***К.И.***
Последний портрет Хейди.
Каждый боится смерти, но никто не боится быть мертвым.
Рональд Арбатнотт Нокс.
Простите меня, когда я умру.
\»Paradise Lost\»
— Нет, пожалуйста, не делай этого!
— Прости, я должен.
— Но почему?
Никто не мог вымолвить ни слова.
Вспышка. Грохот. Тишина.
-О, Боже, нет…
Он упал, и десятки глаз смотрели на распростертое тело. Это было глубокое потрясение для них, но вскоре они обо всем забыли, и жизнь вошла в привычное русло.
Хейди шла по тротуару, низко наклонив голову, иногда поглядывая на небо, где собирались грозовые тучи. Она действительно не помнила тот случай, который произошел со всеми ними еще в школе. Ее мозг предпочел стереть из памяти все страшные куски. А тогда она была в ужасе. Смутная картинка иногда всплывала у нее в воспоминаниях, но мгновенно пропадала, оставляя после себя лишь горький осадок потери. Как говорится, это было давно и неправда. А теперь ей двадцать три, она работает в издательстве престижного журнала и зарабатывает неплохие деньги. После школы бывшие одноклассники быстро разъехались в разные города и предпочли поскорее забыть друг о друге. Может быть, после того страшного случая в последний день школы. Но какого случая? Этого ей никак не удавалось вспомнить.
Молния пополам разрезала небо, а через несколько секунд, его разорвал взрыв грома. На асфальт упали первые капли холодного осеннего дождя. Хейди проклинала себя за то, что в этот день позволила себе одеться так легко, надеть эту мини-юбку, чтобы вставить напоказ свои длинные ноги. Теперь они покрылись мурашками и представляли собой малопривлекательное зрелище. А до дома было еще несколько кварталов. Сильный порыв ветра чуть не сдул ее с тротуара, и Хейди на секунду остановилась, чтобы восстановить равновесие. А потом все изменилось…
На мгновение мир перед глазами Хейди словно сдвинулся и поплыл. Будто она смотрела поверх пламени костра. Такое бывало и в жаркую погоду, но на дворе стоял октябрь. Она поежилась и плотнее закуталась в свою легкую розовую куртку. Но что-то стало совсем не так. Что-то неуловимое, легкое как пушинка, протекающее сквозь пальцы, словно платок из тончайшего шелка. Едва заметное. Может, улица стала на несколько дюймов короче, дому чуть выше, а краски темнее. Тучи на небе быстро сместились, будто кто-то вырезал несколько кадров из фильма, и даже бледное солнце отклонилось от заданного курса.
Хейди обуяло чувство беспричинной тревоги, словно она забыла выключить утюг. Такое чувство может испытывать только параноик, который по несколько раз возвращается домой и проверяет – закрыл ли он дверь. И в тысячный раз обыскивает собственный туалет на предмет скрытых камер. Хейди оглянулась, но никого не увидела. Улица была совершенно пустынна.
Еще несколько холодных капель упало на ее лицо. Такое ненавистное. Как же она ненавидела и стыдилась его! Ее правая бровь была страшно изуродована острыми клыками пса, которые разорвали плоть в полудюйме от глаза. Хуже всего ей приходилось в начальных классах, когда каждый поход в школу сопровождался слезами и истерикой. А первый поцеловавший ее мальчик, глядя на нее, иногда вздрагивал от страха. И уж тем более он никому не рассказал, что пару раз видел ее в ночных кошмарах. И дело даже не в шраме – он придавал лицу определенный шарм и интерес. Глаза – вот что пугало. Даже ее лучезарная улыбка не могла смягчить злобного блеска карих угольков. Бровь была изогнута и изогнута так, что лицо Хейди принимало дьявольски саркастическое, насмешливо-злое выражение. Так, как рисовали злодеев в страх комиксах. И даже теперь, когда жизнь ее практически устроилась, и все считали ее привлекательной и сексуальной, подходя к зеркалу, Хейди подавляла в себе желание разбить отражение.
Она ускорила шаг и вскоре побежала, стуча каблуками по асфальту. Но через несколько секунд все равно промокла до нитки и свернула в переулок. Вода ручьями бежала по земле, заливаясь ей в туфли. И снова что-то не то. Вода была не такой, как всегда. Чуть-чуть вязкой и более густой. А капли дождя, деформируясь в воздухе, падали в форме знака бесконечности – перевернутой восьмерки.
Она побежала к ближайшему навесу и когда подняла голову, увидела простую вывеску «Портреты», которой здесь раньше не было. В этом она была уверенна. Впрочем, сейчас это не важно. Хейди протянула ручку на себя и вошла в абсолютно темное помещение. Скрипящая дверь медленно закрылась за ней, оставив в непроницаемой темноте.
— Есть здесь кто-нибудь? – тихо спросила она.
Ее голос утонул в могильной тишине. Сначала она не заметила, но в помещении не было слышно звука дождя. Хейди снова потянулась к ручке двери, собираясь впустить хоть немного света, но ее пальцы наткнулись на голую стену. Что за черт? Она принялась шарить по стене и толкать ее, но натыкалась только на глухой бетон, словно деревянной двери здесь и не было никогда. Хейди услышала за спиной слабое шевеление и шипение спички. Она обернулась и, прежде всего, удивилась необычайной длине помещения. Узкое, словно коридор, оно казалось чуть не длиннее самого здания, в котором находилось. В дальнем углу зашевелился слабый огонек, отбрасывающий дрожащие тени на бетонные стены. Хейди едва различала силуэт сгорбившегося мужчины и его мольберт. Из темного угла подул ледяной ветер, и огонек заколебался, собираясь вот-вот потухнуть. Хейди поймала себя на том, что ей совсем не страшно, словно она находилась в интимной компании своего старого друга за ужином при свечах.
— Извините… за дверью… — Хейди бросила взгляд на стену – дверь была на месте. – Там сильный ливень. Вы не возражаете, если я немного подожду здесь?
Послышалось гудение, и весь мир взорвался… В глаза Хейди ударил яркий белый свет, стоящих на полу ламп. Они выхватили из темноты большой кусок помещения со стоящим посередине стулом, но совершенно скрыли от глаза силуэт странного человека в углу. Очевидно, эта внезапная вспышка могла расцениваться, как приглашение позировать художнику. Когда глаза Хейди немного привыкли к свету, она отняла руку от лица и, прищурившись, попыталась разглядеть самого художника. Вообще, она не испытывала огромного желания иметь собственный портрет. С другой стороны – это выглядело заманчиво. Но что-то мешала ей пройти к стулу, сесть на него и позировать невидимому художнику. Вовсе не страх. Что-то старое, воспоминание. Да, кто-то уже рисовал ее портреты, но она никак не могла вспомнить кто и когда. Наверное, бродячий художник на ярмарке в парке. Неважно. Хейди решила рискнуть.
— Ну хорошо, если вы настаиваете, — Хейди улыбнулась вникуда.
Она подошла к стулу и только тогда увидела картонную табличку, висящую на стене. Небрежным почерком, чем-то красным, на ней было написано «$20». Вполне приемлимая цена для портрета. Она села, и в углу зашуршала бумага.
А потом она словно погрузилась в сон. Все казалось таким нереальным, двухмерным, будто нарисованным. Она различала едва заметное шевеление в темном углу. Наверное, художник уже приступил к работе над своим шедевром. Хейди стало больно. НЕ от света, бьющего прямо в глаза, делая их еще более злобными и колючими. Что-то невидимое давило ей на грудь. Она поежилась – в помещении стоял страшный холод. Она словно видела облачка пара, выплывающие из ее полуоткрытых губ. Интересно, перестал ли идти дождь на улице?
— К вам часто заходят клиенты? Не похоже, чтобы здесь было многолюдно, — попыталась завести разговор Хейди.
Ответа не последовало. Художник продолжал чем-то водить по бумаге. А почему она решила, что это он? Может там сидит женщина.
— Меня зовут Хейди. Может у вас тоже есть имя?
Имени не было.
Хейди слегка приподнялась на стуле, смотря поверх света ламп. Странно, раньше она не была такой любопытной. Она смогла различить только худое лицо и костлявой тело, длинные руки. Мужчина. И вновь что-то знакомое, ускользающее, как-то связанное с ее юностью, с Грим-Готом, где она родилась.
— Мы раньше нигде не встречались? Мне кажется, что я вас давно знаю. А я смотрю, вы сильно любите поболтать…
Свет ламп стал не таким ярким. Хейди заметила, что огонек свечи потух. Художник встал со своего рабочего места, оставив рисунок на столике. Хейди услышала шаги, скрип и хлопок закрывающейся двери. Она встала и подошла к столу.
— Уже готово?
Хейди потопталась на месте, отыскивая в сумочке кошелек, достала двадцатку, положила ее на стол и взяла лист бумаги.
Хейди чуть не выронила лист из дрожащих пальцев. Каждая черточка ее лица, каждый изгиб, родинка, даже поры были прорисованы черным угольком. Тонкий прямой нос, полные губы, высокий лоб, уродливо загнутая бровь, острые глаза. Этот шедевр был нарисован всего за десять минут абсолютно незнакомым человеком, а казалось, что он видел лицо Хейди миллионы раз. Но на рисунке был не только ее портрет. Вокруг овала лица вились причудливые рисунки, напоминающие иероглифы или руны каких-нибудь кельтов или друидов. Все это окаймляла рамка из дикого плюща, гвоздик и черных роз, прорисованных так, что лепестки словно шевелились под ветерком ее дыхания. Рисунок не просто жил. Хейди видела, что ее ноздри раздуваются в такт дыханию, выражение лица неуловимо меняется, волосы, спадающие на лоб, колышутся. Один раз ей даже показалось, что портрет моргнул. Хейди поднесла лист близко к лицу, и ей показалось, что она слышит шелест листвы. Она никак не могла отвести глаз от этого чуда. Прошло, может быть, полчаса, когда она, наконец, вспомнила, что таинственный художник так и не появлялся. Хейди подняла глаза на бетонную стену – туда, куда он ушел. Никакой двери в стене не было…
Всю дорогу до дома Хейди шла, иногда срываясь на бег, и часто посматривая на картину, словно боясь, что она исчезнет. Слава богу, что дождь перестал. Очень давно, она уже держала такой портер в руках, ощущала шероховатую бумагу под пальцами и боялась размазать уголь. А потом пошел дождь, и Хейди смотрела, как ее портрет медленно плачет черными слезами. И тогда она тоже заплакала, но кто-то обнимал ее и успокаивал… и обещал нарисовать еще сотни таких же… Если бы только вспомнить…
Сильный порыв ветра едва не вырвал лист у нее из рук. Хейди прижала его к груди и прошептала:
— Он мой. Теперь никто не сможет отнять его у меня.
Она почувствовала слезинку, скатывающуюся по щеке, и смахнула ее рукой.
Под сильным впечатлением от картины, она совсем забыла о странном художнике, то появляющихся, то исчезающих дверях, о колебаниях воздуха, о чем-то изменившемся у нее на глазах. Ее внимание целиком было приковано к рисунку, который она осторожно прижимала к тонкому шерстяному свитеру.
Придя домой, Хейди поставила портрет на прикроватную тумбочку, прислонив его к ночнику. С утра, перед работой, она обязательно подберет ему рамку и повесит напротив кровати. Хейди не стала есть – она не могла думать о еде, приняла душ и забралась под одеяло. Еще несколько минут разглядывая портрет, она пыталась вспомнить. Она села на кровати, закутавшись в одеяло, и открыла верхний ящик тумбочки, где хранила в неряшливой куче все свои старые фотографии. На самом дне должен лежать снимок ее выпускного класса. Нет, остановись, тебе лучше забыть об этом навсегда, не ковыряйся в прошлом, не сдирай корку запекшейся крови с раны забытых воспоминаний, — шептал внутренний голос, — возможно, то, что ты там увидишь, тебе совсем не понравится. Хейди заколебалась, но все-таки взяла фотографию. Она вгляделась в маленькие лица, окруженные овальными рамками. Выпуск средней школы Грим-Гота 1998 года. Ничего, никаких воспоминаний. Словно она видела эти лица впервые в жизни. Даже имена ни о чем не говорили – всего лишь строки в телефонной книге.
Хейди заметила в самом низу один черный овал. Она не помнила, когда закрасила эту фотографию. Кто бы это мог быть? Она поскребла пальцем по матовой бумаге, но на ногте не осталось следов. Наверное, снимок засветился. Х попыталась вспомнить свой выпускной бал, но ничего не приходило в голову. Она не помнила ни имени, ни даже лица парня, с которым танцевала весь вечер. Не помнила музыки, цветов, воздушных шаров, платья, выбора короля и королевы. А ведь это был не так давно. Хейди положила фото наверх кучи и захлопнула ящик. И только тогда вспомнила, что выпускного бала у них не было. Точно. Как она могла об этом забыть? Впрочем, сейчас это уже не важно. Время незаглубленных надежд и неиспорченных мечтаний кануло в вечность, а завтра пронзительный звон будильника вернет ее в суровое настоящее. Хейди еще раз взглянула на уникальный портрет и, повернувшись на другой бок, погрузилась в сон, наполненный неприятными видениями.
— У вас есть шанс остаться в живых. Но найдется ли среди вас тот, кто пожертвует собой ради остальных? Берт, может быть, это будешь ты?
Берт опустил глаза.
— Шон! Разве ты не хочешь спасти своих одноклассников от смерти? Всех их: Криса, Фрэнни, Фреда, Хейди… Только встань, и я сделаю все быстро и безболезненно. Всего один выстрел в голову. Или несколько в грудь. Как закажете. Трагическая концовка, и заголовки в газетах «Герой спасает весь класс от сумасшедшего». Или вы не верите мне, что я способен на такое?
Он приставил пистолет к голове Нэнси. Губы ее задрожали, и она что-то забормотала себе под нос.
— Я только что убил несколько человек. Верите или нет?
ОТВЕЧАЙТЕ, МАТЬ ВАШУ, КОГДА Я С ВАМИ РАЗГОВАРИВАЮ!
Глазные яблоки Хейди описывали круги под ее веками. Ей что-то снилось. Что-то очень нехорошее. Она вспоминала. Грим-Гот, средняя школа, последний день учебы, пистолет и руки в крови, этот человек. Близкий ей человек. Как же, черт возьми, его звали? Н… Ник! Его звали Ник! Но кто он такой и какое отношение имеет к ней и к ее портрету? Ник был художником. Да, он тоже рисовал ее. Черный уголек, слезы, дым, крики. Сирены полицейских машин, траур, отмена школьного бала, смерть. Кто-то тогда умер. Но не Ник. Учитель. Кто-то застрелил учителя. Он не хотел. Ему просто пришлось. Учитель помешал ему. Мистер Пери, так его звали. И еще преподавательница английского языка. И несколько учеников. Но не ее одноклассников. Игра. Нечто вроде игры, русской рулетки. Он предложил им выбор: умереть одному и спасти остальных. Или умереть всем. Он говорил, что патронов хватит на всех. И ему поверили. Все решили, что он просто сошел с ума, как Чарльз Уитмен, Техасский снайпер. Кто же ты?
Подул ветер. Дверь тихо заскрипела, зашелестела простыня, скользя по гладкому телу Хейди, обнажая ее плечи и грудь. Лист бумаги с шедевральным портретом девушки чуть-чуть съехал со светильника. Нарисованная Хейди пошевелилась. Ее веки медленно сомкнулись, словно у только что разбуженной спящей красавицы, и прядь волос упала на лоб. Хейди подняла руку и поправила прическу. Она открыла глаза. Пустые, холодные, безжизненные. Нарисованные… Ее губы растянулись в тонкую полоску, ее лицо начало меняться, принимая искаженное уродливое выражение, словно отражение в кривом зеркале. Это была уже не Хейди. Страшное существо из сердца ада с исковерканным лицом, злобными глазами, изуродованной бровью, которая стала еще более ужасной, и налитыми кровью белками. «Хейди» облизнула длинным шершавым языком сухие губы и оскалила острые белые зубы. Она протянула руку и вырвала из венка розу. Сжав стебель в кулаке, она запрокинула голову и поднесла бутон к черной бездне рта. Из сердцевины лепестков на язык упало несколько капель бурой крови. Это существо было голодно. Оно жаждало крови, человеческой крови. Хейди огляделась в поисках жертвы и заметила, лежащей на кровати, саму себя, свою точную копию до начала зараженных метаморфоз. Существо еще раз облизнулось, размазывая по губам кровь, и ее глаза сверкнули. Зрачки начали расширяться, заполняя собой все пространство глаз, поглощая белок, словно черный садовый слизень. Глазные впадины полностью заполнились этой густой черной массой без единого солнечного блика. Хейди вытянула вперед руку с длинными острыми когтями. Она подалась вперед, преодолевая невидимую преграду, и высунулась из рисунка.
Черно-белое плоское изображение вылезло по пояс и опрокинулось. Хейди вцепилась когтями в дерево тумбочки и поползла к кровати, потягивая за собой чистый лист бумаги, на котором остались только символы, венки из роз и дикого плюща. После ее прикосновений на крышке тумбочки оставались глубокие бороздки, со стружками лежащими вокруг.
Настоящая Хейди застонала во сне. Она наконец-то увидела бледное лицо Ника. Худое, изможденное, высохшее и истощенное. У него в руке зажат пистолет. На полу лежит мертвый учитель с тремя кровоточащими дырками в груди. Синяя рубашка и галстук окрасились в бурый цвет. Ник что-то говорит, но она никак не может услышать это. Хейди чувствует — Ник где-то рядом, совсем рядом. Не только в этом городе, но и похоже на то, в одной комнате с ней. Сквозь сон она видит, как Ник тянет к ней руку. Нет, не руку, а когтистую лапу. Но это не совсем Ник, это даже не она. Это что-то ужасное и не постижимое…
Существо чуть не упал с тумбочки, но вовремя успело зацепиться за край. И вот оно уже на кровати, увязшее в листе бумаги, словно связанное пуповиной. Рисунок протянул руку с узловатыми пальцами к груди Хейди и оставил четыре длинных пореза. Из ранок выступили капельки крови, будто утренняя роса. Портрет Хейди еще подтянул свое тело к человеку, порвав простыни и матрас ногтями-бритвами. Существо взгромоздилось на Хейди и занесло руку для последнего удара. Но что-то помешало ему. Оно отпрянуло, лицо перекосилось, рот открылся в беззвучном крике. Крике дикой ненависти, голода, страсти и… чего-то забытого. В груди существа что-то заклокотало и забулькало. Кем бы оно ни было, существо узнало Хейди. И оно не могло причинить ей вреда. Глаза существа в последний раз широко раскрылись и в следующее мгновение, оно стало обычным рисунком. Мастерски исполненным, но все же не более чем черным углем на листе желтоватой плотной бумаги. Ветер подхватил его и сбросил на пол.
Хейди ворочалась в постели, сбивая в кучу простыню. По ее щекам текли слезы. Она то и дело всхлипывала и стонала. Она практически впадала в истерику. Когда-то давно с ней случилось такое, что она предпочла забыть. Всю свою юность и школьные годы, лишь бы стереть те страшные воспоминания. Но оно вернулось. И Хейди придется заново пройти то ужасное испытание. Ник Уоррен. Вот как его звали. Он рисовал. Писал очень красивые и странные картины. О ч е н ь странные картины.
Ник всегда был странноватым человеком. Постоянно замыкался в себе, находя единственное утешение в своих рисунках. Долгое время Хейди даже не замечала его. Но постепенно он стал привлекать ее внимание своей загадочностью и талантом. Ник постоянно куда-то исчезал. Хейди ловила себя на мысли, что ни разу не замечала, как он возвращается домой или идет в школу. Она никогда не сталкивалась с ним на улице или в магазине, хотя Грим был не таким уж и большим. Ник появился из ниоткуда. И вскоре исчез в никуда…
Когда она приходила в класс, Ник уже сидел за своей последней партой и что-то рисовал на клочках бумаги. О нем буквально ничего не было известно. Учителя редко спрашивали его на уроках, а он редко с кем-нибудь разговаривал. И даже никто никогда не просил его нарисовать школьную стенгазету, оформить плакат или что-то вроде того. Сверстники иногда косо поглядывали на него, но, в основном, не замечали. Некоторые побаивались его, некоторые недолюбливали и считали психом. Иногда придумывали про него оскорбительные истории, что его мать алкашка и родила его от местного бомжа. А сам он конченый псих, поэтому к нему лучше не подходить. Пусть малюет себе в углу. Но Хейди вскоре начала относиться к нему по другому. Она хотела узнать его. Узнать по-настоящему. Понять, ощутить, что было у Ника внутри, что он чувствовал.
Он был действительно сложной личностью и порой сам не понимал, что с ним творится. Он не был озлоблен на весь мир и не считал себя изгоем. Он просто рисовал. И страдал. От болезни, которая не имеет названия. Эта болезнь была смесью беспричинной депрессии и постоянной меланхолии. Он просто бесконечно устал. От всех. От себя. От жизни. И, наконец, он сорвался.
— Мне жаль вас. Вас – недалеких червей, тупых зародышевых простейших. Вы трясетесь только за собственную задницу. Знаю друг друга уже много лет, сейчас вы готовы отдать смерти лучших друзей. Вас волнует только собственное жалкое существование. Теперь вы поймете, чего вы стоите. Кого из вас мне убить первым?
Хейди с криком проснулась. Она рыдала. Она вспомнила. Ник предложил им эту игру. Они все забыли. Стерли это из памяти. Они были испуганы. Они были всего лишь подростками. На их глазах убили несколько человек, и они ощущали смрадное дыхание смерти перед своими лицами. Они просто не знали, что им делать. Никто не хотел расставаться с жизнью. Каждый из них надеялся, что все обойдется, что Ник просто неудачно пошутил, что у него не хватит духа совершить еще одно убийство. Или несколько.
Им было стыдно признаться в этом самим себе, но они надеялись, что Ник убьет кого-нибудь другого, что кто-то все-таки встанет. Они пережили этот страшный шок. Но все было не так страшно, как могло быть. И в последние секунды Хейди почти поняла Ника. И чуть было не сошел с ума от свалившейся на нее тяжести. И теперь потерянная душа Ника блуждала в бесконечной боли. Она металась в океане страданий. О, Боже, Ник… Зачем ты совершил это? И я наконец-то поняла, что все это время любила тебя…
Ник убрал пистолет от головы Нэнси. Все затаили дыхание. На кого он направит пистолет сейчас? Кто умрет?
— Я так много хотел сказать вам, что даже не знаю с чего начать. Я просто не успеваю. Я не могу сказать то, что чувствую и надеюсь, что вы когда-нибудь поймете меня и для чего все это. Мне тяжело… Все это так… неправильно!
Ник опустил глаза. Рука с пистолетом повила, словно вывернутая из сустава. Он никого не убил. Он и не собирался. Ник давно задумал и долго вынашивал этот план у себя в голове. Он придумал целую речь, но сейчас все вылетело из головы. Он все забыл и теперь стоял беспомощный под десятками ненавидящих глаз, словно маленький описавшийся мальчик в толпе взрослых незнакомых людей. Испуганный и ничего не понимающий.
Ник открыл рот, намереваясь что-то произнести, но тут же его закрыл. Все должно было получиться не так. Он все испортил. Теперь он выглядит всего лишь психованным маньяком, вконец съехавшим с катушек. Хотя может так оно и есть…
Они так никогда и не поймут. И чем больше он думал над этим, тем сам меньше осознавал, что должен понять. Что?
— Я не могу вам этого объяснить. Да я и сам не могу понять. Вы, конечно же, считаете меня психом. Возможно, это так. Но я… — Ник покачал головой. – Я не знаю, чего я хотел. Я не знаю, кто я такой.
Шесть десятков глаз смотрели на него, старясь предугадать его следующий шаг. Кто-то нервно ерзал на стуле, кто-то, осмелев, пытался ближе подобраться к Нику, чтобы помешать ему выстрелить. Только Хейди мертвым взглядом смотрела сквозь Ника.
— Мне жаль…
Да, все потеряно. Он смог их испугать и унизить перед друзьями и перед самими собой, но не более. Он же хотел открыть их глаза. Но зачем? Зачем вообще все? И когда он думал об этом, то почти сходил с ума.
И тогда Хейди очнулась от ступора. Она заплакала и что-то закричала. Но ей так только показалось. На самом деле она не сдвинулась с места и не издала ни звука. Только слезы продолжали струиться по ее щекам.
Хейди единственная поняла, что он не собирался никого убивать. Почти никого. Кроме одного человека.
— Нет, пожалуйста, не делай этого!
— Прости, Хейди, я должен. Ты была очень дорога мне.
— Но почему? Почему ты не можешь прекратить все это? Я прошу тебя, ради меня, выброси пистолет! Ник! Ник!..
Слезы продолжали течь из ее глаз, когда Ник приставил пистолет к груди и спустил курок. И все это время Хейди смотрела в его глаза, но так и не смогла определить их цвет.
А потом она закричала и настала тишина. Для них обоих. Они оба погрузились в темноту.
Он, наконец, нашел свое место в жизни на кладбище.
Мечислав Шарган.
Словно во сне, Хейди встала с кровати, не заметив порезов на груди и листа бумаги с ее изображением, где теперь Хейди развернулась боком, и прядь волос закрывала ее глаз. На поверхности бумаги засыхали крохотные пятнышки крови.
Почти не одеваясь, Хейди бросилась из дома. Она не собиралась идти на работу, сейчас важнее было сделать другое. В ее ушах стоял звон. Звон от выстрела, страшно громкого в маленьком помещении класса. Как она могла забыть такое? Перед ее глазами вспыхивали все новые подробности того страшного дня. Как все они, весело, беззаботно смеясь, шли в школу, предвкушая выпускной бал. И им было немного грустно расставаться со школой, но впереди были самые лучшие годы колледжа. В этот день она не подходила к Нику. Последнюю неделю они вообще редко разговаривали. Ник, Ник… неужели это ты? Но ведь этого не может быть, это не возможно. Он не мог снова нарисовать ее, вернуться к жизни. Кто же ты? Сколько раз она задавала этот вопрос самой себе? Но так и не смогла найти ответа.
Хейди вбежала во двор дома. С распахнутой курткой, растрепанными волосами, неумытым лицом, дикими глазами и разводами засохших слез на щеках. И все равно была прекрасна. И Ник любил ее изуродованную бровь, придававшее свирепое выражение глазам. И никто, кроме него, не мог так изобразить ее на листе бумаги. Только он так хорошо знал все черты ее лица. В любом виде она была для него прекрасна. Но и любил он ее тоже по-своему. Странной, мучительной любовью, наполненной страданиями и испепеляющей сердце.
Хейди искал глазами табличку «Портреты» и внезапно испугалась. Конечно, ее не может быть там. Все это просто ей приснилось. Мертвые не возвращаются с того света и не пишут картин. Если конечно, они когда-нибудь попадали на тот свет…
Табличка был на месте. Хейди рванула на себя дверь и снова оказалась в кромешном мраке. Только в дальнем конце слабо мерцал огонек свечи, создавая на стенах театр теней. Х стояла в противоположном конце и не смела вздохнуть, несмотря на то, что сильно запыхалась. Теперь она яснее могла различить фигуру человека, сидящего за столом. Голова его была опущена и длинные соломенные волосы падали на лицо.
— Ник? – прошептала Хейди. – Ник, это ты?
Фигура пошевелилась. Его уже давно никто не называл по имени. А там, где он был, время тянется так медленно…
— Ник, если это ты, дай мне знак. Пожалуйста. Это Хейди, неужели ты забыл меня?
Фигура содрогнулась. Это имя причинило ему гораздо большую боль, чем свое собственное.
Огонек заискрился и на секунду вспыхнул ярким пламенем, озаряя бледное лицо человека.
— Это правда ты, Ник, — слезы снова заструились по ее щекам. – Но как такое возможно? Ты же.. ты же…
Она сделала шаг вперед и посмотрела на человека. Тот оставался недвижим.
— Я подойду к тебе, Ник.
Ник отстранился и еще ниже опустил голову, закрывая лицо волосами. Он чего-то боялся. Боялся показать свое лицо. Боялся себя.
Хейди подошла к нему, и воспоминания новой волной хлынули на нее. Она протянула дрожащую руку, но Ник отклонил голову.
— Ник, это я, Хейди. Посмотри на меня. Дай мне увидеть тебя. Я… люблю… любила тебя… пока ты был жив. Разреши мне взглянуть на тебя, поговори со мной.
Хейди снова протянула руку, и на этот раз Ник не убрал голову. Хейди сняла прядь волос, чувствуя пальцами шершавую кожу его лба.
— Подними лицо, Ник, — мягко сказала она и коснулась его подбородка.
И он поднял. Его лицо было старым, словно он жил несколько столетий, но в чертах все равно угадывалось его прежнее лицо. Это был не старик. Это был молодой мужчина, преждевременно состарившийся под давлением непереносимых мук. Хейди отняла руку от его лица и растерла на пальцах что-то липкое. В тусклом свечении огонька кровь показалась черной. И теперь Хейди, наконец, смогла взглянуть в его глаза. Зрачков не было. Только один сплошной белок, словно ужасная катаракта, затянувшая глаз. Его ресницы и щеки были испачканы кровью. Он плакал. Плакал кровью. И она знала, что его снова скоро не станет. И у них совсем мало времени. Он ускользал, просачиваясь сквозь пальцы, словно песок. Он снова уйдет. Но даже когда смерть заберет Хейди, Ник будет продолжать эту бесконечную пытку. Пытку себя. Он художник мира боли. Он… он… он просто Ник. И из его глаз струится кровь. А Хейди скоро снова забудет его, как забывали все и всегда. Когда он жил и когда он умер. Она так и не смогла понять его до конца. Кем он был и кем стал теперь…
Но у них все же есть еще немного времени, чтобы нарисовать последний и самый лучший портрет.
