СТРАХ
Вчера покрытый первым снежком лагерь Ащитастинского поискового отряда покинула последняя группа геологов и проходчиков, оставив здесь на несколько дней рабочих Шумилова и Сойникова сторожить ящики с породой и кое-какое отрядное имущество. КрАЗы утянули жилые вагончики на базу экспедиции в город, и Шумилов с Сойниковым перебрались со своими спальными мешками и рюкзаками в дощатую будку, называемую камералкой, где летом техники-геологи жили, возились с пробами пород, писали этикетки к ним, заполняли журналы и чертили схемы разрезов. Теперь в камералке хозяйничали Шумилов и Сойников. Они бросили спальники на двое нар, прибитых к противоположным стенам помещения, втащили в него железную печь, которая весь полевой сезон служила повару отряда возле разобранной ныне на доски столовой, прорубили в крыше дыру и вывели в нее трубу.
Это было вчера. А сегодня Шумилов проснулся с больной головой и гадким запахом во рту. Он бы еще спал, но полный мочевой пузырь требовал разгрузки. Шумилов нехотя вылез из спального мешка и сел на нары. Хмурый день лил в небольшое прямоугольное оконце матовый свет, бледно освещая грязные, замусоренные углы камералки, остывшую печку у окна, стол посередине помещения с кучей обглоданных сайгачьих костей, большой алюминиевой миской, в которой лоснился густыми желтыми кругами жира недоеденный бульон, куском ломаного, неестественно белого, как мука, хлеба, гранеными стаканами и двумя опорожненными бутылками из-под водки. Шумилов посмотрел на противоположные нары. Из лежащего на них спального мешка высовывалось неприятно синее в свете бледного дня, небритое, длинное лицо Сойникова. Рот его был раскрыт, и прокуренные, никотинового цвета зубы крупно торчали из ярко-красных воспаленных десен. Из ноздрей его прямого, высокого носа пучками росли жесткие, черные, как и на голове волосы. На спальнике, на груди Сойникова лежал окурок с обвалившимся шариком пепла. \»Дурак, — подумал Шумилов, — заснул с горящей сигаретой. Хорошо еще мешок не загорелся.\» Он потер тыльной стороной рук виски, передернул ногами, руками и телом от холода. Одеваться ему не надо было, так как спал он в штанах и свитере. Накинув на плечи фуфайку и обув старые кирзовые сапоги, Шумилов вышел из камералки. Мелкий снег зачастил в лицо. Степь молча белела метров на сто вокруг, а дальше исчезала за бесчисленным множеством летящих к земле снежинок.
\»Как бы надолго не затянуло, — беспокойно посмотрел вокруг Шумилов. — А то занесет дорогу и машина послезавтра не придет за нами.\’\’ Он повернулся к строению и помочился на низ стены. Затем подошел к разобранной столовой, набрал возле нее палок, разбитых топором досок и направился в жилище. Там набил печку дровами и бумажными этикетками, зажег их и этой же спичкой прикурил сигарету. Затем сел на корточки перед открытой дверцей печки и, глядя на веселые, светлые языки огня, с удовольствием затянулся табачным дымом.
Сойников проснулся от скрипа дверцы, закрыл рот и замигал маленькими, бурыми глазами, затем скосил их в сторону печи. Из ее открытого оранжевого нутра падал свет на круглое, мясистое лицо Шумилова, с носом, словно спелая клубника, и низкими щетинистыми бровями над выпуклыми, белесоватыми глазами. На смуглых щеках Шумилова играли блики огня, делая физиономию его желто-красной, как раскаленный металл.
Заметив, что товарищ проснулся, Шумилов поднялся с корточек, и его сутулая, квадратная фигура заскакала легкой тенью по стене и полу камералки.
— Вставай, засоня, — обратился он к лежащему, — уже двенадцатый час, и бульон почти разогрелся.
Сойников выбрался из постели, обул сапоги и, держась за пах рукой, выбежал из помещения.
Через полчаса рабочие сели за стол. Из валявшегося под нарами рюкзака вытащили бутылку \»белой\», открыли и наполнили стаканы ее содержимым.
— Чтобы буран кончился до завтра, — пожелал Шумилов, поднимая стакан.
— И машина вовремя за нами приехала, — добавил Сойников, ударив о стакан товарища своим.
Они выпили и быстро заработали ложками, с хлюпаньем поглощая наваристый сайгачий бульон. Шумилов разлил остатки водки по стаканам. Снова выпили, от спиртного и быстро набравшей жар печки стало тепло. Рабочие сбросили с плеч фуфайки и закурили.
— Через два дня мне сорок, — как бы в пустоту сказал Сойников, выдыхая клубы дыма, и сквозь них глядя на потолок.
— Сорок? — посмотрел на него Шумилов. — А мне в апреле тридцать семь стукнуло.
— Вот приедем, — задумчиво продолжал Сойников, — деньги получим, ящик водочки возьму и погуляем. Рублей четыреста за прошлый месяц должно выйти? Как ты думаешь? — повернулся он к товарищу.
— Да больше должно быть, — уверенно ответил тот, — старший геолог сказал, где последний раз копали — категория твердости выше. Кварца много.
— Ох и намахался я ломом и киркой по этому кварцу, — вспомнил Сойников, — мозоли на руках до следующего года от него проходить будут.
Он расправил ладони и с интересом осмотрел твердые наросты мозолей, как будто раньше их не замечал.
— После сезона к жене с дочкой в Шадринск поедешь? — поинтересовался Шумилов, открыв печурку и подбрасывая в нее дрова.
— Нет. Туда мне путь заказан, — Сойников потушил окурок в пустой консервной банке из-под кильки. — У нее другая семья уже два года, муж — инструктор горкома партии.
— Ишь ты! Видать, она — баба не промах! — с деланным восхищением повел головой Шумилов. И со смехом добавил:
— Да и на хрен ты ей, Сойников, сдался, бродяга и пьяница с мозолистыми лапами как наждачная бумага. Ляжки поцарапаешь.
— Да ну ее к черту, — равнодушно махнул рукой Сойников. — Девчонку только часто вспоминаю. Люблю дочку, вот и все тут.
— Ну а все-таки: где зимовать будешь?
— Найду где. Первый раз что ли.
— Нет, Степан, я так не могу: по вокзалам, подвалам…, — задумчиво покачал головой Шумилов. — Я хоть и опустившийся человек, но дом свой имею, и пока имею свой дом, считаю себя человеком. Хоть и опустившимся.
С последней фразой он засмеялся.
— Слушай, старина, у нас с тобой, оказывается, всего один пузырь остался, — прервал смех товарища Сойников, озабоченно перебирая вещи. в рюкзаке.
— Да, один, — Шумилов утвердительно махнул темно-русой, короткоостриженной головой.
— Плохо, очень плохо. Ну, сегодня нам еще туда-сюда этого бутыля.. А завтра? Что будем пить завтра?
— Да ладно тебе, Степан. Выпьем завтра эту. А на сегодня хватит .
— Торчать почти два дня без спиртного?! — воскликнул Сойников. — А если буран усилится, и машина придет через три-четыре дня?
— Да что ты, Степан?! Переживем. Да и деваться некуда. До ближайшего магазина километров тридцать-сорок.
Шумилов снова засмеялся.
— Чего ты ржешь, как конь?! — рассердился Сойников. Он поднялся с нар, заложил свои худые руки за такую же худую, костлявую спину и стал быстро ходить по камералке, сморщив выпуклый, узкий лоб в раздумье.
— Я придумал, — остановился он у окошка. — Километров шесть-семь от нас у небольшого озера есть зимовка. Там чабан с семьей живет. А у чабанов арак всегда бывает.
— А-а, точно, — вспомнил и Шумилов, — живет.
— Давай сходим. Если в часа три выйдем отсюда, к семи назад вернемся.
— Ты, Степан, наверное, шутишь. Того и гляди, что буран усилится. В такую погоду лучше дома сидеть.
— Да брось ты трусить, — скривил презрительно губы Сойников. — Расстояние — плевое, и морозец слабенький, только что снежок мелкий сыплет.
— Не, я не пойду.
— Ну и бог с тобой, я сам схожу. — Сойников посмотрел на часы и добавил:
— Сейчас два часа, выпьем водочки, посидим, подымим, и где-то в полтретьего помотаю.
— Может эту бутылку оставим до твоего возвращения? А то вдруг чабан непьющим окажется.
— Ты плохо, старина, чабанов знаешь. Если чабан и не злоупотребляет этим делом, у него в заначке все равно что-нибудь есть. Да без этого в степи зимой и не проживешь.
Сойников вытащил из рюкзака бутылку и распечатал ее.
— Степан, ты итак поддатый, может сначала сходишь, а потом выпьем, а? — просительно посмотрел на него Шумилов. — Все же на улице не лето. И метель начинается.
— Не дрейфь! Не дрейфь, стари-ик! — бодрым голосом пропел Сойников, поднося горлышко бутылки к стакану.
— Ладно, так и быть, — согласился Шумилов. — Но давай тогда не более по полстакана.
— Хе-хе, на компромисс толкаешь? — снисходительно улыбнулся Сойников. — Ладно, уговорил, по половине.
Они выпили, вытащили из кастрюли несколько сайгачьих ребер и объели с них мясо. Затем по привычке закурили, с удовольствием развалившись на нарах.
— Хорош нежиться, уже двадцать минут третьего, — поднялся Сойников. Он надел фуфайку, нахлобучил на голову старую кожаную шапку-ушанку, руки сунул в тонкие спецовские рукавицы, так как других у него не было, и вышел из камералки. Шумилов с кружащейся от хмеля головой встал с нар и, не одеваясь, выскочил следом.
В степи усиливался буран. Если утром снежок безобидно валил сверху вниз, то теперь порывы ветра бросали колкую, холодную массу прямо в лицо, за шиворот и в рукава.
— Может оставишь свою затею? — умоляюще посмотрел на товарища Шумилов.
— Еще чего?! — пьяным басом недовольно произнес Сойников. — И не в такую погоду приходилось по степи мотаться. А тут всего-то: градуса два мороза и километров шесть расстояния. И не упрашивай. Вот притащу выпить, сам же меня и благодарить будешь.
Он зашагал по занесенной снегом дороге, затем обернулся и добавил:
— Под брезентом у ящиков с породой еще почти туша рогача лежит. Отрежь часть помясистей, да побольше и поставь вариться на ужин.
— Ладно, счастливо, — махнул ему рукой Шумилов и вошел в камералку. Ему чуть-чуть было дурно, и он сразу же лег на спальный мешок.
Очнулся Шумилов в темной камералке. Последний тающий свет сумерек слабо голубил окошко. В щели приоткрытой дверцы печки едва светился потухающий рубиновый уголек. В камералке было тепло и тихо, а за ее стенами выла вьюга, шурша о стены и крышу своими белыми крыльями. Шумилов приподнялся на локтях, чиркнул спичкой и взглянул на циферблат. Часы показывали без двадцати семь. Вот-вот должен вернуться Сойников. Голова Шумилова после сна немного посвежела, и он довольно бодро соскочил с нар. Подошел к столу и зажег торчащую из стакана свечу. Она отбросила свет на стол, потолок и стены помещения. Тут же за окошком синева уходящего вечера превратилась в черную непроглядную муть. Шумилов бросил несколько обломков доски в печь, сунул в нее бумагу, и дрова быстро схватились пламенем. \»Я же забыл мясо сварить!\’\’ — с досадой он хлопнул себя ладонью по лбу. — Надо срочно его поставить на огонь\». Осуждающе щелкнув языком в свой адрес, он покачал головой. Мало приятного будет, если его товарищ, проделав нелегкий путь, придет сюда с желанной ношей и узнает, что все это время Шумилов прохрапел на нарах в тепле и не приготовил пищу.
Он торопливо облачился в фуфайку, взял топор и выскочил на улицу. Непогода усилилась. Снег идти перестал, но штормовой ветер поднимал его с земли и огромными клубами нес по степи. Мороз тоже крепчал. Шумилов в белой круговерти подошел к стопке ящиков с породой, которые высились слева, метрах в двадцати от камералки, разгреб ногами свежий, хрустящий снег возле них, нащупал рукой край брезента и поднял его. Под ним лежала ободранная туша сайгака. Шумилов, не долго думая, отрубил от нее ляжку, обратно укрыл тушу брезентом и побежал в спасительное тепло жилища. На печь он поставил кастрюлю, налил в нее из фляги полведра воды, порубил на куски мясо и кость, и бросил их в воду. Посолив будущий бульон, сел на раскладной стульчик у печки и закурил. Часы показывали начало восьмого.
— Сейчас заявится, шум поднимет, — вслух сказал Шумилов, усмехнулся и сплюнул на пол.
Он докурил сигарету, кинул ее в печь, посидел минут двадцать ни о чем серьезном не думая, и снова закурил. Время шло, а дверь все не открывалась входящим в камералку человеком. На столе стояла недопитая бутылка водки. \»Может опрокинуть граммов пятьдесят для настроения?\» — Посмотрел на нее Шумилов. Но тут же отказался от своей мысли: вдруг Сойников придет ни с чем, намерзнется, а выпить останется с гулькин нос.
Через два с половиной часа мясо сварилось, а Сойников все отсутствовал.
\»Да он же не придет сегодня! — осенило Шумилова. — Чабан накормит его бешбармаком, угостит араком, тот разомлеет в тепле, свалится и будет на подушках дрыхнуть до утра. Конечно, на кой черт я Сойникову сдался, чтобы ко мне ночью по пурге тащиться. А я то жду, глупый!\’\’
Он вытащил кусок мяса из кастрюли, положил его в чашку, порезал на тонкие дымящиеся ломтики, налил сто граммов водки, выпил и сытно покушал. Размышления о заночевавшем у чабана товарище его совсем успокоили, и он, покурив и сходив на улицу по нужде, потушил свечу, забрался в спальный мешок и быстро уснул.
Утром Шумилов протер глаза и обрадовался: на полу золотился наполненный солнцем квадрат окошка. Ветер не свистел за стенами, только дзиньканье какой-то птахи нарушало тишину заснувшей под снегом степи. В помещении было свежо от стывшего воздуха, значит на улице стоял мороз. Шумилов обулся, оделся и вышел из камералки. Низенькие сопки и ложбины ярко сверкали белизной, словно конкурируя по чистоте с лазурью неба. Слепящее солнце и безветрие сделали небольшой мороз незаметным. Шумилов, улыбаясь доброй погоде, некоторое время неподвижно созерцал окрестности, щурясь от блеска обновленной природы. Несколько раз внимательно вглядывался в горизонт, откуда должен был прийти Сойников, но ничего не заметил.
— Где же он застрял? Уже пора, — сам себе сказал Шумилов, взглянув на часы. — Поди валяется там на подушках у чабана и забыл, что его ждут.
Он разгреб ногами снежок, набрал дров и пошел в камералку топить печь, разогревать мясо.
Время шло. Шумилов уже и натопил жилье, и покушал, и полежал, и раз десять покурил, а его товарища все не было. Часы отсчитывали час за часом, и когда они показали четыре — больше суток, как Сойников покинул лагерь, — терпение Шумилова лопнуло. Он потеплее оделся и вышел из камералки.
Шагов триста от лагеря высилась двухголовая сопочка, с нее хорошо просматривались окрестности. Шумилов взошел на вершину, ту, что повыше, и, приставив ладонь козырьком к глазам, стал всматриваться в запорошенную снегом ниточку дороги. В степи, между горизонтом и Шумиловым, чернел какой-то предмет, в несколько раз меньше человека. Он неподвижно лежал рядом с дорогой, кроме него ничего не было видно.
— Ну, Степан! Паразит! — с досадой воскликнул Шумилов и стал быстро спускаться с сопки на дорогу. — Вынудил меня все-таки на зимовку идти.
Он торопливо зашагал по дороге, покачивая тяжелым, коренастым телом. Вот и чернеющий у дороги предмет не далеко. Что там валяется? Шумилов вытянул шею и сузил глаза: как будто тряпка какая-то. Когда до тряпки осталось метров двадцать, губы его сделались трубочкой, глаза под сморщенным лбом впились в нее, и ноги стали передвигаться медленнее, медленнее, пока совсем не остановились.
\»О-о!\» — еле слышно через рот втянул в себя воздух Шумилов, теперь уже вытаращив глаза и замерев на месте. Противная дрожь пробежала по конечностям и коснулась его сердца. \»О-о-о!\» – с усиливающимся страхом опять едва слышно втянул он в себя воздух. Из-под бугорка снега торчал кирзовый сапог и серая пола фуфайки. Шумилов некоторое время не владел собой, ноги его подкашивались от нахлынувшей вдруг слабости.
Он повернулся к лагерю и неловко побежал, но минутная слабость отпустила его, и он остановился. И хотя сердце стучало в груди гулко и больно, Шумилов сумел успокоиться, отдышаться и перебороть страх, а затем и медленно пошел к заметенному снегом человеку. От него в сторону тянулась снежная коса, какие наметает поземка в чистом поле на любые препятствия. Значит человек лежал здесь с прошлой ночи, так как метели утром и днем уже не было. Шумилов приблизился к сапогу. Из под него выглядывал другой. С сопки не видно было того, что скрывалось под белым холмиком, только рядом можно было различить, что маленький темный предмет — всего лишь часть содержимого этого жуткого сугроба.
Шумилов минуту стоял в нерешительности у сотворенной природой могилы, боясь разгрести ее и еще ближе увидеть лик смерти в льдинках глаз своего товарища.
\»Как же так?! — стоял один вопрос в голове Шумилова. — Как же так?!\»
Солнце плыло по голубому откосу на сахарный горизонт степи, и наступающий вечер индевил морозом выглядывающие из-под шапки волосы Шумилова. Надо было возвращаться. Возвращаться с заледенелой ношей, какую ему никогда не приходилось носить на своих широких плечах. Он наклонился, взял лежащее тело за согнутые в коленях ноги и потянул его из снега. Скрюченный калачиком Сойников, с прижатыми к груди руками, с коричнево-синим лицом покорно вынырнул из своего холодного ложа. Ему в приоткрытый рот, за шиворот и в уши насыпался снег. И было странно видеть человека, который не пытался выплюнуть ледяной пух, стряхнуть его с себя, который не боялся и не чувствовал его мертвого прикосновения.
— Дурень ты, Степа! Говорил я тебе: не ходи, — глухо сказал Шумилов, заворожено глядя в аметистовое лицо мертвеца. Он долго стоял, и мысли его метались из стороны в сторону. Затем еще раз посмотрел на застывшее в падении на горизонт солнце, шагнул к Сойникову, робко взял его за негнущуюся ногу и воротник фуфайки, и попробовал взвалить себе на плечи. Но замороженное тело, свернутое калачиком, словно ледяная глыба, скатилось со спины на снег. Шумилов расстроился от неудачи, он не ожидал, что человек может стать твердым и жестким, как камень. Переведя дух и подождав, чтобы успокоилось сердце, взял труп одной рукой под коленки, другой за спину под лопатками, поднял его и понес к лагерю. Иногда опускал тело на снег, вытаскивал дрожащими руками из кармана фуфайки сигареты, нервно чиркал спичками, закуривал и, глубоко затягиваясь, смотрел, не моргая, на крупное, неяркое солнце над горизонтом, на гранатовые брызги его лучей на великолепном в своем сиянии снежном саване тургайской степи.
Наконец Шумилов, хрипло дыша, ввалился в камералку и опустил свою ношу на застеленные спальником Сойникова нары. Потом вернулся к двери, закрыл ее, сел на стульчик у остывшей печи и опять задымил сигаретой. Долго сидел в тишине камералки, куря одну сигарету за другой, словно намереваясь затуманить дымом свое сознание, чтобы можно было прожить до завтра, до приезда машины из города, ни о чем не думая, ничего до конца не понимая.
За окном начало синеть. Наступали холодные зимние сумерки, хотя по календарю стояла глубокая осень. Шумилов, накурившись до одури, медленно повернул голову в сторону нар товарища. На них бугрился темный, человекоподобный предмет.
\»Если я натоплю в камералке, то он может оттаять и протухнуть. Надо его вынести на улицу, — пришло в голову Шумилову, — положу его в пожарный ящик с песком и накрою чем-нибудь.\»
Он поднялся и подошел к трупу. Странно, но там, на дороге, Шумилов, не заметил на груди Сойникова какое-то вздутие, которое сейчас сразу же бросилось ему в глаза. Он медленно опустил пальцы правой руки на грудь лежащего на боку мертвеца и ощутил под верхней одеждой что-то продолговатое. Осторожно расстегнул две верхние пуговицы фуфайки, и в образовавшуюся щель высунулось запечатанное горлышко бутылки водки. Вынув ее из-за пазухи Сойникова, Шумилов долго смотрел на бутылку немигающими, полудикими глазами, смотрел на нее бездумно, и в голове его не было ясной мысли, была только круговерть каких-то смутных и горьких чувств, суть которых можно было бы выразить так: \»Вот она. Из-за нее умер Сойников, тупой, несчастный ублюдок. Вот она. Сойникова заморозила, а сама — хоть бы что. Булькает, переливается, даже чуть-чуть ледком не прихвачена.\»
Губы Шумилова нервно жевали, глаза наливались яростью, он поднял бутылку над головой и хотел что есть силы ударить ею об пол. Но искра здравого рассудка удержала его руку от броска, и он поставил бутылку на стол рядом с недопитой со вчерашнего дня. Чтобы успокоиться, Шумилов обошел два раза стол, затем взял Сойникова на руки, шагнул к двери, открыл ее пинком и ступил на заснеженную землю. С другой стороны камералки стоял длинный, высокий ящик с песком, в него-то Шумилов и опустил труп. Снова сходил в камералку, нашел в углу старый, рваный мешок, вернулся к ящику и накрыл покоящегося в нем человека.
— Лежи, брат, — сказал Шумилов, стоя почти смирно над новым неуютным ложем товарища, и искренне добавил, — и прости, что не могу тебя взять к себе в камералку. Такая теперь наша доля — разная. Лежи, а завтра домой поедем.
Он судорожно вздохнул, проглотил образовавшийся в горле комок и зашагал к кучке рубленых досок.
Шумилов растопил печку быстро, сел у стола, вылил остатки водки из открытой бутылки в стакан. Получилось около двухсот граммов. Махом осушил посудину, поморщился, но заедать не стал. Затем долго сидел неподвижно, понурив тяжелую голову и положив руки на колени. Он чувствовал, как спиртное разливается по нутру, как что-то булькает, журчит и пульсирует у него в животе, как тело наливается жаром и омывается волнами ласкового тепла, исходящими от печки. На душе стало спокойнее.
\»Да что там, бывает всякое, — подумал он, — не убиваться же теперь. Каждый из нас когда-нибудь будет там.\»
На улице смеркалось. Шумилов зажег свечу, и последний свет погас в окошке. Он прикурил и, пару раз затянувшись, замер. Какой-то неясный, тонкий звук донесся из-за стен. Что такое? Шумилов вынул изо рта сигарету и напряг слух. Нет, ничего не слышно. Снова затянулся и теперь отчетливо различил ноющую, протяжную ноту, колеблющую вечернюю тишину степи.
Шумилов вышел из камералки. Бледная розовая полоска потухала на западе, а небо уже было завьюжено звездной пылью, из далекой, серебристой сопки вырастал золотистый лунный рог.
\»Ночью будет холодно,\» — поежился Шумилов, переступил с ноги на ногу и застыл на месте: из-за рогатой сопки донесся далекий вой.
— Ууу-ууаа-а-а-у-у! — пропел скиталец степи — волк. Спустя мгновение ему вторили еще два зверя.
Шумилов насторожился, испуга не было, но смутная тревога закралась в его сознание. Теперь на степь опускалась не просто ночь, а ночь, несущая угрозу ему, одинокому человеку в безлюдной и холодной степи.
\»Ничего, — размышлял он, вытаскивая из кармана сигарету и закуривая, — ничего, до меня вы не доберетесь. Натоплю печь, запру хорошенько дверь, завалюсь спать, а вы здесь вокруг камералки хоть всю ночь хоровод водите.\»
Волки продолжали свой концерт. Шумилов пытался по голосам подсчитать сколько их там, но путался, и в конце концов оставил эту затею. Он иногда беспокойно озирался по сторонам, но в степи было настолько светло от сияния снега, звезд и восходящей луны, что подбежать к лагерю незаметно звери никак не могли. Тревога, тем не менее, усиливалась: волки после некоторой паузы возобновили вой гораздо ближе к лагерю.
Шумилов бросил сигарету, быстро набрал дров и вошел в жилище. Он сунул в зияющую огнем пасть печки несколько палок, сел у стола, достал из кастрюли сайгачью кость и с безразличным видом начал объедать с нее мясо. На столе жемчужно светилась сойниковская бутылка водки. Открыть ее Шумилов не решался, ему казалось кощунством распитие бутылки, из-за которой погиб его товарищ. По крайней мере, он не знал как с ней поступить.
Неожиданно Шумилов перестал жевать и прислушался, волки теперь выли не так уж и далеко от лагеря.
— Принесла же их нелегкая, — пробормотал он, подняв голову и смотря на стену, за которой слышался малоприятный звериный хор, как будто через доски строения можно было что-то увидеть.
\»Просил же я начальника Рыжова: оставь, Андреич, свою двустволку! Или же на худой конец — ракетницу! Мало ли что может случиться! — вспомнил Шумилов. — Так нет. Нашел причины, чтобы отказать: напьетесь, будете палить куда попало, друг друга перестреляете… А теперь я должен сидеть в этом большом ящике, как дурак, носу наружу не покажи… Так бы пуганул их, что и за пять километров к лагерю не подошли бы!\»
Он снова принялся грызть кость. Но вот опять подали голоса волки, пальцы его задрожали, и теперь Шумилов по-настоящему заволновался: стая неумолимо двигалась к лагерю. Но он не столько испугался стаю, как неожиданно пришедшую на ум мысль: \»Если волки вплотную подойдут к жилью, то непременно почуют лежащего в ящике человека и съедят его!\»
Оторопев от этой догадки, Шумилов резко поднялся из-за стола. Пот выступил у него на лбу и шее.
— Так… так…, — стал он лихорадочно соображать вслух, — куда? Куда можно спрятать Сойникова? На улице кроме ящика мест нет.
Он шагнул к окошку, как будто в него можно было что-то различить. Но стеклянный квадрат был непроницаемо черен.
— И-и-и…, — шепотом, с ужасом вытаращив глаза, произнес Шумилов, услышав звериные голоса метров за двести от себя.
Он в панике заметался по помещению, затем распахнул дверь, выскочил в сверкающую снегами и звездами ночь, обежал камералку, схватил Сойникова и мешок, и вернулся назад. Положив труп на нары, укрыл его. Затем тщательно закрыл дверь. Сердце Шумилова громко барабанило в груди, и стук его гулко отдавался в ушах.
\»Ну и ну! — часто дыша, помотал он головой, опускаясь на стульчик у печки. — Уготовила мне судьба испытание!\» Опять закурил. Курил он сегодня очень много, как никогда, сигареты чуть-чуть успокаивали его и отвлекали.
Волки пока не подавали голос, но человек чувствовал их близость. Они здесь, где-то совсем рядом, опасное, агрессивное, безжалостное зверье.
У Шумилова совсем не ко времени закололо в паху. Да, он уже давно не был в туалете. И теперь как-то нужно было разгрузить мочевой пузырь. Он подошел к двери, осторожно и медленно приоткрыл ее, посмотрел в щель — никого не видно. Расстегнув ширинку, Шумилов направил струю мочи в щель. Затем приоткрыл дверь пошире, но тут же что есть силы захлопнул, в полтора десятка шагах от двери сидел серебристо-седой в ночном свечении степи крупный волк. Чуть дальше блестела пара глаз еще одного хищника. Шумилов не только закрыл дверь на крючок, но и воткнул в дверную ручку конец какой-то палки, другой конец прижав к косяку. На всякий случай положил на стол топор. Теперь он был защитником осажденной крепости, который должен стоять насмерть. Ведь если противнику в людском обличьи можно было сдаться и попросить пощады, то нынешние враги Шумилова пощады не знают.
Странно, но за стенами камералки воцарилась тишина. Шумилов, малость успокоившись, сел на нары, вынул из рюкзака новую пачку \»Примы\» и опять закурил. Но вот за стеной послышалась возня. Он повернул левое ухо к стене. Раздалось ворчание зверей возле ящиков с породой, затем рявканье, суматошная беготня, поскуливание, клацанье челюстей, а затем и хруст чьих-то костей в волчьих зубах. Все это происходило настолько близко, что у Шумилова холодок пробежал по спине.
\»Сайгака жрут, — поежился он. — А если бы я не успел занести в камералку Сойникова?!\» Шумилов содрогнулся от этой мысли, тоскливо посмотрел на своего бывшего товарища и отвернулся. Сегодня будет не до сна, не говоря уже об ужине.
Волки продолжали возиться на улице. Шумилов только сейчас обратил внимание на свое состояние. Тело его вспотело, пульс, по-видимому, уже давно был частый, руки мелко дрожали. \»Надо как-то успокоиться, — подумалось ему, — а то так и до сердечного приступа недолго.\»
Он встал, походил туда-сюда, подбросил несколько палок в печь. Когда печка гудит пламенем, и его блики играют на потолке и стенах жилья, становится не так страшно. Минут двадцать Шумилов стоял у печи — источника тепла и жизни в этом далеком от цивилизации, пустом, холодном пространстве. И сейчас ему было очень одиноко, мрачные мысли непрерывно тревожили его. Чтобы их развеять, он вновь принялся ходить от окна до двери и обратно. Это не помогало, и Шумилов опустился на нары. Но тут же вскочил, с ужасом глядя, как Сойников из-под мешка высунул ногу.
— Сте-пан, — выдавил он из себя, — ты… жив??
Никто не отвечал, только сердце Шумилова стучало где-то под горлом, как стучат на рельсах колеса набравшего скорость поезда, управляемого сумасшедшим машинистом.
Шумилов приблизился к Сойникову. Да, нога действительно была вытянута, и он сам видел, как труп неожиданно задвигал ногой.
\»Может Сойников ожил? А до этого спал глубоким сном?\» — с надеждой и страхом спросил себя Шумилов, неотрывно глядя на кирзовый сапог, торчащий из-под мешка.
— Степан, — не громко обратился он к лежащему, — а, Степан…
Он шагнул к изголовью, протянул руку к краю мешка, боязливо приподнял его. Нет, признаков жизни на лице лежащего не было. Шумилов опять укрыл его мешком, отошел к печи, то и дело косясь на ногу Сойникова. Что же это такое? Ведь он ясно видел, как эта нога пришла в движение!
\»Может уже кажется от страха, — подумал Шумилов, — я сегодня так изнервничался.\» Он прислушался. С улицы еще доносились какие-то звуки, значит волки не ушли. Стрелки ручных часов на столе показывали ровно десять. Впереди была целая ночь, а Шумилов уже имел столь измученный вид, как будто прожил с трупом в одной комнате и в окружении хищных зверей не менее года. Тут он обратил внимание на бутылку водки, вытащенную из-за пазухи погибшего товарища. Схватив бутылку обеими руками, сорвал с нее зубами пробку, налил полный стакан и тут же его осушил. Потом очумело глядел в угол комнаты, плотно закрыв рот и сморщив лоб, слушая, как в его внутренностях переливается горячая, вонючая жидкость.
-У-у-у…! — раздалось где-то в степи. Еще один зверь, а может целая стая шла к лагерю.
— Фу, черт! Говорил же я Рыжову: оставь ружье! — опять вспомнил начальника рабочий. — Оставить бы его, шакала, здесь на ночь, …его мать! — злобно выматерился он.
Шумилов шагнул к печке, чтобы подбросить щепок, и зашатался. Голова легко закружилась. Водка давала себя знать, тем более, что он с обеда ел очень мало. Он не мог смотреть на пищу, когда рядом на нарах лежало замороженное человеческое мясо.
Кинув в огонь обломки доски, Шумилов завалился на нары и закурил. Руки его были слабы, и сигарета два раза падала из дрожащих пальцев на грудь, водка замутила его сознание и ему стало спокойнее.
Он докурил сигарету, потушил ее о ножку стола, бросил на пол и уставился на противоположенные нары. Ему показалось, что тело усопшего лежало немного не так. Неожиданно Сойников пошевелил прижатой к груди рукой, затем сбросил ею с себя мешок и свесил руку с нар.
Волосы зашевелились на голове Шумилова, и сердце, казалось, остановилось на миг, но затем забилось так часто, что он почувствовал его пульсирующим у себя в горле. Шумилов, с ужасом выпучив глаза на ожившего Сойникова, поднялся с нар, глотая широко открытым ртом задымленный воздух. Через мгновение схватил лежавший под нарами топор и, держа его на уровне груди лезвием вперед, со страхом и ненавистью уставился на соседние нары. Шумилов сам не понимал зачем ему топор, но с ним ему было не так жутко. Он никогда не верил в возрождение мертвых, в душу, в чудеса, но сейчас был готов рассечь Сойникову голову, если тот докажет, что мертвецы способны подниматься со своего ложа. \»Нет, мертвому не полагается истязать живых. Если умер, — лежи, не шевелись,\» — проносилось в его пьяной голове. Он с животным страхом тряс перед собой топор, глядя на своего нового врага, покушающегося на его душевное спокойствие.
Сойников лежал не шевелясь, но валяющийся на полу мешок и свисшая с нар синяя рука, говорили о какой-то дьявольской силе, заложенной в погибшем теле.
\»Может надо перекреститься? — пришло на ум Шумилову. — Раньше же всегда себя защищали люди таким образом от неясной опасности.\»
Он неумело, но достаточно искренне осенил себя крестом.
— Степа, — не своим голосом вновь обратился к товарищу Шумилов, — ты… жив?… Может, у тебя летаргический сон?…
Минуты три подождал ответа, потом положил свое оружие на стол и, тихо и мягко, насколько позволяли сапоги, ступая, подошел к Сойникову. Долго всматривался в его безжизненное голубовато-серое лицо. Наконец набрался храбрости и коснулся свесившейся руки. Она была совершенно холодная. Шумилов, еще больше смелея, взял своей рукой руку Сойникова у запястья и ощупал ее. Сверху кожа и мясо мертвеца смягчились от тепла, а дальше, если крепче сжимать руку, чувствовался лед. Он неприятно потрескивал в глубине руки. Шумилов поднял ее, слегка покачал и вдруг догадался:
\»Конечности Сойникова в тепле оттаивают и распрямляются. Вот почему у него двигались рука и нога!\»
Он был так обрадован разгадкой произошедшего, что даже чуть-чуть повеселел, сел к столу и уже не в стакан, а в эмалированную кружку вылил остатки водки и выпил. Закусывать опять не стал. \»Без жратвы быстрее свалюсь и буду спать до утра, не видя этого кошмара,\» — посчитал Шумилов и в сотый раз поднес горящую спичку к сигарете.
Выкурив ее, почувствовал такую слабость в мышцах, что с трудом поднялся и добрался до двери. Качаясь и шумно сопя, непослушными пальцами расстегнул пуговицы на штанах, приоткрыл дверь на улицу, но тут же ее захлопнул: в трех шагах от нее сидел крупный волк.
— Попал я в переплет, — как-то уже равнодушно прошевелил губами Шумилов и, держась за стену, двинулся в угол камералки. Не утруждая себя размышлениями, помочился на стену помещения, шагнул к нарам и бессильно свалился на спальный мешок. Тяжелый, хмельной сон тут же поглотил его мозг без остатка…
Утром к лагерю подъехал крытый брезентом ЗИЛ-157. Начальник отряда в бараньем полушубке и меховой шапке выскочил из кабины, громко похлопал толстыми рукавицами и крикнул в сторону камералки:
— Эй, бичи, где вы там?! Что гостей не встречаете?! Аль не рады, что мы приехали?!
Никто не вышел из камералки. Рыжов подошел к двери, дернул за ручку. Закрыто. Постучал. Никто не открыл.
— Сойников… Шумилов!… — гаркнул начальник. — Храпите там, что ли?!
— Может они ушли куда-нибудь? — высказал предположение подошедший шофер Белов, крупный, сутулый увалень в летной меховой куртке и без головного убора.
— Хе, как они могут уйти, закрыв дверь на крючок изнутри? — иронично заметил Рыжов.
Они застучали вдвоем. Никто не откликался.
Белов с силой рванул дверь на себя, и она распахнулась.
Сойников ночью упал с нар и теперь лежал на полу лицом вниз. Шумилов с трудом продрал глаза и сел на постели, тупо глядя на входящих в камералку людей.
— Вот это мужики наку-у-шались! — свистнул Рыжов, удивленно подняв шапку с глаз, окидывая взглядом помещение, сидящего какого-то чумного Шумилова, стол с пятью пустыми бутылками. — Ну, Сойников меня не удивил. Он после попойки валится где попало, — добавил начальник, устремив глаза на лежащего между столом и нарами.
Белов протопал унтами по полу, протянул Шумилову руку. Тот молча ответил шоферу рукопожатием.
— Что-то, Петя, я тебя не совсем узнаю. Блондинистый ты какой-то стал, — заметил Белов, всматриваясь в шевелюру рабочего.
— Поседел говоришь? — шагнул к нарам веселый Рыжов. — Волков, видать, перетрусил. Следы я видел вокруг лагеря. Много следов. Наверное, они с Сойниковым и обмарали штаны здесь от страха. Чуешь, Белов, мочой воняет?!
Начальник засмеялся и дружелюбно потрепал Шумилова по плечу.
— Сойников умер… — раздался тихий, вялый голос Петра, — замерз в степи… А ему завтра сорок лет… Вот и весь сказ.
Шумилов лег на спальник и уткнулся в него лицом.
