ХА3А САЛАМИ БАЯXАТ
Марине
Двадцать лет я ждал этого момента. И вот мой коллега-геодезист толкнул меня в бок:
— Тим, просыпайся, приехали. Сарыоба.
Я открывал глаза, твердо зная, что нахожусь в раю. Никакое другое слово не вызывало во мне столько переживаний, чувств, эмоций и мыслей, как это тюркское название озера. Да, уважаемый читатель, Сарыоба — всего лишь водоем, каких несть числа в северных степях Азии. И вряд ли он вызовет такой восторг и ощущение счастья у вас, чьи фетиши детской привязанности и любви находятся совсем в других местах. Но раненные когда-то в душу материнской ли песней над вашей кроватью или же улыбкой вам той девочки, которую вы вдруг полюбили до беспамятства неизвестно за какие достоинства, вы поймете меня, вы поймете непонятное чувством, у которого нет названия, оно связано с проявлениями немотивированного вашей психики, и его невозможно объяснить, как не могут объяснить мир грез сонмы ученых мужей, тысячелетия тревожащих цивилизацию своим проникновением в тело и душу. На берегах Сарыобы я провел свое детство и отрочество, и в тринадцать лет покинул их со своими родителями, которые в поисках счастья навсегда ушли от этих благодатных золотых от тростника и серебряных от ковыля мест, и ветры, дующие здесь непрестанно, давно унесли их голоса в неизвестную даль, а дожди и снега стерли их следы с солонцов этих долин.
Я открыл дверцу автомобиля и ступил на грудь моей родины, я чувствовал полынное дыхание земли, которая растила и кормила меня своими соками, как эту траву под ногами, ставшей мне сестрой, ведь мы были вскормлены молоком одной матери.
— Тим, ты не передумал? — окликнул меня из кабины коллега. — Зачем тебе такое большое озеро пешком обходить? Может на машине проедем.
— Нет, нет, — махнул я рукой, — езжай в поселок, возьми номер в гостинице. А вечером я сам приду. Хочу один побыть.
— Ну, как знаешь. Я поехал, — захлопнул дверцу товарищ. Машина вырулила на дорогу и побежала на север, где в семи километрах отсюда располагался небольшой поселок.
Теперь ничто не мешало мне беседовать с родиной, слушать ее ответы устами жаворонка над поляной и суслика на пригорке. Родина гладила мои волосы легким ветерком с озера, пахнущим тиной и водяными лилиями. Нет, никогда не вернусь я сюда насовсем, потому что моя профессия, мой образ жизни, связанные с городом и разъездами не позволят мне поселиться здесь, среди покоя и буколической чистоты и умиротворенности, где дух не знает сомнений и тревог цивилизованного мира. Здесь нить Хроноса атрофирована, а так как мы должны когда-нибудь умирать, то мы и живем во имя этого в обществе, которое не признает за нами права на вечность и на свободу. И живая связь с одним биологическим видом никогда не даст мне уединения духа, оставляя за ним право только на тоску по несбыточному.
Озеро Сарыоба. Оно лежало передо мной, как громадный голубой лабиринт на фоне непроходимой камышовой равнины. Облака белоперых чаек и острокрылых крачек кружились над богатыми рыбой водами, оглашая округу резкими, пронзительными криками. Тысячи уток кормились на мелководьях, и неисчислимое количество куликов сновало по илистым и песчаным берегам, то и дело втыкая свои длинные носы во влажную почву. Где-то за стеной камыша гоготали гуси и хрустально звенели высокие голоса лебедей-кликунов. Ничего не изменилось в этой стране птиц, они жили также, как и двадцать лет назад, когда я слушал их чудные, нерукотворные симфонии будучи мальчиком.
Порыв грустной нежности охватил меня, я присел и поцеловал белые веки золотоглазой ромашки, чтобы стебель и корень ее передали мою любовь всей этой земле, не забывшей мое имя и мои руки: на пригорке, где когда-то стоял маленький дощатый домик, служивший жильем с весны до осени нашей семье рыбаков, зеленели два ширококронных крепких карагача, посаженные мною когда-то совсем еще малышами. Они были в стороне от моего пути, и я не стал сворачивать к ним, экономя время.
Я по гладкой, теплой от августовского солнца полевой дороге с мягкой лентой лебеды посередине зашагал к озеру. Стаи уток поднялись с прибрежного плеса, и воздух наполнился мелодичным свистом их крыльев, где-то вдали грустно и долго закричали кроншнепы.
Метрах в сорока от берега дорога свернула на восток и потянулась вокруг озера, то петляя среди зарослей камыша и рогоза, аира и тростника, то выходя на степные ковыльные участки или же солончаковые низинки, покрытые красным ковром солянок, хрустящих и взвизгивающих под ступнями ботинок. Я, взволнованный близостью с дорогими мне местами, шел, вспоминая берега утраченной мною Аркадии. Бело-розовые цветки ситника и сиреневые кисти ятрышника восторгали меня больше, нежели одно из чудес света — висячие сады Вавилона. Моя сущность была пронизана содержанием жизни долины Сарыобы, и простое и скромное в этой природе находило высшую гармонию в сочетаниях моих органов чувств и интуиции. Ощущение себя клеткой одного организма с окружающим было катастрофично – я знал, что без земли, воздуха и воды Сарыобы я умру, как не сможет функционировать, скажем, мой палец самостоятельно от моей руки.
Я неторопливо шагал по дороге, то и дело останавливаясь у какого-нибудь скромного полевого цветка, или же валился на минуту в зеленую прохладу пышной осоки, чтобы подышать болотной свежестью родных берегов. Серые и рыжие цапли с мелководий удивленно и настороженно провожали меня немигающими глазами, а белые мартыны, словно ножами, резали воздух острыми крыльями над моей головой и зычно, но добродушно хохотали над проявлениями человеческой сентиментальности.
Озеро Сарыоба в окружности не меньше двадцати пяти километров. И когда мой коллега-геодезист узнал о моем намерении прогуляться вокруг него, озадачился, сделал удивленную мину, и то и дело пожимал плечами, никак не понимая, что можно \»просто так\» прошагать полдня, не извлекая из этого никакой практической выгоды. Мой аргумент \»я провел здесь свое детство\» он всерьез не воспринимал, как, может быть, не посчитают и многие читатели его серьезным поводом для многочасовой прогулки. Но есть вещи, которые не согласуются с требованиями выгоды, а существуют для равновесия полюсов души. Если на минусовом полюсе сильна скорбь по родине, то нужна встреча с ней, чтобы противопоставить страданию радость и уравнять две стороны во имя внутреннего спокойствия.
А дорога манила и манила меня своими воспоминаниями, озеро веселило вновь зазвучавшими во мне звуками, запахами и красками. Но с каждым пройденным километром я замечал все больше нового и необычного по берегам. Откуда взялись эти нежнейшие бело-голубые ирисы, пушистыми семейками вкрапленные в серебро ковыля и дымчатый пепел австрийской полыни? Ведь они растут значительно южнее этих мест и расцветают в конце весны, а сейчас середина августа! А на зеркале одного плеса я увидел стаю пеликанов, которые раньше лишь единицами залетали сюда с юга. А дальше лопатоклювые колпицы и розовокрылые фламинго важно ступали длинными тонкими ногами по врезавшейся в озеро узкой земляной косе, эти места словно перекочевали из Тоболо-Ишимского междуречья на Кургальджино или юг Каспия.
Как-то незаметно степь Сарыобы стала превращаться в нечто необъяснимое и противоречащее с точки зрения географа или биолога. Среди камыша и тростника появились кустарники ивы, а за ними тамариска и чингила, обескуражившие меня не столько своим появлением, сколько буйным цветением. Флора и фауна Сарыобы стали так усложняться, что мне подумалось: не создан ли здесь за двадцать прошедших лет гигантский ботанический сад и зоопарк? Но даже самые выдающиеся и смелые специалисты-биологи назвали бы блефом создание такой невозможной консорции. И чем дальше я шел, тем таинственней и более потрясающ становился мой путь. Дорогу стали перебегать косули, джейраны и пятнистые олени, иногда из буйной травы шумно вылетали радужные фазаны и, что еще невероятней, горные улары. Туранговые леса, заросли толстой ферулы, эфедры с нежными и хрупкими цветами, и барбариса уже с сочными ярко-фиолетовыми ягодами словно погрузили мой мозг в дивный сон. Простые северные ландыши и васильки росли вперемежку с алыми тюльпанами, эдельвейсами, голубыми юнонами и верониками.
Странно, но мой потрясенный мозг не противился этому насилию алогичности и торжеству прекрасного и дикого по замыслу ландшафта. Какая-то невероятная, неощущаемая физически сила, словно спасая меня от сумасшествия, заглушила мою способность анализировать, оставив мне только осознанное созерцание и наслаждение.
Я обогнул озеро и пошел по его противоположному берегу в обратном направлении. Солнце, постепенно уносимое ветром на запад, светило с севера, будто бы я находился в южном полушарии. Иногда оно пробивалось сквозь кроны стройных кипарисов и платанов, невесть откуда взявшихся на берегах Сарыобы. Озеро все больше приобретало тропический оттенок, на его жемчужной воде чинно сидели черные австралийские лебеди и покачивались матовые красавцы-лотосы. С нависших над водой, обвитых лианами и диким виноградом ветвей деревьев пели северные зарянки и иволги, подавали голоса попугаи и райские мухоловки. Бамбуковые чащи и рощи цитрусовых сменялись зарослями папоротников и сказочных по обилию и неповторимости красок орхидей.
Как во сне брел я по этим райским кущам, пока жажда не заставила свернуть к воде. Берег золотился мелким теплым от солнца песком, и вода шуршала разноцветной галькой у моих ног. Я наклонился к воде, чтобы зачерпнуть ее ладонями, и поразился: на ней не было моего отражения, а прекрасная, вееролистная пальмира, которую я заслонил собою, отражалась на воде сквозь меня, словно мое тело было невидимым. Изумленный, я выпил воды, и то и дело таращась на озеро, вышел на дорогу и продолжил путь.
Ближе к западному концу озера увидел двух девушек, купающихся в озере. Они с веселым смехом бегали по мелкой воде, поднимали фонтаны изумрудных брызг, падали в бирюзовое тепло Сарыобы и снова вскакивали. Я остановился невдалеке и смотрел на их игры. То что они было совершенно обнаженными, меня не только не удивило, а даже оставило без внимания, как будто так и должно было быть. Я воспринимал этих изящных своими формами и движениями, с распущенными русыми волосами женщин как произведения искусства, полностью игнорируя, что наблюдал за ними живыми.
Почему-то радостно было смотреть на счастливое баловство этих пери. Но солнце все приближалось к горизонту, и я зашагал дальше.
Так шел еще некоторое время, пока не заметил на большой малахитовой лужайке, похожей своей чистотой и свежестью на альпийский луг, нескольких человек. Я направился к ним в надежде спросить — где нахожусь и куда мне идти. Чем ближе подходил к людям, тем странней казалось мне их занятие.
Под одинокой тенистой арчой сидели два совершенно седых древних старика в белых одеждах, даже тюбетейки на них были снежно белые без единой линии традиционного восточного орнамента. Лица их и руки темно-коричневого цвета разрезали глубокие морщины. Длинные бородки-клинышки их мелко вздрагивали, когда они шепотом произносили какие-то слова. Глаза старцев ни разу не посмотрели в мою сторону, а были устремлены напротив, где стоял высокий деревянный стол с бортиками по краям как у бильярдного стола и с крупными костяными набалдашниками в виде полураскрывшихся бутонов тюльпанов на каждом углу. На столе, застеленном мягкой пушистой, словно мех, тканью, лежала девушка в тонком красном до щиколоток платье, а голова ее в синем атласном чепчике покоилась на жесткой, расшитой парчой подушке. Черные блестящие волосы ее струились на грудь, закрытую пышным, благоухающим букетом белых и алых цветов. С противоположной от старцев стороны стола суетился мальчик, тоже одетый во все белое. Он непрестанно двигался, то обмахивая девушку длинным, словно пальмовая ветвь, перистым веером, то подбегая к небольшому костру и подкидывая в него веточки сандалового дерева, дым которого приятным ароматом обволакивал лежащую на столе и старцев под арчой.
\»Наверное, умерла, — подумал я, остановившись в десятке шагов от людей и наблюдая за происходящим, — и у них какая-то похоронная церемония\». Но лицо девушки! Оно было так прекрасно и безмятежно, в нем было столько жизни, что я был озадачен противоречивостью своих наблюдений. Губки ее, как две сомкнутые зари полярного неба, дышали теплом, щеки были похожи на грудки снегирей, во всех чертах ее лица словно готовилось движение, я ясно ощущал на нем предверие прелестной улыбки. И больше всего было бы удивительно, если бы эта улыбка никогда не осветила милое личико неизвестной мне юной красавицы.
Я неподвижно и молча стоял неподалеку, не в силах оторвать глаз от изящного лица, и почему-то пронизывающая печаль наполнила мои глаза, мозг и сердце. И я понял: я ее никогда не увижу. И что потрясло меня — я говорил себе эту фразу без слова \»больше\». Я ее никогда не увижу!
Вдруг с той стороны, откуда я пришел, послышалась мощная низкочастотная музыка. От скорости и динамичности ритма ее захватило дух. Сила ее, как и топот чьих-то гигантских ног, нарастали с каждым мгновением. Из-за горизонта вылетел колоссальных размеров всадник в достойных себя латах. С копьем, будто сделанным из эвкалипта, на вороной лошади-горе он пронесся мимо нас, закрывая треть неба, и выкрикивая торжественно:
— Хаза пришла!… Хаза пришла!…
Земля закачалась под моими ногами, когда гигантские копыта ударили ее рядом со мной. Но, словно заранее зная, что со мной ничего скверного не произойдет, я довольно спокойно отнесся к этому незаурядному событию, только слова \»Хаза пришла!\» взволновали меня, потому что были как-то связаны с тем, что я наблюдал на лужайке. Старцы при этих словах поднимались и кланялись в сторону лежащей девушки, прижав ладони своих сухих, жилистых рук к левой стороне груди. Когда музыка и топот затихли, старики вновь замерли под арчой, а мальчик продолжил свои занятия.
Вдруг он остановился, повернулся ко мне и сказал:
— Скоро амита. Уходите, вам нельзя здесь оставаться.
— Что такое \»амита\»? — спросил я.
— Амита — это смена символа воплощения.
— А… — хотел я задать следующий вопрос.
— Уходите, — с необычайной твердостью сказал мальчик.
— Но куда?
— Туда, — махнул головой мой собеседник на северо-восток.
Я понял, что оставаться здесь далее нельзя, последний раз с горечью взглянул на лицо девушки, повернулся и пошел по дороге. Солнце уже садилось и надо было спешить.
Теперь я не обращал внимание на необычность природы вокруг, а думал только об этой девушке, а вернее, даже не столько думал, сколько просто непрерывно вспоминал ее черты, не ставя себе никаких вопросов. Так я шел и шел, двигая ногами как робот, пока ночь не спустилась черною звездной толщей на долину Сарыобы. \»Что же это такое? — очнулся я, озираясь по сторонам. — Ведь я должен был обогнуть озеро еще до заката и прийти в поселок засветло!… Странно, очень странно\». Но делать нечего, и я пошел по светлеющей полосе дороги дальше. С правой стороны, с какой и начинался мой путь, блестело величественной гладью озеро.
В полночь наткнулся в темноте на кучу соломы. \»Все, достаточно, побродил вволю, — думаю. — Заберусь в солому, высплюсь до утра, а там и разберемся что к чему\». Так и поступил: улегся в самое чрево копны и вскоре сладко уснул, побежденный усталостью и переполненный впечатлениями от странных и необъяснимых событий минувшего дня.
Наступило прохладное августовское утро. Озеро снова огласилось криками тысяч гусей, уток и чаек, а я все спал в теплой, мягкой, пахучей постели.
Мой напарник-геодезист, всерьез встревоженный моим долгим и непонятным отсутствием, поехал на розыски. То и дело сигналя, он подрулил к озеру, туда, где оставил меня день назад, и остановился.
Сигналы достигли моих ушей, я открыл глаза и выбрался на свет. Недалеко стоял автомобиль, а рядом осматривал окрестности в бинокль мой коллега. Я окликнул его.
— Тим, что с тобой случилось?! — воскликнул напарник, беспокойно вглядываясь в мое лицо и подавая приветственно руку. — Я уж и не знаю что думать!
— Да так… загулялся, — засмеялся я, понимая, что мой рассказ будет нелеп для ушей любого психически здорового человека. — А лучше — не спрашивай меня ни о чем, — неожиданно для него и для самого себя закончил я беседу и, повернувшись спиной к недоумевающему коллеге, зашагал к автомобилю.
Всю дорогу мы ехали молча, и товарищ не досаждал мне вопросами и болтовней, так как был умным и тактичным человеком.
Через пять дней, 28 августа, я, вернувшись из командировки, зашел на центральное городское кладбище, где ровно три года назад был похоронен мой младший брат-солдат. Его, посланного государством воевать за непонятно кого и что в далекую, горную страну, убили жители этой же страны при возвращении на родину. И теперь я каждый год приносил на его скромную могилу с поцарапанной гвоздем какими-то выродками фотографией на гранитной плите цветы. Обязательно красные, чтобы кровь тюльпанов, роз и гвоздик всегда напоминала проходящим мимо жестокость, бессмысленность и нелепость его смерти.
Постояв у могилы, я пошел по тропинке между рядами оградок и надгробий. На кладбище было тихо и безлюдно, только листва тополей, березок и сирени, насаженных тут и там, слегка шелестела под легкими порывами запутавшегося в ветвях ветерка. Нет в мире более грустных и тихих мест, чем скорбные города усопших, и потому меня всегда манила неуловимая, вечная жизнь кладбищ с вселенским счастьем бесконечного покоя и отсутствия суеты.
Часто я останавливался у той или иной могилы, читал надпись на памятнике, вглядывался в фотографию, а затем долго рисовал в уме исчезнувшего человека, его характер, его судьбу, и что было тяжелее всего: его судьба, независимо от моего желания, всегда заканчивалась трагедией. Мужественные юноши с гордыми лицами, красивые девушки с обаятельными улыбками, игривые, веселые малыши, робкие девочки-подростки, важные мужчины среднего возраста в галстуках и морщинистые старушки с добрыми, лукавыми выцветшими глазами на фотографиях, все были всего лишь отпечатками исчезнувших из нашего бытия людей, тела которых давно истлели в мрачном царстве всепожирающей и превращающей в себя земли.
\»2.9.1971 год — 22.8.1989 год\» — прочитал я на одной серой гранитной плите, установленной в изголовье усыпанной белыми и красными благоухающими цветами свежей могилы. Я взглянул на цветную фотографию в округлой рамке и вздрогнул. Сердце бешено застучало в груди. Со снимка на меня смотрела большими карими глазами девушка с озера Сарыоба, которую я видел на странном столе под арчой в окружении двух старцев и мальчика. Потрясенный, я перевел взгляд выше, и, прочитанная надпись, словно солнце, ослепила мои глаза:
ХАЗА САЛАМИ БАЯХАТ
