Не буду больше никого смотреть, — решила я, — сделаю так: Попрошу у И.В. адрес мамаши и узнаю, действительно ли она проживает по названному адресу. Если адрес не вымышленный, то попрошу женщину из опеки съездить к мамаше и попросить, чтобы та написала отказ’.

В пятницу, 30 сентября, я позвонила заведующей отделением в детской больнице И.В.
Она неуверенно продиктовала адрес, сообщив мне, что вообще-то не положено.
Я даже не продумала, что я скажу той женщине, которая родила Анну. Просто пошла по адресу, решив, что сориентируюсь на месте.
Дом оказался общежитием. В одной из комнат, очевидно, гуляли. Гремела музыка, разносились пьяные голоса. По страшному, темному, пропахшему мочой и отбросами, коридору, я прошла к нужной мне комнате ?10, из которой как раз вышла женщина. Маленькие косоватые глазки, плохая кожа, немытые волосы, плоское, абсолютно невыразительное лицо. Она с любопытством взглянула на меня:
— Кого-то ищите?
Из соседней комнаты, где гудела пьянка, вышел, шатаясь, замызганный мужичонка. Я достала из сумочки листочек с адресом:
— В-ва Р.Г. здесь проживает?
Я нарочно переврала имя, назвав другое, но похожее.
— Нет, — ответила женщина, улыбаясь беззубым ртом, — здесь живет В-ва, но Р.А. Это я.
На меня пахнуло перегаром.
— А зачем вам она? — встрял мужичонка.
Ему-то что за дело?
— Я ищу подругу-одноклассницу. Фамилия распространенная, вот мне и дали в адресном столе несколько адресов. Но, я сама уже вижу, что это не вы.
— Не я, — бойко согласилась В-ва.
Я вежливо попрощалась и поспешила к выходу. Мужичонка было увязался за мной, но я так рванула, что он, еле державшийся на ногах, махнул рукой.
Дальнейший свой путь я продолжала уже на ватных ногах, ослабевших так сильно, что впору упасть на колени и выть на луну, такая тоска…
‘По какой пьяне с каким козлом она зачала это несчастное дитя’? — в отчаянии думала я, вспоминая своего умного, доброго и красивого мужа. Как я хочу забеременеть и родить от любимого! Как рано я сдалась! Пусть не самая классная спермограмма, пусть доноркая яйцеклетка, но, рано или поздно, мне повезло бы, и я выносила бы наше дите в любви и в здоровье, лелея каждый его вздох, трепеща над каждым стуком его сердечка. Я вспоминала две свои беременности, такие качественные, что меня тошнило от вида окурка на асфальте… Свои роды, такие легкие, что хоть вставай, только что родив, и беги на танцы. Своих детей: желанных, здоровых, красивых, талантливых…
Я шла и молча выла:
‘Боже, какое я трепло. Как красиво я писала на форумах о том, что самое главное, это любовь к маленькому человечку, названному родным, что у каждого из живущих на земле — гены не подарок, насколько нездоров и бездарен сам мир, в котором мы живем. И только те, кто способен полюбить и пригреть беззащитное существо, не важно — рождено ли оно тобой или кем-то другим, только они делают мир добрее и талантливее, не дают ему сойти со всех катушек.
Какая же я снобка! Куда делась моя теория о том, что в каждом человеке есть все, все человеческие качества, и положительные, и отрицательные, и только родительская любовь способна дать проявиться всем способностям и даже недостатки превратить в достоинства’…
Но я не хочу, я не могу отвечать за грехи этой женщины, которая травила дитя еще в утробе. Как я смогу полюбить малышку, если теперь я буду видеть в ней эту ущербную тетку, и каждый день трястись, что тот вред, который она нанесла девочке, рано или поздно проявит себя.
‘Но разве я не была готова к тому, что практически каждый ребенок, которого мне предложат для усыновления, непременно будет от более, чем нежелательной беременности, от порочной матери и убогой связи…- Думала я через минуту. — Чего я, собственно, ожидала увидеть’?
Я вспомнила сына моей двоюродной непьющей сестры, вышедшей замуж за приличного человека. Сколько усилий она прилагала, чтобы он просто мог перейти из класса в класс, настолько он ненавидел учиться.
А умственно отсталый ребенок моих знакомых, боль и беда молодых родителей, архитектора и пианистки?
И с другой стороны — дети тех, с кем я подружилась на форумах ‘Усыновление’. Рассказы о них, их фотографии, их взлелеянная красота, выразительные глаза, счастливые улыбки…
И рассказы о встречах с их био… С такой же, как эта…
Я опять вспомнила сцену в общежитие. Почему-то особенно был противен этот мужик, который поплелся за мной. Может, он вообще здесь не при чем? А кто причем? Ален Делон, который не пьет одеколон?

Меня бросало из огня в полымя. Я шла, не разбирая дороги, не видя людей, не чувствуя под ногами почвы. Меня знобило, мутило, тошнило. От себя же самой в том числе.

Вернувшись домой, я хотела позвонить в опеку, но не могла. Набирала номер и клала трубку. Я катастрофически не хотела идти смотреть очередного ребенка. Я уже понимала, что не смогу выбрать. Непонятно только, зачем я столько времени занималась тем, что дурила людям голову, и в первую очередь, себе.
Тетечка из опеки позвонила сама:
— Ну, как у вас дела?
— Я ездила в С. И в роддом, и потом в больницу. Мне не показали ребенка, сказали, что холодно.
— С ума что ли они там посходили?
— В-ва Анна. Ее мать действительно проживает по тому адресу, который указала в роддоме. Надо бы вам сходить к ней, взять у нее отказ на ребенка, — еле двигая губами, произнесла я.
— Этим должна заниматься Н.Г. Инспектор из опеки того района, в котором живет мать ребенка. Запишите телефон, позвоните, она этим займется на следующей неделе.
Я на автомате, не думая ни о чем, набрала номер Н.Г.
Объяснила ситуацию. Сказала, что хочу удочерить именно эту девочку, но нужно взять отказ у матери.
Н.Г. ответила, не дослушав:
— Да была я уже у нее. До вас была одна пара, которая тоже эту девочку сначала выбрала. Но мамашка паспорт потеряла. Без паспорта ее отказ не действителен. А новый паспорт получить для нее проблема, в паспортном столе очереди, а ей некогда.
— Так сообщите об этом в центральную опеку. А то получается, что одна рука не ведает, что творит вторая.
Я положила трубку. И начала рыдать.

Позвонил муж. Я еле говорила с ним сквозь рыдания.
— Я не могу спать, не могу есть, не могу думать. Я все время в каком-то оцепенении. Мне тоскливо, больно, страшно… — рыдала я. — Я все время вижу глаза детей. Мне кажется, что я их предаю, что я их бросаю, как те, которые их родили. Я никогда не думала, что будет так тяжело, я не представляла себе, что буду так реагировать…
— А я не представлял, что ты будешь реагировать по-другому, — грустно отвечал муж.
Я всхлипывала:
— Мы ведь так хорошо жили вдвоем, помнишь? Мы ни разу за эти годы не поссорились. Нам так интересно было вдвоем, помнишь? Мы ходили на спектакли, в гости, путешествовали …
Муж слушал и отвечал:
— Да… да… да…
— Я хочу домой. Я не хочу больше никого смотреть. У меня нет больше сил…
— Знаешь, что будет, когда ты вернешься? — тихо спросил муж.
— Что?
— После объятий и поцелуев ты сядешь к компу, залезешь в свой форум и будешь рассматривать фотографии усыновленных детей, читать истории, иногда вытирать слезы. Но уже молча. Потому что меня убеждать больше не надо. Теперь тебе надо будет убеждать себя.
Я молчала.
— Возвращайся, — сказал муж, — не мучай себя. Документы ведь действительны год? Отвлекись от всего этого на месяц, другой, и, потом, наверное, надо будет поехать вдвоем. Просто тебе очень сложно нести ответственность за выбор ребенка одной, к тому же ты измучена разлукой. Если бы я был рядом, то все было бы намного легче.
— Да, да, — горячо согласилась я, — я бы полюбила любого ребенка, которого выберешь ТЫ. Но больше всего я хотела бы родить от тебя.
— Опять двадцать пять? Мы же решили, что больше не будем делать никаких попыток.
Я вспомнила те три дня, один в августе того года, второй — в декабре, третий — совсем недавно, в июле. Три дня, в которые я каждый раз ждала звонка из клиники, где мне трижды подсаживали эмбрионов. Три одинаково страшно разочаровывающих ответа, когда я не выдерживала ожидания и звонила сама: ‘Мы сожалеем, но вы не беременны’. Я вспомнила и содрогнулась. Нет, нет, действительно достаточно, я больше не хочу…
— Я хотел бы попросить тебя об одном, — после некоторого молчания сказал муж, — переживи эти выходные, и в понедельник сходи в последний раз. Посмотри еще раз Александру. Просто взгляни на нее еще раз. И все. Если ничего не почувствуешь, то подтверди рейс в агентстве, и в среду я буду встречать тебя в аэропорту. Хорошо?
— Хорошо.
Мы попрощались. И положив трубку, я вдруг вспомнила тот момент, когда он впервые заявил о своем согласии на усыновление нами ребенка. Вернее, даже не заявил.

Все произошло спонтанно. Просто после первой неудачи с Эко, я начала заглядывать и в форум Усыновление. Параллельно с форумом Экстракорпоральное оплодотворение. Заходила и читала истории, иногда высказывала свое мнение. Некоторые из историй читала вслух мужу. Показывала фотографии усыновленных детей. Он просто слушал и ничего не отвечал. Да я, собственно, и не просила у него ответа. Мы оба продолжали надеяться на ЭКО. Да и то, что мы оба живем не в России, предполагало огромные сложности в процедуре усыновления, которые тогда казались непреодолимыми.
Однажды по телевизору показывали передачу о проблемах усыновления в России. Что-то вроде круглого стола. И меня, и мужа одинаково раздражали люди, которые в такой ситуации, когда столько брошенных детей, брызжа слюной, требовали отмены иностранного усыновления. Но одна из собеседниц, отстаивая возможность устроить детей в семьи за границей, лишь бы забирали из детских домов, заявила:
— Наши-то брали бы гораздо чаще, будь у них больше материальных возможностей. Хотя претензий к ребенку у некоторых из наших гораздо больше. Только блондина, и только голубоглазого, и чтобы мать студентка МГУ. Вот у меня сейчас казашка. Ну, кто ее возьмет?
— Я возьму, — внезапно сказал вслух муж.
Я удивленно взглянула на него и тихо спросила:
— Это ты серьезно?
— Вполне, — ответил муж.
Именно тогда у меня впервые возникла мысль о том, что если мы будем удочерять, то непременно девочку азиатской внешности.

Зазвонил телефон.
— Я вот еще что хотел бы добавить, — сказал муж, — если вдруг не получится с Александрой, попроси направление на мальчишку. Почему мы, собственно, так зациклились на девочке? Мальчик, это ведь тоже хорошо. И совсем не обязательно азиатской внешности. Это не имеет никакого значения. Ведь мы с тобой настолько полярные по внешности, что любой ребенок обязательно будет чем-то похож на тебя, а чем-то на меня. Не говоря уже о том, что он может оказаться копией твоей или моей бабушки. И еще. Помнишь, мы когда-то смотрели передачу про усыновление?
— Телепатия существует, — улыбнулась я сквозь еще не высохшие слезы, — я как раз сейчас про нее вспоминала.
— Помнишь, там был журналист, который рассказывал о том, что, готовя материал на эту тему, он был в командировке как раз в твоем родном городе. И как в Доме ребенка он поинтересовался тем, как персонал подбирает детей усыновителям?
— Да-да. Он рассказал, как патронажная сестра привела за руку мальчика, плотного, кучерявого, щекастого. Такого, что если бы тот журналист точно не знал, что он в этом городе впервые, то точно бы решил, что этот мальчик от него. И что от такого ребенка ему было очень сложно уйти, — вспомнила я.
— Почему бы тебе не обратиться еще и туда?
— Я им звонила. Они сказали, что у них нет детей того возраста, который мне нужен.
— А, может, пусть будет чуток постарше?
— Милый, а как же я провезу ее? Ведь вся надежда была в том, чтобы выдать ее за рожденную мной.
— Провезешь, как туристку. Твоя дочка пошлет ей вызов отсюда. Может она захотеть увидеть свою сестренку? Кто-нибудь, твой брат, например, или твоя мама, будет сопровождающим лицом. Ну, просто купим кому-то из них билет туда и обратно. Ты напишешь в ОВИРЕ разрешение брату или маме на вывоз твоего ребенка в другую страну. А полетите одним рейсом. Ну а уж здесь, на месте, будем решать вопрос ее гражданства с адвокатом.
‘Учитель воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться’, — мысленно процитировала я, потихоньку выходя из оцепенения.

В понедельник, 3 октября, видя, что со мной творится, моя очень занятая подруга отложила свои срочные дела и повезла меня сначала в опеку.
Там я взяла направление на Александру (оказалось, что ее записали по ошибке мальчиком, и поэтому не предложили раньше) и попросила даму дать направление в Дом ребенка.
— Если там нет девочек, то дайте на мальчика.
— Вы же имитируете, — удивилась дама.
— Узи может и ошибиться, — ответила я, но в предполагаемый возраст ребенка пока не стала вводить коррективы.
В больнице И.В. была очень недовольна, что я пришла не одна, а с подругой. Мы молча проглотили это замечание. Вынесли Александру. Подруга вгляделась в нее и пропела:
— Ой, какая девочка. Ой, какая сладкая!
Деловито поинтересовалась у И.В., есть ли серьезные диагнозы, и, услышав отрицательный ответ, спросила у меня, скорее утвердительно, чем вопросительно:
— Берем!
Я закивала головой. И взглянула на И.В:
— Надеюсь, у этой девочки мать написала отказ.
И.В. заглянула в бумаги:
— Да, отказ матери есть.
Я с облегчением вздохнула.
— Но нет паспортных данных. Мать явилась на роды без документов.
— И что это значит?
— Это значит, что только под опеку. До полугодовалого возраста.
— Вот шалава, — возмущенно воскликнула подруга, — мало того, что кинула ребенка, как щенка, да еще не позаботилась о том, чтобы он нашел себе другую мать.
— В прошлый понедельник главврач сказала, что эта студентка с кем-то из персонала в одном подъезде живет. Что там бабушка с дедушкой профессора… — неуверенно произнесла я.
— Сейчас посмотрим… — И.В. опять заглянула в папку. — Да. Адрес указан: ул. П, д.5, кв. 101.

Что делать? Моя замечательная подруга предложила заняться поисками. Поехали по этому адресу.
— Только ты сама, пожалуйста, зайди и спроси ее. Мне совсем не хочется лицезреть еще одну мамашу, — попросила я подругу.
По указанному адресу находилось одноэтажное здание, в котором размещалась аптека.
— А нянечка тоже, что ли, в аптеке проживает? — выразила недоумение подруга.
Я набрала номер И.В. Попросила ее узнать адрес нянечки. И.В. попросила перезвонить через пять минут и сообщила адрес: ул. Ч, д.6, кв.16.
Справочная выдала нам номер телефона семьи К-х, тоже проживающих в этом же доме. С замерзшим сердцем я нажимала на кнопочки мобильного.
— Здравствуйте! Можно Т?
— А дочки нет дома, — ответил приятный женский голос, — она с ребенком временно переехала к своей бабушке. Что-то передать?
— Нет, нет, спасибо, я перезвоню вечером, — поспешно ответила я.
— Все ясно, — тряхнула головой моя энергичная подруга, — либо девчонка, родившая Александру, ее однофамилица, либо вообще никакая она ни К-х, а Сидорова, подружка К-х, присвоившая в роддоме ее имя себе. Ну, объясни, ну почему с тобой всегда так.? То сюжет из мексиканского сериала, то нечто в жанре детектива. Куда править-то? В Дом ребенка?
— А есть другие направления? — измученно произнесла я.

Когда-то я жила здесь. На этой улице, вот в этом доме, в самом ближайшем к Дому ребенка. В эту квартиру на седьмом этаже я внесла свою новорожденную дочку. Сестренку моему любимейшему шестилетнему сыну, который с бабулей ждал нас здесь, как Деда Мороза и Снегурочку с бесценным подарком для него. Как давно это было, и как будто вчера. Как я была счастлива!
— Я возвращалась с работы очень поздно, — как будто прочитав мои мысли, проговорила подруга, — и из окна трамвая выискивала твой этаж, и всегда видела там свет в окне. Вы тогда оба работали по ночам, писали. И я знала, что в любую из ночей к тебе можно придти, не разбудив тебя. И ты отодвинешь в сторону рукопись, выслушаешь, посоветуешь, поплачешь вместе со мной, или порадуешься. Ты для меня всегда была светом в окошке, знаешь? И каждый раз, когда я проезжаю мимо твоего дома, я выглядываю из окна машины и ищу этот свет. И дом темен, как сама ночь. Вот уже 14 лет.

В Доме ребенка я сразу же попросила встречи с патронажной сестрой, про которую рассказывал журналист из передачи. Ко мне вышла полноватая, очень уютная женщина. Я протянула ей направление на мальчика, но сказала, что хочу найти дочку. Чем младше, тем лучше. Но если у них нет до трех месяцев, то можно и постарше. И рассказала про то, что слышала по телевидению о том, как они удивительным образом находят детей для родителей. Или родителей для детей. Сестра закивала:
— Да, да, был у нас такой журналист… Ну, что ж, — она провела нас в уютную комнату с диванчиками и столиком для пеленания, — подождите пока здесь.
Я увидела, как она прошла в кабинет главврача. О чем-то они там посовещались, вышла главврач, познакомилась со мной, попросила рассказать о себе.
— Есть у нас для вас девочка, — наконец-то сказала она, — но ей полгода. Будете знакомиться?
— Ваша девочка, ваша! Я как увидела вас, так сразу о ней подумала, — закивала патронажная сестра.
Я страшно разволновалась.

Минут десять мы молча ждали в комнате ожидания. Я держала подругу за руку, сердце билось так сильно, что не хватало дыхания.
— Успокойся, все пока хорошо идет, — прошептала подруга. — Кстати, у тебя валерьянки нет с собой? Не мешало бы нам с тобой принять по удвоенной порции…
Вошла сестра, держа на руках улыбающуюся девочку. Я остолбенела на мгновенье. В моей голове замелькали страницы семейного фотоальбома. Вот я маленькая, полугодовалая, в трикотажном костюме, в вязаной шапочке, уставилась в объектив фотоаппарата. А вот моя дочка, в платьице с вышитыми цветочками, улыбается, ей полгода.
Эта девочка будто сошла с этих давних фотографий.
Я взяла девочку на руки и прошептала сквозь слезы, уткнувшись носом в ее нежную шейку:
— Я твоя мама.
— Ну, давайте знакомьтесь, общайтесь, — сказала очень довольная патронажная сестра, — а потом зайдите к нашему главврачу. Она вам все объяснит, что к чему.

— … Родилась на 39 неделе с массой 2500, длиной 49, с окружностью головы 34. Пренатально-постнатальная дистрофия по типу гипостатуры 1 степени. Малая аномалия развития сердца. Дополнительная хорда левого желудочка. У матери четвертый ребенок, абортов не было. В женской консультации наблюдалась. Двое старших уже школьники. Третий родился всего за год до рождения этой девочки. Овдовела на девятом месяце беременности. Отказалась от девочки в виду тяжелых материальных условий… — перелистывала главврач бумаги.
— Аномалия сердца, это что такое. Это серьезно? — переполошилась подруга.
Я махнула рукой:
— Это бывает. И проходит потом, к году примерно… Не пройдет, вылечим.
Главврач с уважением взглянула на меня:
— В общем, ничего серьезного действительно нет. Сейчас идите в опеку. Берите направление конкретно уже на нее. Потом к нам. Напишите соглашение. И в следующий понедельник мы положим ее на неделю в больницу на независимое медицинское обследование.
— А может, обойдемся без него? Вы же мне сейчас все прочли о здоровье, — жалобно проговорила я.
— Да что вы, никак нельзя обойтись. Положено так. В понедельник положим, а в пятницу ее уже выпишут.
— Давайте сегодня, а? А можно мне с ней?
Главврач покачала головой и начала куда-то звонить:
— О.С? Здравствуйте. Тут у меня мамочка. Нам надо ее дочку обследовать. Да. Удочеряет. Может, сегодня положить? Она сама с ней и ляжет. Сама и проведет ее по всем специалистам. Завтра с утра? Хорошо. Спасибо.
— Спасибо. Спасибо. Огромное спасибо, — трепетала я.

Я побежала в опеку, а подруга поехала по своим делам. Через день она уезжала в заграничную командировку.
— Когда будешь уезжать, — грустно сказала она, — не забудь оставить мне список документов, которые необходимы для того, чтобы усыновить ребенка. Возьму постарше. Лет трех. Хотя, конечно, твою взяла бы прямо сейчас. И плевала бы на работу, будь она неладна.

Я уже в подъезде слышала, как надрывался телефон. Муж. Названивал, наверное, не переставая. Я вбежала, схватила трубку, закричала:
— Любимый! Любимый! Ты папочка!!! Я поздравляю тебя! Я нашла нашу дочку!
Молчание. Потом сдавленный, чуть хриплый голос:
— Я знал, я чувствовал… Я был уверен. Я тебя так люблю…
И потом мой долгий монолог с моей привычкой повторять пережитое по несколько раз, заново переживая ошеломительные моменты. Уже вместе с любимым.

Потом я позвонила в агентство и отменила рейс на неопределенный срок.

Во вторник, 4 октября, в 9 утра я приехала в Дом ребенка. Мне вынесли мою девочку. Патронажная сестра, держа на руках еще двух детишек, села с нами в машину. Поехали.
Как прекрасен мой город, как прекрасна осень за окном, как прекрасна моя доченька, прильнувшая головкой к моему плечу. Как прекрасен мальчик, который на руках у патронажной сестры. Как прекрасна годовалая девочка, которая между нами, и которую я обнимаю своей правой свободной рукой.

В этот же день мы посетили лора, окулиста, невропатолога, психиатра, сделали узи сердечка, мозга, получили баночки, скляночки для анализа мочи и кала. Я постоянно теребила сестру, прося после осмотра одного специалиста, немедленно послать нас к другому. Строгая сестра старалась, как могла.

В грудничковом отделении все детки лежат со своими мамами. И мам вызывают по фамилии ребенка, поскольку пациент то ведь он, а не мама. Звучит это так. Раздается громкий, зычный голос откуда-то из процедурной или от столика дежурной сестры, такой, чтобы во всех палатах можно было услышать: ‘Мамочка Петровой’, — к примеру. И мамочка Петровой торопливо хватает ребенка, и бежит, чтобы получить очередное лекарство или направление на какой-нибудь анализ. Все эти дни в больнице я была мамочка С-ой. И откликалась на эту фамилию мгновенно. Так, как будто родилась с ней.

Девочка поражала меня своим удивительно жизнерадостным и спокойным характером. Она всем радостно улыбалась, гулила, с интересом смотрела по сторонам, с удовольствием кушала, и отрывисто хохотала, когда я целовала ее в животик или в щечку.
Спала она очень чутко. Стоило чуть скрипнуть двери, девочка поднимала головку и очень горько начинала плакать. Потом сразу же успокаивалась и вновь засыпала.

Ночь прошла замечательно.
Я, которая ежедневно может спать до обеда, и потом еще час ходить, приходя в себя, вскочила в шесть утра, свежая, как огурчик. Сна не было ни в одном глазу. Ласково уговаривая чуть похныкивающего детеныша потерпеть, я приготовила смесь, покормила, прижав ее маленькое тельце к своей груди, и даже немного расстроилась, что она опять заснула.

Утром у дочки взяли кровь из вены. Мне велели ждать в коридоре. Я услышала, как она закричала, потом прошла секунда молчания, от боли у нее прервалось дыхание, потом опять крик, отчаянный, горький… Господи, боже мой, доченька моя!
Наконец, меня позвали: ‘Мамочка С-ой’! Я влетела, подхватила ее, прижала к себе: ‘Все-все-все-все… Все прошло, все’… И она сразу же замолчала, мгновенно, как выключили, и уже улыбалась сквозь слезы, и эта ее улыбка почему-то сжала мое сердце еще сильнее, чем плач. ‘Ничего, ничего, — шептала я, — мы еще научимся. И требовать, и капризничать, и сердиться. Мы всему научимся’…

Я вглядывалась в нее и уже видела, что внешне она не так уж и похожа ни на меня, ни на мою старшую дочь. Что там, в Доме ребенка, мне просто показалось. Она похожа на себя. На себя, прекрасную саму по себе.
И было удивительно, что когда мы гуляли с ней по коридору, или сидели на стуле в очереди к очередному специалисту, или выходили на улицу, на скамеечку, подышать свежим осенним воздухом, каждый второй, не зная, не имея представления о том, как мы встретились, не мог удержаться, чтобы не отметить ее сходства со мной. Я только и слышала о том, что она — моя копия. Может быть, дело было в том, что у нас, у обеих, не часто встречающийся, серо-синий цвет глаз. Может, это первое, что бросалось в глаза, и именно поэтому люди моментально находили сходство. Так или иначе, мне было очень приятно слышать, что мы похожи. Не потому, что она на меня похожа, а потому что мне хотелось быть похожей на нее.

Днем в соседней палате долго и отчаянно кричал ребенок. ‘Что ж это за мамаша, — поражалась я, — столько времени не может успокоить свое чадо’.
Не выдержала, взяла свою на руки, пошла посмотреть.
В палате стояли три высокие детские кроватки. Одна пустовала. В другой мирно спала годовалая девочка, а в третьей надрывно плакал малыш месяцев восьми. (Это с ними мы приехали сюда в одной машине). Рядом с его головкой валялась бутылочка со смесью. Пришли, сунули ребенку бутылку в ручки и ушли. А он обронил.
Я взяла свободной рукой бутылочку и начала кормить. Малыш начал жадно сосать, сквозь слезы щедро улыбаясь мне.
Он улыбался, славный, доверчивый ребенок. Он улыбался мне, взрослой, вцепившейся в свое дитя, и четверть часа раздраженно прислушивающейся к его крику. Он улыбался десяткам таким же, как я, мамашкам, ничего не желающим замечать, кроме своих чад. Он улыбался этому подлому миру, бросившему ему бутылку со смесью и ушедшему по своим делам.
Ребенок, уставший от крика, мирно заснул, дососав смесь. Я вышла в коридор.

У столика толпились люди в ‘белых халатах’, что-то оживленно обсуждая. На диванчиках, у стен коридора, сидели женщины со своими детьми.
— Кто отвечает за то, чтобы дети из этой палаты были сыты? — спросила я тихо.
— Из какой? — переспросила одна из девушек. — Из третьей? Где лежат брошенные?
В слове ‘брошенные’ мне послышался брезгливый оттенок. Очень тихо, еле сдерживая себя, я проговорила:
— У вас есть дети? Один ребенок? Что с ним будет, если вы умрете или заболеете так сильно, что не сможете дать ему еды? Что с ним будет, если погибнут все ваши близкие, физически или морально. Мало ли что? Война или стихийное бедствие, или новый беспощадный вирус? У ваших детей, наверное, замечательные гены? Медсестра — это у вас наследственная профессия? Может, ваша прабабушка была сестрой милосердия? Она могла пройти мимо раненого, не подав ему воды?
— Эти дети, — я кивнула в сторону третьей палаты, — родились в стране, где идет война. Война за выживание. Они раненые, вы понимаете? А их родители в плену. У алкоголя, у наркотиков, у нищеты… И честное слово, я не знаю, как там, всевышний, распорядится, когда он будет взвешивать наши грехи. Что тяжелее, грех замордованной бабы, не в состоянии вырастить свое дитя, или грех брезгливого равнодушия к слезам невинного ребенка?
Все молчали. Я ушла, ни на кого не глядя, прижав к себе свое сокровище, человеческого детеныша, ставшего бесценным для меня с той минуты, когда я впервые взяла ее на руки.

За два дня мы прошли всех врачей.
В свободное от проверок время, когда дочка спала, или с ней на руках, я заглядывала в третью палату. Покормить, пообщаться, поносить малышей на руках. В киоске на первом этаже я купила супружескую пару. Барби в розовом платье и ее элегантного мужа в черном костюме, не помню, как там его зовут. Положив свою доченьку в пустующую кроватку, я садилась на стул в центре палаты и разыгрывала сцены между Барби и ее мужем.
‘Паси пату малю ганю’, — тоненьким ласковым голоском встречала Барби мужа после работы.
‘Карам бару молу куру’, — усталым басом жаловался муж на неприятности.
‘Кали муля паси суми’, — успокаивала его Барби.
‘Прину таму тути сити’, — не успокаивался муж.
Какое это удовольствие видеть удивленные лица детей, переводящих завороженный взгляд с Барби на ее мужа, а потом на меня. Хохочущих, когда кто-то из моих персонажей обращался конкретно к кому-то из них, подпрыгивая и низко кланяясь.
А как им нравились все песенки, которые я им пела. И про ‘крокодилов, бегемотов’, и про ‘какое небо голубое’, и про ‘крылатые качели’…
А особенно про ‘прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко’… Я пела ее весело и звонко, чтобы детки улыбались, но мне казалось, что я не пою, а молюсь.

После того, как все необходимые проверки были сделаны, я обежала всех заведующих отделениями, чтобы они поставили свои закорючки на главном обходном листе. И заработала большую, гербовую печать.

В пятницу, 7 октября, я, с доченькой на руках, постучалась в кабинет заведующей отделением.
— Мы все прошли! — Сообщила я, сияя, как олимпийская медаль.
— Не может быть, — удивилась О.С.
— Вот, — я с гордостью протянула нашу папочку и обходной лист. — Будем выписываться?
О.С. внимательно осмотрела записи в бумагах:
— Да-а, действительно все прошли. Ну, и скорость! Но выписать девочку я не могу. Только в понедельник…
— Но почему?! Зачем держать здорового ребенка в больнице?
— Потому что на обследование ребенка положено пять дней. Если придет проверка, то мне придется платить штраф. У нас отчетность, понимаете? Я еще и выговор сестре сделаю за то, что так быстро справились.
Мои глаза наполнились слезами:
— Ну, миленькая… Ну, отпустите нас, пожалуйста. Я сама этот штраф заплачу…
— И не уговаривайте, — махнула рукой заведующая, — вы сами можете идти, а ребенка я не отпущу…
— А можно мне с ней остаться?
О.С. покачала головой, явно осуждая меня за упрямство, затем произнесла, подумав:
— Оставайтесь…
Я вышла из кабинета, недоумевая: ‘Вот нонсенс. Ради отчетности держать здорового ребенка среди больных’! А потом подумала: ‘Зато субботу и воскресенье я буду с ней! Все равно в выходные дни опеки не работают. Это же здорово, что нас не разлучили’!

В воскресенье, к молоденькой соседке по палате, которая лежала в больнице с трехмесячным сынишкой, должны были придти брат с женой.
— Расскажите им про усыновление, — попросила меня девушка до прихода родственников. — У них нет детей. Лет пять пытались что-то там делать в специальной больнице, но все напрасно. Денег только кучу истратили. И уже рукой махнули.
— А что рассказывать, — растерялась я. — Давай, я просто напишу список документов, и отвечу на вопросы, если они возникнут.
— Нет, этого недостаточно. Их надо сначала сагитировать…
— Агитацией заниматься не буду. — Ответила я. — История показала, что это одно из самых вредных воздействий на человека. Пусть сами решают, хотят они усыновить ребенка или нет. Когда решат, нужно просто сходить в опеку, и там им все объяснят.

Мы с дочкой пошли гулять, а когда вернулись, застали в палате эту пару. Я уложила спящую доченьку в кроватку.
— И как вы не побоялись? — Начала разговор женщина.
— Я боялась, — ответила я. — Я и рожать боялась. И замуж выходить боялась. Никогда ведь ничего не знаешь наперед.
— А мать-то вы видели хоть? Что она из себя представляет? — Присоединился к разговору муж.
Я подошла к умывальнику, помыла руки, взглянула в зеркало:
— Да ничего, вроде…
— Он имеет в виду социалку, ну там, умственные способности… — пояснила жена.
— Думаю, что здесь тоже все в порядке.
Муж с женой переглянулись.
— Вы же не собираетесь брать ребенка вместе с женщиной, которая его родила, правильно? — Улыбнулась я. — Поэтому, какая вам разница? Ну, разве что узнать про какие-то предрасположенности к тем, или иным заболеваниям. Чтобы быть на чеку. И то такая информацию не всегда есть. У меня, например, на себя саму-то ее совсем немного.
— Но наследственность… — Вздохнул муж.
Я махнула рукой:
— Ой, это не ко мне. У меня столько алкоголиков в роду! И шизофрения была у троюродной сестры. И кузен сидел за валютные операции. И брата чуть не посадили за спекуляцию. И дедушка убивал людей, правда, на войне, но ведь убивал… Так что, не сыпьте соль на раны.
Пара замолчала в смятении.
Я спросила, есть ли у них Интернет. Оказалось, что буквально на днях подключились. Я рассказала про сайты, в которых общаются усыновившие, и собирающиеся усыновить. Написала им адреса этих сайтов. Написала и свой электронный адрес. Рассказала несколько историй. И как мне было тяжело, когда я искала свою дочку. И как я ее нашла. И как я ее люблю.
В общем, мы очень хорошо пообщались и расстались очень довольные друг другом.

В понедельник, 10 октября, дочку забрали в Дом ребенка, а я, сломя голову, побежала по опекам. Сначала в ту, которая находится в том районе, где я прописана, надеясь, что я в последний раз увижу специалиста по охране детей.
‘Если она сейчас скажет — ‘Приходите завтра за документами’, я ее убью, — решила я.
И с тоской подумала, — а как же справка об отсутствие судимости’?
Нет, обошлось. Правда, больше часа пришлось ждать круглой печати, поскольку начальства не было на месте.
Потом бегом в опеку того района, где находится Дом ребенка.

Милая женщина моего возраста с огромным интересом разглядывала меня:
— Неужели маленькую такую хотите взять? И не боитесь? А зачем? У вас же двое взрослых детей.
Все эти вопросы она задавала очень ласково, и было странно, почему ей это так интересно, если она вроде бы доброжелательно смотрит и доброжелательно спрашивает.
— Я все продумала, честное слово, — сказала я, как будто даже оправдываясь. — Я с девочкой почти неделю пробыла в больнице. Вы можете представить теперь, что я чувствую, когда она опять в Доме ребенка? Я очень вас прошу. Сделайте мне заключение, как можно быстрее.
Женщина опять улыбнулась:
— Я очень постараюсь. Приходите в четверг, хорошо? Думаю, что все будет готово.
Я почти вскрикнула:
— Нет!!! Это невозможно! Это ужасно! У дочки потничка, ее надо купать в череде. Заключение надо написать сейчас!!! А завтра — суд!!!
— Я постараюсь пораньше, — испуганно проговорила женщина, — но суд ведь и через месяц может быть. Уж где найдут окошечко… У них там столько дел…
— Они найдут, они найдут… Вы, главное, напишите заключение побыстрей. И дайте все бумаги мне. А я сама пойду к ним и буду умолять… Девочка была со мной неделю. Она уже поняла, что такое руки матери… Они не посмеют месяц… Это жестоко… — Я почти рыдала.
— Попросим, попросим побыстрей. Успокойтесь. Я все сделаю. Давайте посмотрим, все ли документы представлены. — Женщина начала листать мои бумаги. — А где акт об осмотре жилья?
— А что, нет? — Я еле сдержалась, чтобы не разразиться самой отборной бранью. Посчитала мысленно до пяти и попросила воспользоваться ее телефоном. Жестко, выдерживая паузу между словами, и вкладывая в каждое слово силу удара молотка по гвоздю, я спросила:
— Т.Н? Почему вы не написали акта об осмотре жилья? Вы забыли? Я сейчас приеду. Через минут двадцать я буду у вас. Вы меня хорошо поняли, какая справка нужна?
На том конце провода быстро и четко ответили:
— К вашему приезду справка будет готова.

Когда я вернулась со справкой в опеку того района, к которому относится Дом ребенка, меня ожидал новый сюрприз.
— Вот у вас квартира приватизирована на брата. У вас что, нет собственного жилья? — робко поинтересовалась милая женщина.
— Я недавно продала свое жилье, с целью купить поближе к дому дочери. Поскольку квартира брата пустует, я могу потратить на выбор нового жилья столько времени, сколько мне понадобиться, чтобы не купить кабы что.
— Квартиры дорожают… — Противная тетка напротив приподняла свою голову над столом. — А если брат явится и выгонит вас на улицу?
— Послушайте… — Я медленно подбирала слова. Господи, как же мне хотелось наорать на нее, желательно размахивая пистолетом, чтоб уж напугать, так напугать. — Послушайте. Перед вами взрослая женщина. Так? Справка, что я не сумасшедшая в деле есть. Так? Неужели вы думаете, что я, вырастившая двоих благополучных детей, возьму третьего, рискуя оказаться с ней на улице?
— Суд ведь может придраться, что нет собственного жилья, — почти жалобно произнесла та, которая симпатичная.
— Я имею права усыновить ребенка, даже если живу на квартире. Имея долгосрочный договор. С 1 марта 2005 года некоторые пункты в жилищном законодательстве претерпели изменения. В суде об этом должны знать.
— Впервые об этом слышу, — все не могла угомониться тетка напротив.
— Я распечатаю с Интернета поправки к законодательству и принесу, — строго пообещала я.
— Вам надо написать заявление в суд в трех экземплярах, — вспомнила симпатичная и протянула мне образец.

Она перечитала то, что я написала и покачала головой:
— Суд не может изменить дату рождения больше, чем на три месяца.
Я ответила:
— Я знаю. Но, а вдруг? Ведь в интересах ребенка…
— Надо бы переписать… Или исправить… Не положено. По закону.
Переписывать я не хотела.
— Знаете, давайте оставим так. Нет, значит, нет. Пусть судья сам решит, хорошо? В конце концов, попросить-то я могу? А он может мне отказать… А может, и не отказать…

В интеренет кафе я зашла на сайт ‘Усыновите’ и внимательно перечитала все законы. Все правильно, именно с первого марта. Отправила текст на дискетку. С дискеткой зашла в соседнюю комнату, и отдала распечатать в двух экземплярах. Для опеки, и для суда. Мало ли, какой судья попадется.

В Доме ребенка я написала еще какие-то заявления, что ознакомилась с медициной, что не возражаю, что со всем согласна, и все хорошо. Патронажная сестра обещала сегодня же оформить все бумаги на девочку и завтра отнести их в опеку.
Принесли улыбающееся мое сокровище. Мы попели песенки. И заснули. Я держала ее на руках, и вглядывалась в спящее личико: ‘Господи, какое родное’.

Во вторник, 11 октября, с самого утра я побежала навестить дочку. Она улыбалась, гулила, с удовольствием играла в ‘Еду-еду, к бабе, деду’ и в ‘Ладушки-ладушки’. Мы уже научилась разгибать ладошки так, чтобы издавать громкие шлепки . ‘Как хорошо, что она такая маленькая, не умеет еще скучать и плакать, когда остается без меня’, — вздыхая, думала я, когда ее уносили, улыбающуюся.

Я шла из Дома ребенка домой, когда зазвонил мобильный. Звонила симпатичная.
— У вас не хватает двух документов. Копии лицевого счета и справки о приватизации жилья вашим братом, — сочувственно сообщила она.
— Копия лицевого счета есть. Я брала. — О, боже, где я найду справку о приватизации, когда брат отдыхает за границей.
— Это не то. Тут про воду и газ, и что не задолжали, а нужно про метры. Которые квадратные. Вот еще что, — вспомнила симпатичная, — у нас сегодня приемный день. Так что будет народ. Мы ведь не только усыновлением занимаемся, но и вопросами раздела имущества, правами на наследство… Но вам в очереди стоять не надо. Тем более из-за двух бумажек…

Я поехала в домоуправление. Председатель кооператива, с которым я успела подружиться, пока он меня прописывал, зная для чего я собираю справки, сказал:
— О приватизации должна быть у твоего брата. Да знаю, знаю я, что он уехал. Садись, пиши, что хочешь. Я все подпишу. И поставлю печать.
Я написала справку, что квартира приватизирована, и справку про квадратные метры. Председатель подписался. Вместо бухгалтера, которая отсутствовала, подписалась жена председателя.
— Чего улыбаешься? — нарочито хмурясь, сказал он ей. — Вместе сидеть будем.

В опеке действительно было полно народу. Я пробиралась сквозь толпу, игнорируя одиночные выкрики.
— Не пушшу! — заорала растрепанная, измученная баба почти у самой двери, бросаясь на меня, как на амбразуру.
Одной рукой пытаясь вырвать рукав своего плаща из ее цепкого кулака, другой я полезла к себе в карман. Вытащила карточку Телесета и сунула ей под нос, как мандат.
— ВВС. Еще вопросы есть ко мне? Руки! Не надо вверх. Просто уберите.
Очередь почтительно расступилась.
— Так бы сразу и сказали… А то стоишь тут, стоишь с утра… — забубнила баба.

— Когда будет готово заключение? — заламывая руки на манер оперной певицы, взмолилась я.
Симпатичная кивнула в сторону двери, за которой толпился народ, молча потрясла раскрытыми ладонями и жалобно пообещала ради меня остаться на рабочем месте после окончания работы.

Когда я вышла из кабинета, очередь притихла и вновь расступилась. Я сначала удивилась, потом вспомнила. Почему, собственно, ВВС? Бред какой-то.

В семь вечера я позвонила ей.
— Я пишу, пишу! Все ушли, а я вам пишу. Завтра поставим печать и все…
— Хорошо, хорошо. Спасибо. Огромное спасибо. — Мне было ужасно неудобно за мое колоссальное занудство, но что делать?

В среду, 12 октября, главная начальница была занята выборами, и ее не было на месте. Кроме нее, к печати никто не имел доступа. Симпатичная чуть ли не плакала, отвечая на мои звонки:
— Вечером, вечером она должна будет подойти, уже всех предупредила… Потерпите еще немного. Ну, пожалуйста.

Я потерплю. Потерплю. Главное теперь суд, чтобы он состоялся как можно раньше.

— Мы потерпим, да? Мы потерпим, моя сладкая, мое солнышко, моя красавица, — целовала я дочку в носик и щечки. Она жмурилась от удовольствия, раскрывая в широкой улыбке рот, смеялась короткими прерывистыми смешками, протягивала пальчики к моим губам для следующих поцелуев.

В четверг, 13 октября, я попросила в Доме ребенка, чтобы мне отдали дочку на выходные под расписку. Патронажная медсестра покачала головой:
— Не имеем права.

— Кызым, балакаэм, ёрягэм. (Моя доченька, мой ребенок, сердце мое)… — Ворковала я с дочкой, почему-то перейдя на язык, на котором говорила в детстве.

Я уже боялась звонить в опеку. Не то, чтобы боялась, а просто знала совершенно точно, что как только печать будет поставлена, так сразу же мне позвонят сами.
В обед раздался долгожданный звонок.
— Документы готовы. Печать поставлена. После обеда я занесу их в суд. Если хотите, приезжайте, пойдем вместе. — Радостно кричала симпатичная.
— Лечу, лечу! — Я рассмеялась. Мой смех был похож на плач. — Я сейчас буду у вас!!!
— Метла с собой? — недоброжелательно поинтересовалась краснолицая тетка, торгующая на улице хозяйственными принадлежностями.
Мне хотелось ее расцеловать, пожать ей руку, обнять… Я купила у нее скребок для пяток и варежку для захвата горячей кастрюли.

— Найдите место завтра, пожалуйста. Вот со мной пришла мамочка, она удочеряет, извелась без дочери, она с ней в больнице лежала. — Уговаривала симпатичная молодую секретаршу в суде.
Секретарша листала тетрадь с расписанием.
— Нет на завтра места. Только на четверг могу записать.
— Я не смогу выдержать еще несколько дней. Найдите, пожалуйста… — Опять у меня на глазах выступили слезы. Ну, сколько можно реветь?
— У нас три дела по усыновлению. Двоих давайте на четверг запишем, они с районов приедут. А ее уж очень желательно на завтра, — убедительно кивала симпатичная.
— Ладно. Завтра в девять утра. — Секретарша сделала пометку в тетрадке.
Я готова была закричать от радости, но сдержалась, все-таки здание суда. И только с немой благодарностью сжала плечо моей дорогой помощнице.

По дороге к остановке она рассказала мне, что сама родила в 44 года первого ребенка.
— Ну, я — это понятно. Я замуж вышла поздно. Ребенок очень был нужен. Как же без него? Ну, а вы-то как решились? У вас же есть дети. Да еще взрослые.
— Взрослые это уже взрослые. — Я вздохнула. — У них своя жизнь. Они, скорее уже друзья, чем дети. За них можно только молиться, чтобы у них было все хорошо, и помогать, когда нужна помощь. А ребенок… Вы можете представить, что его не было бы у вас…
— Не могу, — милая, очень милая женщина замотала головой. — Все по-другому. Вся жизнь другая. Краски другие, звуки другие… Все другое…
— Ну, вот, видите… И у меня так же. Спасибо вам…
— Это вам спасибо! Вы молодец! Вы просто умница.

О чем-то я хотела спросить ее, о чем-то очень важном, когда мы были у секретаря. О чем?
Прощаясь у здания, где располагалась опека, я вдруг вспомнила:
— Вы сказали, что у вас еще два дела по усыновлению? Эти детки, они не из того же Дома ребенка, из которого моя дочка?
— Да, оттуда. Мальчик восьми месяцев и годовалая девочка.
— Так это они лежали в больнице на обследовании, когда мы тоже были там?
— Наверное…
Конечно, это они! ‘Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко’…

Весь вечер я мысленно отвечала на самые мыслимые и немыслимые вопросы судьи.
— Почему паспорт только что получили? Где вы жили до этого?
— На улице А., дом 19, кв. 27. (Я там действительно жила до того, как переехала в другую страну).
— Почему уехали оттуда?
— Совершенно случайно поступило выгодное предложение о покупке квартиры. Не хотелось упускать случай. (Я действительно выгодно продала ее в свое время).
— Почему в справке о работе не написано, когда вы начали работать?
— Я работаю там недавно. Устроилась туда специально, чтобы усыновить ребенка. Побоялась, что вам может не понравиться моя профессия писателя. И еще не было на руках договора, который я подписала с издательством. Сейчас он есть. Показать?
— Вот ребенок вырастет, начнется переходный возраст, а вы уже, так сказать, не первой молодости… Не будет трудно?
— Может, будет, а, может, и не очень. Но это все равно интересно. У сына переходного возраста я не заметила, а с дочкиным справилась. После этого возраста, после того, что мы пережили вместе, мы стали с ней еще ближе друг другу…
— А если что-то с вами случится? Девочка опять останется одна?
— Я продумала и это. Она не останется одна. У нее будет отец. (Ой, забыла, что про папу — ни слова). У нее будет старшая сестра, которая воспитает ее, как свою. У меня прекрасные отношения с сыном и невесткой. Они поддержат и помогут.
— Вот у вас двое детей. Вы были замужем?
— Да. Дважды. Вот свидетельства о разводах.
— Почему вы все время разводитесь?

О, господи! Ну, не будет она меня спрашивать про разводы. Успокойся, — уговаривала я себя.
Но все внутри натянулось, трепетало, дрожало, тряслось.
Ну, не могут они мне ее не отдать. Не имеют права!!! Она моя! Моя девочка! Моя!!! Я готова была рыдать, биться об стену, душить судью. Уже представила, как меня схватили милиционеры и тащат, упирающуюся, поваленную на пол…

— Все будет хорошо, — сказал муж по телефону. — Все будет очень хорошо. И приезжайте уже побыстрей. Я по вам так соскучился!!!

В пятницу, 14 октября, в 9 утра, началось заседание суда.
— Ф.И.О. Встаньте! — женщина среднего возраста и строгого вида властно и испытующе взглянула на меня.
Я встала. Коленки тряслись, как у школьницы, у которой вот-вот выпадут шпаргалки из потайного карманчика.
— Год рождения. Проживаете. Работаете.
Я четко и уверенно отвечала на все анкетные вопросы.
— У вас двое взрослых детей. Будут внуки. Почему вы решили взять еще одного ребенка?
— Внуки уже есть. — Я подхалимски закивала, как будто наличие внуков улучшало мою характеристику на несколько порядков. — Мои дети, как я в свое время, очень рано обзавелись своими детьми. Я старшего внука воспитывала практически сама, молодые учились и работали. Ему было пять лет, когда сын нашел работу за границей. Вот тогда я и решила, что хочу своего. Я делала несколько попыток ЭКО, но не получалось. После последней неудачной попытки я объявила всем, что она удалась. Потому что уже тогда решила, что буду удочерять.
— Дети вас поддерживают?
Я кивнула:
— Да. Очень. Дочка уже коляску для нас заказала. И еще одну присмотрела. Для двойняшек.
У судьи приподнялись брови.
— У дочки недавно сын родился, он ровесник моей младшей. Нам двоим, двоих легче будет воспитывать.
Судья кивнула:
— У меня вопросов больше нет.
Она обратилась к прокурору, молодому серьезному парнишке, постоянно листающего какую-то брошюру и сверяя по ней мои бумаги:
— У вас есть вопросы?
— У меня есть, — прокурор встал. — Вы живете в квартире, приватизированной на брата. У вас что, нет своей жилплощади?
— Квартира, которую приватизировал брат, принадлежит нашим родителям. Когда отец ушел, мы с братом сложились и купили маме квартиру в соседнем подъезде. Поскольку у меня на тот момент была моя квартира, то брат записал эту на себя. Она кооперативная, выплаченная. Сейчас он купил дом и живет в нем. А я не так давно продала свою с тем, чтобы попозже купить рядом с дочерью.
— …Детки ведь до трех месяцев в больнице лежат, потому что в Домах ребенка мест не хватает. Жалко ведь, деток-то… — вдруг тихо пожаловалась с места моя милая женщина из опеки.
— Вопросов больше нет, — прокурор сел.
— Вот вы просите поменять дату рождения на десятое … — судья заглянула в мое заявление. — Чем вызвана такая просьба?
— Тем, что девятого меня в последний раз видели с подкладным животом. После девятого я исчезла, пропала, переехала, поменяла номер мобильного. Никто не знает, где я, и что со мной. Кроме мамы, дочки, вас и опеки. Я ведь хотела взять новорожденную или максимум месячную. Но так получилось, увидела ее… и все! Она маленькая, знаете, совсем крошечная…

Судья прочла решение суда, в котором были удовлетворены все мои просьбы!
— Подождите немного, минут десять, вам вынесут заключение суда. А через десять дней решение вступит в законную силу. — Сказала она и улыбнулась мне.
Когда за ними закрылась дверь мы с моей милой обнялись, уткнувшись в плечи друг друга, и обе зарыдали.
— Будь счастлива. Будь счастлива. Будь счастлива, — горячо шептала она, и я послушно кивала и так же горячо благодарила.

Я побежала в аптеку, изо всех сил стараясь не бежать вприпрыжку. Бутылочки, кашки, смесь, подгузники, салфетки, кремы, череда, термос…
Потом бегом в магазин детской одежды. Как раз по пути к Дому ребенка.
Ползунки, пеленки, маечки, костюмчики, шапочки, чепчики, носочки, пинетки, комбинезон… И вот это джинсовое платье с вышивкой. И вот этот розовый сарафанчик с кружевами. Как много красивых вещей. ‘Вес, вес…Тебе еще добираться до дома поездом, самолетом… Не бери много. Там купишь’, — нашептывал внутренний голос. Но как можно было удержаться?
И как же я сейчас доберусь до дома, со всеми этими вещами и с дочкой?
— А кенгуру, рюкзак для ношения ребенка у вас есть? Нет? А где можно купить кенгуру?
Продавщица пожала плечами.
— У меня есть. Почти новый. Я как раз собралась продавать. Я здесь недалеко живу, — сказала девушка, которая стояла за мной в очереди.

На улице ее ждала еще одна молодая мамочка с двумя колясками. Мы двинулись. По дороге я рассказала им, что сегодня был суд, и вот уже скоро, прямо сейчас, я заберу свою дочку из Дома ребенка.
Девушки поздравили меня от всей души, горячо, искренне.
Когда мы подошли к дому, где они жили, девушка в сердечном порыве решила не брать с меня денег за кенгуру: ‘Пусть это будет подарок для вашей малышки’. Я отказалась: ‘Для меня это совсем недорого. А ты купишь что-нибудь своему сыну’.
— Мы гордимся вами, — сказали на прощание девушки.
И хотя я понимала, что в их глазах мой поступок — само благородство, мне было неловко, я чувствовала себя кем-то, наподобие Лжедмитрия. Потому что единственное, в чем была моя заслуга, так это в том, что я смогла сделать все в очень короткий срок.

А как удивились моей скорости в Доме ребенка! И сердце мое ликовало, когда я одевала доченьку, воркуя над ней, а главврач, и патронажная сестра в один голос повторяли:
— Как малышке с мамой повезло. Мы так рады за вас, что вы встретились!

У самого выхода, меня провожала главврач, я обернулась и попросила:
— У вас ведь должен быть адрес С-ной. Позвоните ей, пожалуйста, или напишите… Только не сейчас, потом… Через месяц или два. Сообщите, что с девочкой, которую она родила, все хорошо. Может, совесть… и она мучает… Так пусть не мучает больше… Пусть спокойно растит своих детей, все-таки трое… И без мужа… Только, конечно, обо мне не нужно никаких сведений, — вдруг испугалась я.
— Да вы что?! Какие сведения?! — Взмахнула руками главврач. Потом сказала тихо. — Я найду, сообщу. Я понимаю вас…

Прижав к груди свое сокровище, я почти бежала до той дороги, на которой можно было поймать машину. Как будто вокруг меня черный лес, а на небесах гром и молния, и я бегу, отрываясь от погони. Как будто спасаюсь, спасая.

Мама, моя дорогая мама, которая всего пару месяцев назад кричала в телефонную трубку, что я сошла с ума, что более глупой и опасной идеи она от меня еще не слышала. Что пора мне уже начать жить для себя, а не взваливать на плечи непосильную ношу. Что бросают детей только дегенератки, и что кроме проблем на всю жизнь, я ничего не получу от такого ребенка… Моя дорогая мама открыла дверь, протянула руки, прижала малышку к сердцу и сказала ей ласково:
— Ну, здравствуй, родная! Здравствуй, внученька! — И заплакала.
— Ну, мама, ну, зачем, ребенка напугаешь… — прошептала я сквозь слезы.
— Ничего, ничего… — ответила мама, — это сейчас пройдет, это я от счастья…

15 октября. Суббота.
Я находилось в своем родном городе уже 37 дней, и только сегодня начала звонить друзьям, чтобы сообщить, что ‘я здесь, прилетела, да, уже давно, но была занята, очень занята, нет, лучше вы ко мне приходите, нет, я не одна, вы бы только знали до какой степени я не одна’…
Они, конечно же, сразу примчались, с цветами, вопросами, поздравить меня, порадоваться за меня, полюбоваться моей доченькой. Мы так хорошо поговорили, вспоминая былое — общую юность, общую страну, общих друзей, которых разбросало по свету…
Время от времени я вскакивала и бежала из кухни в спальню, чтобы посмотреть на спящее личико моей доченьки, моей красавицы, моего ясного солнышка.
Они удивлялись, почему я не позвонила им раньше, как только прилетела, ведь они могли бы поддержать меня или просто отвлечь. Я даже не знала, что им ответить. Просто пока я занималась сбором документов и поиском дочки, я не могла ни о чем другом даже думать, не то, что говорить. Я превратилась в типичного зануду. Поэтому общение свела до минимума. Только долгие ежевечерние телефонные разговоры с мужем. С подругой пару слов перед сном (она приходила с работы очень поздно, а уходила рано). С дочкой по телефону. С двумя девушками с форумов, одна из которых уже усыновила, а другая собиралась усыновить — с ними я могла делиться по нескольку раз в день, зная, что я получу и поддержку, и сочувствие. И еще с двумя болеющими за меня девушками по Интернету, который так редко был для меня доступен. Не так уж и мало, оказывается…

19 октября. Среда.
— Расскажи мне еще что-нибудь про нее, — просил муж, за тысячи километров прислушиваясь к гулению дочки, лежащей рядом со мной.
— Сегодня мы ходили фотографироваться. На всякий случай, если потребуют фотографию для вклейки в мой паспорт. Я посадила Тасю на стул. Сама присела рядом, придерживаю за попку и ножки. Справа от нее молодой человек сидел за компьютером. Она повернула головку в его сторону, и не отрывала от него взгляда. Ну, никак не хотела фотографироваться в анфас, только в профиль. Сначала одна, потом и вторая девушка-фотограф и присвистывали, и прищелкивали пальцами, и чуть ли не кукарекали — ноль внимания. Пришлось попросить молодого человека покинуть свое место и встать за девушкой-фотографом.
— Чем же он так поразил ее воображение? — поинтересовался муж.
— Думаю, что бородкой и усами.
— Может, мне тоже отрастить их к вашему приезду?
— Не-е, не надо. Ей достаточно будет твоих длинных волос, за которые ей так удобно будет хвататься.

20 октября. Четверг.
— У нашей дочки прекрасное чувство юмора. Я пошла готовить ей овощное пюре, а ее оставила в кроватке. Слышу — хохочет. Потрясенная, заглядываю в комнату.
У нас есть кукленыш, муж Барби, так у него легко отворачивается голова. Тасенька, как обычно, свернула ему головку, и надела на свой пальчик. Вертит ручкой и хохочет. Представляешь, повторила идею Образцова с его шариками. Но главное, не то, что головка наделась на палец, это скорее всего случайно у нее получилось, а то, что она сама себя рассмешила.
— Класс! — радостно реагировал муж.

22 октября. Суббота.
— Сегодня мы ходили в гости, к моей знакомой, с форума. Я тебе рассказывала о ней, она усыновила года четыре назад новорожденного мальчика.
Там у них щеночек такой славный, шарпей, он тявкнул разочек, и дочу напугал. Так она впервые, прежде, чем заплакать, скривила свои губки в этом ужасно умилительном, младенческом выражении обиды. Причем переведя взгляд с собачки на меня. Я сразу же начала ласково успокаивать, дескать, не бойся, не бойся, солнышко, это всего навсего маленькая собачка… И Таська передумала плакать, — делилась я.
— Как тебе должно быть приятно, что она чувствует себя уже защищенной рядом с тобой, — сказал муж.

24 октября. Понедельник.
— Здесь уже холодно. Приходится одевать нашу дочку теплее, то есть в сто одежек. Как она у меня кричала в первый раз! Я вся взмокла. Вернее, мы обе взмокли. Но уже во второй я нашлась. Знаешь, что я придумала? Я стала ее одевать, кукарекая. По-настоящему, только не так громко, как петух, чтобы не испугать. С кукарекания перешла на цокот лошадки. На блеяние овечки. На хрюканье поросенка. Представляешь, она не обращала внимания на то, что я одеваю ее. Просто вытаращила на меня глаза и внимательно следила за моими губами. Что такого необычного они еще издадут. И все. Представляешь? Сегодня я только показала ей шапочку, а она уже улыбается. Вся в ожидании концерта.
-Все понял, — сказал муж. — Если не хочешь концерта от ребенка, устрой концерт ему. Взял на вооружение.

Во вторник, 25 октября, я получила новое свидетельство о рождении моей дочери.
Весь этот сумасшедший день я прописывала дочку в квартиру, ибо без прописки она не могла бы считаться гражданкой Российской федерации. Затем с готовой кучей бумаг получила еще одну, что она гражданка России. Кто же они — дети, живущие в Доме ребенка — инопланетяне? Почему бы усыновителям не получать эту бумагу о гражданстве автоматом, в загсе, вместе с новым свидетельством о рождении?
Затем в ОВИРЕ простояла очередь, чтобы ее вписали в мой заграничный российский паспорт. Заплатила за скорость, и там обещали сделать завтра к вечеру. Сегодня же купила билет на поезд до Москвы.

Позвонила в агентство, чтобы заказать обратный билет на самолет. Мне сообщили, что мест ни на один рейс до ноября не предвидится. Ну, что ж, попробуем впрыгнуть в самолет на лету.

В среду, 26 октября, я получила паспорт и через пару часов села в поезд. Провожали брат и мама. Вернувшийся из-за границы брат за эту пару дней так привязался к племяннице, что просто не спускал ее с рук. Мама, влюбленная во внучку, тихо плакала перед предстоящей разлукой.
Обнимая ее на прощание, я прошептала: ‘Не плачь, мамочка, у тебя такая счастливая дочь’!

В четверг, 27 сентября в десять утра, я была уже в посольстве. Меня встретила племянница. Оставив дочку с ней в машине, я пролезла без очереди, объяснив охраннику, что только что родила, и мне негде жить, а новорожденная ждет в аэропорту с родственницей, поскольку через несколько часов у меня обратный рейс. Ошалевший охранник посторонился.

Я заполнила анкеты, бланки, заплатила в кассу пошлину и, с выпрыгивающим от волнения сердцем, села ждать ответа консула.
Вот этих минут я боялась больше всего на протяжении всей моей истории. С навязчивостью кошмара вползал этот страх средь бела дня и, особенно перед сном, перехватывая дыхание и не давая заснуть. Я отгоняла эти мысли, подобно больному, стряхивающему с себя маленьких крокодильчиков. Я уговаривала себя подумать об этом завтра, а лучше всего вообще не думать об этом. Я сотни раз представляла себе допрос и мои запутанные ответы, и бледнела, и краснела, и чуть ли не теряла сознание.

Через пятнадцать минут консул сама подошла к окошку. По микрофону назвали мою фамилию и имя.
— Когда вы пересекли границу? — спросила консул на ломаном русском.
— Седьмого, — ответила я на ее родном языке.
— Когда родился ребенок? — Консул тоже перешла на свой язык.
— Десятого, — не моргнув глазом, ответила я.
— Раньше положенного срока?
— Ненамного. Я специально приехала в Россию, чтобы быть поближе к маме в первое время.
— Как вас впустили в самолет на последнем сроке беременности?
— Меня даже ни о чем не спросили. — Удивилась я. — Я летела российской авиакомпанией. Ни в агентстве, ни при регистрации билета никто меня ни о чем не спрашивал. — Я подумала немного и добавила. — На мне был вот этот широкий плащ. Может, не заметили?
— Когда вы получили свидетельство о рождении?
— Позавчера.
— Почему так поздно?
— Я лежала с ребенком в больнице, и была еще очень слаба после больницы. Как только почувствовала себя лучше, сразу же все и оформила.
— С кем сейчас ребенок?
— С моей мамой в Домодедово. В комнате матери и ребенка. У меня вечером самолет.
Консул покачала головой.
— Вы не можете пересечь границу с ребенком. Для того, чтобы въехать с ребенком в страну, нужно согласие отца ребенка.
— В свидетельстве о рождении в графе отец стоит прочерк, — напомнила я.
— Но вы замужем. Причем, в официальном браке.
— У меня с собой есть свидетельство о разводе, оно датировано декабрем прошлого года, и я уже пять лет проживаю по другому адресу. — Я судорожно начала рыться в папке с документами.
— Не вы, не ваш бывший муж не оформили должным образом свой развод в своих внутренних паспортах. Поэтому вам надо съездить домой одной, все оформить, и вернуться за ребенком.
Я мысленно взвыла: О, Боже! Какой прокол! Почему я не подумала об этой мелочи перед отъездом!!! А вслух простонала:
— Мне не с кем оставить ребенка. Моя мама работает. К тому же я кормлю грудью, — дрожащими руками я начала расстегивать пуговицы на кофточке, мысленно моля, чтобы она меня остановила.
— Не надо… — консул махнула рукой.
— Давайте сделаем так. Вы дадите ей сейчас визу, по которой я ее провезу. Завтра же я оформлю развод, как нужно. Ведь это пятиминутное дело. И сразу же впишу ее в свой паспорт.
— Идите к третьему окну и заполните анкеты. И к четырем часам подойдете. А я за это время решу, разрешить вам или нет.

— Подождите в зале, — сказала работница посольства, приняв у меня анкеты и заявление.

Через десять минут я получила свой российский паспорт назад, в него была вклеена виза на дочку.
— При въезде в страну покажете оба своих паспорта, — сказала работница. — И сразу же займитесь оформлением гражданства ребенку.
Не веря своему счастью, ведь консул сказал, что мне надо вернуться в четыре часа, я послушно кивала.

Сломя голову, я бежала к автомобилю — как там дочка? А она уже проснулась, покушала, и радостно гулила на руках своей двоюродной сестры. И мы поехали к ней.

Вечером моя племянница отвезла нас в Домодедово.

Один рейс был в девять вечера, второй, другой авиакомпании, в 12 ночи. Следующий только в 10 утра. Билетов ни на один из рейсов не было. Самолеты переполнены.

Мы терпеливо ждали, когда закончится регистрация на девятичасовой рейс.
— Бегите в кассу, — наконец, кивнул мне главный по посадке.
Нашли! Нашли нам одно-единственное свободное местечко!

Бегом-бегом! Туда-обратно, прижимая к себе дочку. Протянула билеты. Как она, милая, все это время терпеливо ждала вместе со мной, даже не пикнув?
Девушка у регистрационной стойки, вглядываясь в компьютер, тяжело вздохнула:
— Мы не можем вас посадить. Свободное место у аварийного выхода.
— Так поменяемся с кем-нибудь! Там, в самолете!
— Самолет не взлетит, не сможет. Компьютер укажет на неполадку — двое на одном месте у аварийного выхода.
Главный развел руками:
— Сдайте билеты обратно в кассу. Получите назад все ваши деньги полностью.
Я охнула. Но что делать?

Через час началась регистрация на следующий рейс, уже другой авиакомпании.
— Не ждите, — сказали мне, — билетов не будет.

Мы зашли в комнату матери и ребенка. Я поменяла дочке памперс. Покормила.
Попросила разрешения воспользоваться их телефоном.
— Если мои будут звонить, скажи, что, скорее всего, прилечу завтра, — сказала я племяннице. — Пусть ложатся спать и не ждут меня сегодня.
— Так уже звонили, и дочка и муж. Но сказали, что будут звонить еще. Может, вы приедете ночевать ко мне? А утром опять в аэропорт?
— Я все-таки попробую попасть на ночной. Если не получится, в восемь утра начнется регистрация на десятичасовой. Дочку смогу уложить на диванчике, тут, в комнате матери и ребенка, а сама рядышком посижу. Это лучше, чем ездить туда-сюда.
Племянница вздохнула:
— Удачи вам!

— Это опять вы? — покачала головой главная по посадке. — Не будет, не будет билетов. У нас тех, у которых уже есть билеты, некуда посадить. Вон они, видите, ждут. Трое их. На свой рейс вчера опаздали, надеются на этот попасть. Мы должны их в первую очередь отправить…
— Но у меня тоже есть обратный билет. Вот он, посмотрите…
— Но ведь он же не нашей авиакомпании. А у них — нашей. Так что, нет у вас шансов, к сожалению.
Я продолжала стоять. Доченька с любопытством смотрела по сторонам. И я была счастлива, что она чувствует себя хорошо. В отличие от меня, отчаявшейся. Кто-то принес стул. Мы сели.

Рейс задержали на час по техническим причинам. Регистрация закончилась ровно в час ночи. Дочка спала.
У них было три свободных места.
— Я же вам говорила. Зря только промучились, — сказала главная по посадке, переоформляя билеты тем, кто вчера опоздал.

Так, наверное, не бывает. Но так было.
Один из опоздавших вчера, молодой мужчина, взглянул на меня, на спящую дочку, подумал секунду… И спросил у главной:
— Вы можете пообещать мне, что завтра я улечу десятичасовым, утренним рейсом, если я уступлю свое место маме с младенцем?
— Я прямо сейчас оформлю вам билет на завтрашний рейс. — Пообещала главная.
Мужчина отодвинулся от стойки и кивнул мне:
— Проходите.
Я взглянула на него с такой благодарностью, что он смутился.
— В жизни всегда есть место подвигу, — прокомментировал поступок приятеля другой опоздавший.
— Красиво жить не запретишь, — вроде бы не к месту добавил кто-то из рабочих аэровокзала, все это время болеющих за меня.
Почему ни к месту? А как еще по-другому можно жить красиво, как, не совершая красивые поступки?

Перед стойкой паспортного контроля я прикрыла спящее личико дочери кружевным уголком простынки, сшитой мамой. На всякий случай. Все-таки она никак не могла выглядеть двухмесячной, даже спящая. Но женщина, ставящая штампы на паспорта, даже не взглянула на ребенка. Она смотрела на документы.
— Рожать сюда приезжали? — доброжелательно поинтересовалась она.
— Да. К маме.
Она взглянула на дату моего рождения, вздохнула о чем-то своем, женском, и сказала:
— Молодец. Не побоялась. Счастливого вам пути. И в самолете. И вообще…

В самолете дочка несколько раз просыпалась, вскрикивая. Ее пугал голос из репродуктора, то требующий пристегнуться, то желающий приятного аппетита, то объявляющий о посадке.
— Чш, чш, — успокаивала ее я, поглаживая по спинке.
И она успокаивалась, и опять засыпала.
Так и проспала всю ночь. В самолете, в аэропорту, у паспортного контроля, где я опять прикрыла ее спящее личико кружевным уголком. В такси, в котором мы доехали до дома.

Она проснулась только утром, в своей кроватке под тюлевым балдахином, и стала удивленно вглядываться в новую обстановку. В яркую, сложносочиненную игрушку-карусель, в забавных мягких зверушек, усевшихся в уголках кроватки, в улыбающиеся, склонившиеся над ней лица родителей: мамы и папы.
Дочка удивилась, потом потянулась всем телом, зажмурилась, вытянула вверх руки… И радостно улыбнулась в ответ.
Вот ты и дома, доченька! Вот ты и дома!