Витя посмотрел на дверь и сказал «Да!», но с первого раза «да» получилось очень тихое. Витя сам едва расслышал; прибавил где-то в голове звука и сказал погромче: «Да!» Вышло значительно лучше. И еще прибавил звука и вдобавок слово «войдите!» Получилось совсем громко и по деловому.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял Захарыч Пикассо с громадным предметом, завернутый во множество газет и аккуратно перевязанный бечевкой.
— Заходи Захарыч! — сказал Витя. – Поставь где-нибудь.
Захарыч Пикассо осторожно прислонил к стене предмет.
— Что там у вас? – спросил Захарыча Пикассо Ширяй Г.Г. окончательно вернувшийся откуда-то.
— Женщина. – Сказал Захарыч Пикассо, заметно волнуясь.
— Какая женщина? – спросил Ширяй Г.Г.
— Я обещал, помните? – тихо сказал Захарыч Пикассо.
Ширяй Г.Г помнить никак не мог, и потому уверенно и бодро сказал:
— Конечно! Еще бы! Проходите! Мы тут с Виктором как раз думаем. Вместе думать продуктивнее. Как говорится: одна голова хорошо, а…(Ширяй Г.Г. пробежался по головам Вити и Захарыча Пикассо, получилось две головы. Мало …) несколько, так сказать, гораздо лучше! — И попробовал беззаботно, если не расхохотаться, то во всяком случае рассмеяться. Получилось что-то среднее, похожее на прикушенный язык по время еды; Ширяй Г.Г. никак не мог взять в толк: почему всего две головы? «Две никак не может быть, гораздо больше!» Имело смысл еще раз пересчитать, проверить и успокоиться. А ну как опять две получится? Нет-нет! Погодите со своим счетом! Секундочку! Две не одна – рано паниковать. Если бы одна – тогда да: караул и бегом в психушку! Две не одна. Ширяй Г.Г. посмотрел вперед, увидел стоящего Захарыча Пикассо. « Чего он торчит, зараза! Вот и ответ: я его не посчитал. Каланча старая!» И строго сказал:
— Присядьте!
Захарыч Пикассо выдвинул себе стул, сел.
Ширяй Г.Г. с тихим ужасом увидел впереди себя две повернутые в его сторону головы. Считай хоть справа налево, хоть слева на право, — две! А голов в кабинете (он это ощущал всем своим существом), гораздо больше. Где остальные? Все. Приехал. Теперь главное, чтобы никто ничего не заметил. Кстати: качественная оценка действительности сохранена. Задета только количественная. И не исключено, что временно. Только бы Витя с дуру не спросил его про что-нибудь количественное. Какое сегодня число? Не помню. Но это часто иногда: какое число? А хрен его знает! Месяц? Март! Отлично! Сколько мне лет? Блин! Много! Ладно. Год рождения? 1955. Отлично! Месяц? Январь. Число? 5-е! Все! Восстановилось! Быстро: год, число, месяц! Пятое января 1955-го года! Все! Пятое января 1955-го года. Зовут Гена! Пятое января 1955 года! Надо б где-нибудь черкануть: «Гена. 5 января 1955 года». Во перетрухнул-то!
— Ну, ребяты-акробаты! – весело сказал Ширяй Г.Г. и ударил ладошками друг об друга и потер как с морозца. – Чего приуныли?
— Геннадий Геннадьевич! – строго официально произнес Захарыч Пикассо, подумал и даже начал привставать, но Ширяй г.Г. замахал руками «Садитесь, садитесь!» Захарыч Пикассо сел. Продолжил:
— Я приму с открытым сердцем любые критические замечания с вашей стороны и готов в самые кратчайшие сроки внести изменения любого объема, только одна просьба, даже больше, чем просьба…
— Захарыч! – Сказал Витя. — Мы здесь все люди творческие, даже сугубо. Суть!
— Хорошо! – сказал Захарыч Пикассо. – Я самую суть… — и полез в карман за папиросами. Закурил. Глотнул дыма, подержал его внутри, успокоился чуть-чуть, медленно, на выдохе, выпустил, сказал:
— Просьба отнестись к содержательной стороне осторожнее, нет! Не осторожнее, зачем? Понимаете!…
— Все! – резко оборвал Захарыча Витя. — Понято! Ты, Захарыч, вложил в данную женщину много содержательной сути и просишь нас с Геннадием Геннадиевичем обратить на этот факт особое внимание, так?
— Так, Виктор! Так! Именно так! – запричитал Захарыч Пикассо и даже слезы проступили в тускнеющих глазах.
— Захарыч! Содержательная сторона твоей женщины не будет обнесена нашим с Геннадием Геннадиевичем вниманием. Это я тебе обещаю как интеллигентный человек интеллигентному человеку. Нас осталось мало, мы должны помогать друг другу. Согласен?
Захарыч Пикассо сильно волновался: он совсем ничего не понял из длинного и красивого высказывания Виктора. Относительно того, что он интеллигент Захарыч Пикассо всю свою сознательную жизнь вел бесконечные препирательства с самим собой. Была особая сладость в категорическом несогласии, что он, тогда еще Захар Дмитриевич Бобровский, интеллигент. Интеллигент не идет на компромиссы. Захар Дмитриевич Бобровский только и делал в своей жизни, что шел. Вся его жизнь — один компромисс. И Захарыч Пикассо сказал:
— Согласен!
— Вот видишь. – Пристроился к назидательной речи Витя, уселся помягче, взял в руку «Пшеничную» разливать. Ширяй Г.Г. поставил перед Захарычем Пикассо пластмассовый стаканчик. Витя разлил. Аккуратно завинтил крышечку, поставил бутылку.
— Интеллигентный человек всегда поймет интеллигентного человека. — Витя торжественно поднял руку со стаканчиком. — За твою женщину! За ее суть!
Подняли стаканчики с «Пшеничной», приоткрыли рты, вылили внутрь, поглощая дефицитное тепло и уверенность, глоток за глотком. Возникла закуска, не хорошая, не плохая, так себе, нормальная. Закусили. Пожевали. Поискали ртом косточки, нашли и, сложив губы дудочками, подали косточки на поверхность; вытащили и складировали их по краям газетки, каждый у своего. Было тихо. Ритм известный; предстояло еще пару раз скрипнуть стульями, скучно обменяться, мол, Дмитрий Егорыч вчера заходил . И чего ему? Да ну его, мудак! И правильно. Вздохнуть. Скрипнуть. Потянуться к бутылке. Пододвинуть, символически коснувшись кончиками пальцев, свои стаканчики, разлить, взять в руки; пауза, вздох, дельное высказывание о жизни, тепло, разливающееся по внутренностям, приятная мысль, ожидающая за углом, Витя вдруг ясно и громко сказал:
— Захарыч! (Захарыч Пикассо быстро поставил стаканчик, поднял на Витю глаза) Ты сторонишься. Пьешь, ешь и сторонишься. Ничего плохого, впрочем, в этом нет. Но хочу узнать у тебя. Из личного. Не возражаешь?
— Не возражаю. – Ответил Захарыч Пикассо.
— Вот у тебя жизнь заканчивается, спорить не будешь, нет? (Захарыч Пикассо тихо улыбнулся, пожал плечами) И ты, Захарыч, ее, то есть, жизнь данную тебе Богом, попросту говоря, просрал, верно ведь?
Захарыч Пикассо посмотрел на Витю. В глазах был вопрос и обида. Глаза доцветали. Витя смотрел на Захарыча Пикассо холодно, трезво. Ширяй Г. Г. радостно перевел дыхание: Витя своим идиотским разговором дал ему тайм-аут получше разобраться с количественной оценкой действительности.
— С каким местом ты не согласен? – спросил Витя Захарыча Пикассо. Захарыч Пикассо устал сегодня больше обычного; два часа вез через весь город Женщину. Кто брался ему помогать, но он никому ее не отдал. Сильно волновался. Подготовил короткое слово. В тайне он был уверен, что они (Ширяй Г.Г., другие), вряд ли что-нибудь поймут, но очень будут стараться понять и отнесутся с сердцем. И еще где-то поглубже думалось, что есть некая злая ирония в том, что Женщину он с волнением везет показывать по сути простым пьяницам. Но больше показывать Женщину Захарычу Пикассо было некому. И вдруг! Витя затеял разговор его молодости, да и в тех же словах, он же помнит; только тогда все было впереди, теоретически. И вот: предполагаемое только еще быть, уже было. Случилось. И прошло. Странно, что эта простая мысль ни разу Захарычу Пикассо не пришла в голову. Теперь не надо гадать, теперь можно уверенно сказать: а что это, собственно говоря, было?
— Захарыч! Ты не согласен с чем?
Захарыч Пикассо жалко скривился.
— Что заканчивается или что просрал?
Глаза Захарыча Пикассо медленно-медленно стали заполняться слезами цвета лунного камня. Ширяй Г.Г. перестал считать, вслушался. Подготовил осаживающую Виктора фразу, но услышал слова Виктора Захарычу Пикассо:
— Ладно. Прошла и прошла, фиг с ней! Ты вот нарисовал женщину, да?
— Да. – Послушно ответил Захарыч Пикассо.
— Зачем? – Спросил Витя Захарыча Пикассо и в ожидании ответа смотрел на него очень заинтересовано. Ширяй Г.Г. начальственно покашлял и, вымерив нужную степень строгости, позвал: «Виктор!» Витя медленно повернул к Ширяю Г.Г. голову, глаза их встретились и Ширяю Г.Г. совершенно расхотелось как-либо возражать и препятствовать. Чуть позже, буквально через минутку-другую, Ширяй Г.Г. крадучись, потянется к «Пшеничной», себе только нальет, поставит, не завинчивая, запрокинет в один глоток внутрь, и будет испуганно молчать до тех пор, пока еще два раза не нальет: первый еще раз только самому себе, второй, согревшись и взбодрясь – уже и остальным, Вите и Захарычу Пикассо. Но пока Ширяй Г.Г. только непонятно чего уже испугался, но еще не сообразил, что нужно добавить и срочно, чтобы согреть и успокоить.
Что-то легкое и лукавое промелькнуло в Захарыче Пикассо, выразилось в дрогнувшем подбородке, обозначив улыбку и слова:
— Вашему начальнику.
— Врешь. – Равнодушно зачеркнул Витя.
И тогда Захарыч Пикассо осознал, что у него и впрямь — не так уж много осталось жизни, чтобы юлить и отнекиваться.
— Я хотел вам. — Едва слышно сказал Захарыч Пикассо.
— И все? – спросил Витя, запуская внутрь Захарыча Пикассо холодные сильные пальцы.
— Я ее всю жизнь рисовал. –Заговорил Захарыч Пикассо свою исповедь.
— И что? – Спросил Витя.
— Не получается – Ответил Захарыч Пикассо.
— Зачем же ты рисовал?
— Я надеялся.
— На что?
— Что когда-то получится.
— И по-прежнему еще надеешься?
— Нет – Сказал Захарыч Пикассо; и уже знал, что это его последний ответ и истинно верный.
— И как же ты теперь? Или еще разок, вдруг? – чему-то развеселился Витя, но совсем не зло, напротив, по-дружески.
Захарыч покачал головой, пронзительно осознавая, что он никогда больше уже не будет рисовать свою Женщину; с Ней что-то прекратилось на век.
— Рисовал, рисовал и на тебе! — Посмеялся Витя нетрезво, глуповато. — Надо было чего-нибудь другое рисовать. Хотя: умей я рисовать, я б тоже, только одних баб бы и рисовал! Голых!
«Голых» так Вите понравилось, что он принялся смеяться все сильнее и заразительнее. Ширяй Г.Г. не выдержал и усмехнулся. Но губы стали расползаться по сторонам, изнутри, из глотки полез клочками рваный воздух, превращая дыхание в смех. Засмеялся, наконец, и Захарыч Пикассо. Смеялись долго, до слез.
— Ну, блин, «Пшеничная»! – сказал Витя, шмыгая носом и размазывая двумя ладонями слезы по сторонам потертой рожи. — Надо завязывать! Ну, дурь! (И Захарычу Пикассо) Ну, Захарыч, с меня! Ты чего любишь?
— Раньше коньяк. – Застенчиво усмехнулся и ответил Захарыч Пикассо.
— Грузинский?
— Грузинский. А вы откуда…
— От верблюда, Захарыч! От него, горбатого!
Витя выскользнул из-за стула и исчез за дверью. Через минуту возник со старой драной своей сумкой со сломанной молнией. Принялся дергать молнию, дергал долго, наконец, немного отъехал замочком, запустил внутрь руку и извлек бутылку коньяка. Сунул перед глазами Захарычу Пикассо:
— Читай!
— Грузинский — Прочитал Захарыч Пикассо.
— А?! – восторженно и нетрезво оглядел Ширяя Г.Г. и Захарыча Пикассо Витя. — Чего там Тимофей со своим коробком!
— Витя. – Искал свою ноту Ширяй Г.Г., — Это же каких денег стоит!
— Пуся, не мелочись! – смешно скривился Витя.
Все рассмеялись. Витя сказал Ширяю Г.Г. слить из стаканчиков водку назад в бутылку, пояснил: «Нам потребуются бокалы!» Коньяк не «Пшеничная», он и льется густо и тепло, темный, торжественный; Витя разлил.
— Тебе слово, Дмитрий Захарыч! Ты именинник!
Захарыч Пикассо зачем-то вдруг встал. Осторожно взял в руку тонкостенный зыбкий стакан с темной пахучей жидкостью. Чтобы сказать то важное, что, волнуясь, нетерпеливо ожидало, пока изношенное тело до конца распрямится, найдет свои опоры, и заговорит. И когда Захар Дмитриевич Бобровский встал и выпрямился, чтобы сказать, то оказалось, что его обманули: была только пустота и в пустоте чей-то идиотский смех.
— Странно. – Сказал Захарыч Пикассо.
Горько усмехнулся, поднял руку с пластиковым стаканчиком и запрокинул голову, чтобы лихо испить; и ударился затылком об оконный косяк; но поднес стаканчик к губам и медленно, глоток за глотком, испил до дна; и посмотрел на Витю, ожидая каких-то слов; но Витя проводил молча. Старик выронил пустой стаканчик, осел, складываясь в узком пространстве; и тут же умер.
