************
— … И Ваши методы преподавания… Куда это годится! Вы, Марина Владимировна, уже совсем распустили свой класс. Никакой дисциплины! Вы ведете себя с учениками чуть ли не на равных, забывая о гране «учитель-ученик». Конечно, все можно списать на Вашу молодость и неопытность, но все же… Я ничего не имею против демократических способов преподавания, но не слишком демократических! – директриса делает усиленный упор на слове «слишком». Ее громогласный голос уже битых полчаса сотрясает атмосферу кабинета. И от мысли, что причиной этого грома в какой-то мере являюсь я, становится жутко. Ни одна душа в этой школе не любит нашу директрису, более того, ее не просто не любят, а боятся и тихо ненавидят. Да и как можно испытывать симпатию к этой слишком уж объемной немолодой женщине с лицом фашистского гестаповца, голосом начальника полиции и замашками Наполеона? Она, сколотив свой мини-мирок в образе средней школы, упивается властью и внушаемым всем страхом. Чего уж скрывать: директрису боятся. Излюбленным занятием у нее является вызывание «на ковер» (не важно кого – ученика, учителя) по любому, даже самому пустячному поводу и тщательное «пропесочивание» провинившейся личности. «Громыхать» директриса любит, ее хлебом не корми, дай только поорать. А в данный момент ее гнев обрушен на мою бедную голову. И даже не смотря на то, что я уже неоднократно вызывалась «на ковер» (пора бы уже привыкнуть!), все равно сижу на стуле съежившаяся, втянув голову в плечи и потупив глазки. Мечтаю только об одном — чтобы директриса поскорей «нагромыхалась» и наконец-то отпустила меня. Но куда там! Ее луженая глотка не знает устали.
— Да-да, ваш 9-«В» уже совсем распустился! Или не Вы в нем классная руководительница? Марина Владимировна, Вам нужно срочно пересматривать свои методы преподавания…
Вот так всегда. Как говорится, начали за здравие, закончили за упокой. Собственно говоря, в этот раз меня вызвали в кабинет директрисы из-за разбитого окна в кабинете географии. Кто разбил – неизвестно, но почему-то выбор пал на мой 9-«В». Конечно, класс у меня не образцовый в плане поведения и учатся в нем далеко не ангелы с крылышками, а подростки переходного возраста или, переводя на церковный язык, самые настоящие бесы, но все же… При каждом удобном случае не преминут «пройтись» по пресловутому 9-«В» с молоденькой классной руководительницей во главе, в любом школьном ЧП вначале обвинят 9-«В», а затем уже разбираются, кто на самом деле виноват. Вот и «летаю» я к директрисе «в гости» чуть ли не каждую неделю. Да к тому же ко мне как к еще самой молодой и неопытной повышенное внимание со стороны руководства школы. Сказка, одним словом! И при каждом удобном случае директриса старается ткнуть меня носом в мою неопытность. Вот и сейчас, вызвав меня из-за разбитого окна, она с удовольствием прошлась и по моим, как она выражается, методам преподавания.
— … Вы допускаете вольности в общении с учениками!
При слове «вольности» мои щеки предательски вспыхивают, мгновенно покрываясь густым румянцем. И вовсе не из-за стыда или чего-то еще в этом духе, просто у моего лица есть одно нехорошее свойство быстро, к месту и не к месту заливаться краской. Вот и сижу сейчас, прибитая к стулу громогласьем директрисы, с лицом, напоминающем клюкву, и мучительно соображаю, что же дражайшая Анна Васильевна имела в виду под словом «вольности». И ничего такого вспомнить не могу. Хоть я еще действительно очень молодая по сравнению с остальными представительницами педколлектива (прошло немногим меньше полугода, как я закончила педагогический университет), а на внешность так вообще больше восемнадцати не дашь, и ученички мои все, как один, чуть ли не на голову выше меня, «вольностей» я не допускаю. С учениками не кокетничаю, отлично понимая разницу и в возрасте (восемь лет), и в статусе. Может, директриса имеет в виду мое с ними общение? Что правда, то правда, ребята из моего кабинета не вылазят, частенько на переменках прибегают поболтать. И я не возражаю против этого, охотно разговариваю с ними на любые темы. Может это и есть «вольности»?
Директриса еще «бузит» добрых четверть часа и затем, взяв с меня обещание к послезавтрашнему утру выяснить, кто из моих разбил злополучное окно, отпускает. Морально обессиленная, я поспешно ретируюсь за дверь, лихорадочно прикидывая в уме, каким таким образом буду выяснять у своих девятиклашек, кто разбил окно. К послезавтрашнему утру… Легко сказать! Но в ушах до сих пор звучит последняя фраза директрисы: «К послезавтрашнему утру я должна знать, кто разбил окно в кабинете географии, а не то…». Вот-вот, «а не то…». Что она надумала? Очень загадочная женщина!
— Влетело? – от стены отлепляется рослая фигура, будто специально меня поджидающая. Димка Бодров — мой ученик из 9-«В».
— Ага, — я согласно киваю головой. Чувствую себя перед ним провинившейся школьницей. Мы словно меняемся с ним местами: рослый, на две головы выше меня физически развитый девятиклассник, и я – все еще съежившаяся от ураганного голоса директрисы, со своей негабаритной комплекцией и «клюквенным» лицом.
— Жалко, — Димка смотрит на меня сочувственно, прекрасно понимая, что я в данный момент испытываю. И я, растаяв от его сочувствия, забывшись, произношу:
— Грымза! – это всем известная кличка нашей директрисы, на мой взгляд очень правильная. Есть у нее еще и другие не менее удачные псевдонимы: «Мегера», «Бронепоезд», «Туша» – все не перечислишь. И Димка, обрадованный моим секундным откровением, весело добавляет в послужной список еще одно прозвище:
— Гром-баба!
А я, опомнившись, шикаю на него:
— Тш-ш, Бодров, и не стыдно тебе?
— А Вам – не стыдно? – в ответ лукавая улыбочка. Вот поросенок, не остался в долгу!
— Мне, Дима, можно – после той атомной атаки, что я сейчас вынесла.
— Это она из-за окна так на Вас визжала?
На этот раз я закрываю глаза на Бодровскую «тактичную» речь, вздыхаю:
— Да. Велела к послезавтрашнему утру предоставить ей виновного, а не то…
— И?
— Что «и»?
— Что будете делать? – Димка хлопает ресницами. Его небесные глаза в ожидании застыли на мне.
— Честно? Не знаю. Но мне почему-то кажется, что окно разбил не 9-«В». Или не так? – я пытливо всматриваюсь в глаза Бодрову.
— Ну-у… — он переминается с ноги на ногу, и я цепляюсь за его неуверенность:
— Что «ну», Дима? Вы или не вы? Не бойся, это не для директрисы, а для меня. Мне просто хочется знать.
— Но я не знаю. Честно!
— Ладно, не знаешь, так не знаешь. Не важно. Как бы там ни было, все равно придется выдержать еще одну атаку… мегеры!
Мы одновременно улыбаемся, после чего Бодров уже серьезно спрашивает:
— И как вы это все терпите? Визги «туши», наши закидоны? Зря Вы в школу пришли работать, Вас же здесь сожрут с потрохами!
— Не волнуйся, Бодров, это я с виду такая маленькая и хрупкая… Да если я и уйду, с кем вы останетесь?
— Точно! – Бодров соглашается со мной, а я спешу закрыть щекотливую тему:
— Ладно, Дима, топай домой, ведь у вас уроки уже закончились?
— А окно?
— А это уже не твоя забота, — я усмехаюсь, думая о том, что послезавтра снова придется отдуваться перед драгоценной Анной Васильевной. Можно подумать, что несчастное окно разбила я! Ладно, пусть визжит, как выразился Бодров, я уже привыкшая.
— Иди, Дима, — увидев, что парень все еще неуверенно переминается с ноги на ногу, повторяю ему. И он, поколебавшись, уходит.
**************
Как я попала в педуниверситет – до сих пор понять не могу. Я никогда, даже в самых бредовых фантазиях, не мечтала стать учительницей. Кем я только не мечтала быть! И знаменитой балериной, и космонавтом (чем привела в ужас маму и в восторг дедушку), и дрессировщицей тигров, но только не рядовой школьной учительницей. А жизнь диктует свои правила.
Я не могу с пафосом сказать, что в одно прекрасное мгновение вдруг почувствовала в себе призвание учителя. Я совру, если скажу так. Учительского призвания я не чувствовала в себе вплоть до последнего дня учебы в университете. Может, не чувствую и до сих пор. Если сказать, что мне нравится работать в школе, значит опять соврать. Школа – это мини-сумасшедший дом, где каждый сходит с ума по-своему. Разве прибавит энтузиазма самодурство властной директрисы и ее частые громогласные нотации? И как я еще продержалась в этой школе целых три месяца? С такой частотой попадания под директорский «трибунал», как у меня, можно было бы продержаться максимум дня три и уйти – по собственному желанию или по «просьбе» руководства. А меня почему-то держат, видимо, все же из-за хронического недостатка кадров. Биологичка я чуть ли не одна на всю школу, а в классные руководители к 9-«В», пользующемуся в школе славой самого разбитного и недисциплинированного класса никто не пойдет. Поэтому меня, молодую девчонку, только-только выпустившуюся из вуза, встретили медовыми речами и распростертыми объятиями (это я уже позже поняла, что «объятия» директрисы – не что иное, как щупальца спрута) и поспешили моей персоной «заткнуть» все «дыры»: и нагрузочку по максимуму, и классное руководство на 9-«В». Вляпалась, девочка! Но сейчас я уже стала привыкать. И из школы по собственному желанию не тороплюсь уходить, разве что «попросят»… Что меня удерживает в школе, так это общение с подростками, Теперь-то я и представить себе не могу, что можно жить как-то иначе, без школы, без подростков… Но речь сейчас не об этом. Кажется, я в начале недоумевала по поводу, что же привело меня в педвуз? Смешно сказать, но случайность. Вообще-то в моей жизни много всяких случайностей. Можно сказать, она на них и построена. Впрочем, если подумать, то зачатие самой жизни – это тоже случайность: яйцеклетка, случайно оплодотворенная сперматозоидом.
В педвуз я тоже попала случайно. Возможно, если бы не это, я бы выбрала другой путь. Так получилось, что к одиннадцатому классу я так и не определилась, кем хочу стать. Мои же одноклассники, сами или с помощью родителей поставившие перед собой определенные цели, штудировали пособия для абитуриентов, посещали репетиторов и подготовительные курсы. И только одна я оставалась в неопределенности, пока к делу не подключилась мама. Купив справочник-путеводитель, она взяла меня за руку и повезла на экскурсию по вузам. День был весенний, теплый, и я по такому случаю надела новые туфли. Педуниверситет был вторым из всего списка вузов, которые мы собирались посетить. И надо было такому случиться, что мои новые туфли немилосердно натерли мне ногу. Я мужественно вытерпела эту пытку по дороге в первый по списку вуз, но, дохромав до второго, заявила матери, что больше никуда не смогу идти и что этот университет меня вполне устраивает (признаться, в тот момент я даже не прочитала вывеску над дверями – мне было все равно, какой это вуз и на кого в нем обучают). Вот так вот. Случай выбрал за меня жизненный путь. И на биофак попала, тоже особо не задумываясь, люблю ли я биологию или нет. Я долго колебалась, выбирая факультет, и тетечка, которая принимала у меня документы, теряя терпение, спросила:
— Ну а что же ты, деточка, больше всего любишь?
И я, не задумываясь, брякнула:
— Зверюшек. Собак!
— Понятно, — тетечка заметно повеселела. – Значит, запишем тебя на биофак.
Вот и все. Так я стала студенткой педуниверситет, а затем – учителем биологии в школе. Все решил случай. Это уже сейчас, повзрослев, я стараюсь не полагаться полностью на случай, а хоть немного пошевелить мозгами, прежде чем принимать то или иное решение, но все равно частенько попадаю в зависимость от случая.
В моей жизни было достаточно и случайных людей – проходящих, не оставляющих значительный след. Они приходили и уходили, и я особо не переживала по поводу их ухода. У меня даже уже сложилось что-то наподобие стереотипа: люди, с которыми я сейчас знакомлюсь, завязываю какие-либо отношения – случайны, а настоящие, крепкие отношения возможны только с теми, с кем знаком чуть ли не с пеленок. И отношения, прежде чем устояться, должны пройти испытание годами.
Помимо родителей, у меня есть только два человека, с кем у меня такие устоявшиеся отношения и к кому я привязана всеми фибрам души. Я верю этим людям и знаю, что они меня никогда не предадут. Да, у них есть и свои достоинства, и свои недостатки – как же без этого, но я верю этим людям, как и они – мне.
Говорят, женская дружба коварна. Мне повезло. Нет правил без исключений. Нашей дружбе с Риткой Теминой уже лет пятнадцать. Дружим с первого класса, и за все это время у нас еще не было ни одной крупной ссоры. Наверное, такая дружба возможна только между людьми, которые мыслят похоже. Наши с Риткой мысли как будто взяты из одной головы. Конечно, вкусы у нас далеко не одинаковые: нам нравится разная музыка, нравились разные «по типажу» мальчики, и после школы мы выбрали разные пути: Ритку занесло в коммерческий вуз на бухучет, тогда как у меня с математикой всегда были серьезные проблемы. И все же нас многое объединяет. Мысли, например. И если мне было вдруг плохо на душе, я могла прийти к ней поплакаться хоть в три часа ночи, так же как и она ко мне. В моей жизни было и есть много подруг-приятельниц (я довольно общительная девушка), но Темина – одна.
У меня есть еще один человек, к которому я очень привязана. С ним я вообще знакома, что называется, «с пеленок». Андрей Самсонов – отдельная веха моей жизни. Друг детства, отношения с которым крепчают с каждым годом. Наши мамы – давние подруги, собственно поэтому мы и начали с ним дружить. Андрей старше меня на три года. Четыре года назад он заканчивал военное училище. Мы все – я, его семья, моя – боялись, что Андрея распределят служить в какое-нибудь Северо-Кукуево, где и будет Андрюшка «куковать» в своих погонах на какой-нибудь чукотской льдине в обществе тюленей. Меньше всех по поводу распределения переживал сам Андрей. Искатель приключений, он был готов отправиться в любую точку земного шара, в которую бы его послали. Но бог миловал. Андрея направили служить по месту жительства, и теперь мы с ним очень часто видимся. И, как я уже упоминала, наша дружба крепчает день ото дня.
Это и есть те самые два близких мне человека, о которых я упоминала. А все остальные люди – скорей всего случайные. Хотя есть еще один человек, которого я не могу отнести к категории «случайных». Этот человек оказался способным вызвать в моей душе такие сильные чувства, которые я ни к кому еще не испытывала и, наверное, уже не испытаю.
**************
— Значит, Маришка, опять под «трибунал» попала? – Ритка сочувственно улыбалась, разливая по чашкам чай. – Снова твои девятиклашки набедокурили? И что на этот раз?
— Окно разбили, — я кратко ответила и пододвинула к себе чашку. – Хотя я думаю, что это не они.
— Почему? Разве они не могут разбить окно?
— Могут, — я согласно кивнула головой. – Они все что угодно могут сделать: поджечь директрису в ее кабинете, утопить в унитазе журнал (кстати, такое уже произошло в конце прошлой четверти), школу «разбомбить», наконец. Но я почему-то уверена, что в этот раз окно – не их рук дело. Интуиция.
— «Интуиция»! – Темина не упустила случая поддеть меня. – В прошлый раз, когда по милости одного из твоих «пионеров» эвакуировали всю школу, ты тоже утверждала подобное! А в последствии оказалось, что в милицию насчет заложенной бомбы звякнул твой Шилин.
— Жилин, — я поправляю подругу. – Не «Шилин», а Жилин: от слова «жила», а не «шило». Пора бы уже запомнить.
— Точно! Пора бы, — у Ритки хорошее настроение, поэтому она с удовольствием иронизирует надо мной. — Хотя какая разница: куда ни кинь, везде клин. Если «Шилин» – то у него шило в одном месте, а если «Жилин» – то все жилы из тебя вытянул. Почти одно и то же.
— Он просто не подготовился к контрольной работе по алгебре, — я вступаюсь за своего «пионера».
— «Просто»! А переполоху-то было!
— Зато наша школа прославилась, — я не желаю сдаваться, — Даже сюжет в «Дорожном патруле» показали!
— Хороша слава, Маринка! Тебе, по-моему, все равно, каким образом прославиться: в «Дорожном патруле» увидеть свою физиономию или на плакате «Их разыскивает милиция». А что, Мариш, тебе с твоей «бандой» не долго осталось ждать такой славы. Глядишь, и не только в «Дорожном патруле» вас покажут, а и в программе «Криминальная Россия»! – Ритка под конец своего «выступления» уже хохочет, и я вместе с ней.
— Да ну тебя, Темина, в пень! Смеешься, а мне завтра отдуваться перед грымзой, опять своих выгораживать.
— И не надоело? – Рита уже серьезнеет. На этот раз в ее голосе нет ни капли иронии.
— Что именно? – я поднимаю на подругу невинные глаза. Рука с печеньем застывает на полпути ко рту. – Если ты про грымзу, то да, надоело до чертиков. Видеть больше не могу эту бабуленцию! А если ты про ребят… Нет, они мне не надоели. У меня сейчас, Ритка, вся жизнь в школе проходит! Там не соскучишься. Каждый день – новое развлечение: то журнал из унитаза выуживаю, то доску от какой-то гадости отмываю, которой мои ненаглядные ее натерли, чтобы мел не писал. А недавно мои в кабинете химии знаешь что сделали? Менделеева «побрили». Ну, в смысле, на периодической системе, которая висит в классе, напечатан портрет Менделеева, важненького такого дядечки, с волосами длинными, с бородой густой. Так кто-то из моих не поленился, влез на стул и аккуратненько так лезвием Менделееву, то есть его портрету, волосы и часть бороды соскоблил. Понимаешь, обычно портретам подрисовывают усы и бороду, а тут уже дорисовывать было нечего, так они его наоборот, «побрили». Теперь периодическую таблицу украшает портрет значительно «полысевшего» Менделеева. И ничего уже не сделаешь – не пририсовывать же обратно ему волосы и часть бороды! Короче, Ритуль, в школе не соскучишься!
— Ты еще забыла про недавний случай, когда твоя «банда» шутки ради в сумку к литераторши подкинула белую мышку, временно позаимствованную из твоего живого уголка. Наверное весело было, когда пожилая женщина, зачем-то заглянувшая на уроке в свою сумку, грохнулась в обморок. Не ты ли потом ее валидолом отпаивала?
— Ну-у… — я мычу что-то нечленораздельное.
— Твоя школа – это шкатулка с сюрпризами. «Весело», понимаю, но не свихнешься ли ты от такого «веселья»? Тебе, Маринка, просто делать больше нечего. Вот вышла бы замуж, тогда твоя голова совсем другим была бы занята.
— За кого, Ритуль? – я недовольно морщу нос, высказывая этим свое видимое презрение к ситуации с замужеством, хотя этот вопрос был и остается открытым. – Хоть одного «кандидата» покажи!
Ритка тут же отвечает на мой вызов:
— А что, разве нет? – ее щеки даже порозовели от возбуждения. – Вернее, не было? Ты, если бы захотела, уже смогла бы выйти замуж. Ведь предлагали же?
— Ромочка разве что… Так это еще когда было – года три назад, если не ошибаюсь. Да и был он мне до фени, сама знаешь. Повстречалась с ним месяц – и хватит. Меня, Темина, «свободный полет» куда больше устраивает! – я скорее бравирую перед подругой, и она это прекрасно понимает, улыбаясь сладенькой улыбочкой:
— Смотри, «долетаешься». Когда-нибудь подрежут тебе крылышки, вот увидишь!
Я только демонстративно фыркаю.
В прихожей хлопает дверь, И Рита вскакивает из-за стола:
— О, Дронов с работы пришел. Сейчас кормить буду. Останешься на ужин?
Сергей Дронов – это Риткин муж. Темина не далее как три месяца назад вышла замуж, и, соответственно, стала Дроновой. Но «Маргарита Дронова» для меня звучит очень непривычно, Ритка как была для меня пятнадцать лет назад Теминой, так ею и осталась, чему она совершенно не противится. «Я еще сама не привыкла к «Дроновой», — как однажды со смехом объяснила она.
Я едва успела открыть рот, чтобы вежливо отказаться от приглашения (я девушка деликатная, не люблю быть третьей лишней), как в кухне нарисовался Риткин благоверный:
— Привет, Ритуль, — нежный поцелуй. – О, здравствуй, Маришка! Вот с нами и поужинаешь!
Это относится уже ко мне. Возражать бесполезно, ибо ни Ритка, ни Сережка меня просто так не отпустят. С Дроновым, благодаря Маргарите, у меня сложились просто замечательные дружеские отношения, что несказанно радует. Потому что к Ритке за пятнадцать лет дружбы я больше чем привыкла и не перенесла бы естественного разрыва наших отношений по причине ее замужества, как уже бывало с другими подругами. Не то чтобы «разрыв», сказано слишком сильно, общаться-то с подругами мы продолжаем, но это уже совсем не те отношения. У них теперь другие интересы и заботы, еще далекие от меня. Я с теми подругами словно нахожусь на разных уровнях жизни: они перешли на новую ступень – замужество, тогда как я осталась на прежней ступеньке девчонки-подростка – с девичьими розовыми мечтами, далекими от реальности, воздушными замками и идеалистическими образами «принца». Девчонка-подросток… Может быть поэтому мне так близка школа, подростки со своими полудетскими-полувзрослыми проблемами – я их прекрасно понимаю. А все мои подруги, выскочив замуж, уже давно живут более приземленной жизнью – стиркой, готовкой, реальносуществующими мужьями с их «плюсами» и «минусами». Поэтому когда Ритка тоже засобиралась замуж, у меня, признаться, екнуло сердечко: неужто и с ней теперь я… Нет, я, конечно, была рада за подругу и ее скоропалительный роман (до свадьбы она была знакома с Сергеем всего три месяца), но все же испугалась того, что и Ритка тоже теперь погрязнет в домашних хлопотах, отключившись от всего другого, раннее окружающего ее. Но нет, к моему облегчению, Темина-Дронова осталась прежней, ее мысли не стали теперь заняты только кастрюльками и стиральными порошками. Ритка практически не изменилась, только разве что теперь на пару со мной не грезит о прекрасном принце (зачем, если она своего уже получила – в виде довольно симпатичного сероглазого брюнета Дронова – славного малого, безумно в нее влюбленного), но зато теперь прежние фантазии направила в другое русло – найти подходящую пару для меня. Сережка Дронов, надо сказать, с великим энтузиазмом подключился к ее идее, благодаря чему я уже успела познакомиться в хронологической последовательности аж с тремя Дроновскими хоолостыми друзьями. Одному из них, как мне передали, я умудрилась разбить сердце, не дав ему ни малейшей надежды на следующую встречу, а еще с одним у меня даже завязался роман, естественно и безболезненно угасший через два дня. Что поделать, видимо, как я уже выразилась, немного покривив душой, меня больше устраивает «свободный полет».
Я еще немного посопротивлялась, вежливо отказываясь от приглашения поужинать, а потом сдалась под решительным натиском Риты и ее мужа. Надо признать, подружка готовит потрясающе, не в пример мне. Видимо, положение замужней женщины обязывает. А я же, все еще живущая под опекой родителей, готовить ленюсь, предоставляя маме возможность орудовать у плиты. Конечно, в экстремальных условиях, если меня оставить одну на хозяйстве, я с голоду не умру, накормлю и себя, и других. И не какими-нибудь полуфабрикатами, а вполне сносным обедом собственного приготовления: стыдно было бы девице двадцати двух лет от роду не суметь приготовить простой картофельный супчик. Но все же готовить постоянно, если честно, я ленюсь.
Я пробыла у Ритки в гостях еще с часик, а потом вернулась домой, где допоздна (как обычно) готовилась к урокам на завтра. Опыта у меня еще очень мало, так что приходится готовиться к каждому уроку с тщательностью первоклассницы-отличницы.
Я уснула, едва успев коснуться щекой подушки. И мне приснился Дмитриев – впервые за очень долгое время. Как ни странно, в этот раз я отчетливо и достоверно видела во сне черты его лица, хотя раньше, когда он мне снился, я видела его лицо не четко, расплывчато… Игорь улыбался и протягивал мне в раскрытых ладонях спелые ягоды малины, а я почему-то не могла сдвинуться с места. Я хотела подойти к нему, но ноги словно приросли к земле. А утром я чуть не расколотила с досады будильник, который так не во время прервал этот сон. Это же надо… В кои-то веки приснился Игорь… Я собиралась на работу машинально, находясь под впечатлением увиденного сна. Встретиться бы с Игорем… Куда его занесла жизнь? Жаль, не узнать уже… Наши с ним дорожки разошлись почти четыре года назад. И где теперь Дмитриев – одному богу известно.
**************
Мне просто до визгу не хотелось идти сегодня на работу. Не хотелось и все. Иногда бывают дни, когда летишь в свою осточертелую школу как на праздник, а иногда, как, например, сегодня, идешь, словно на казнь. Впрочем, сегодняшняя ситуация была похожей не предстоящую казнь. Мрачно думая о том, что мне предстоит встреча с директрисой в ее кабинете, я поднималась по ступеням на школьное крыльцо словно на эшафот. Все же нервы у меня не стальные – слушать очередные вопли престарелой, но вовсю молодящейся мегеры. Естественно, я не стала устраивать в своем классе допрос с пристрастием, дабы выяснить, кому из моих девятиклашек помешало окно в кабинете географии, и поэтому указать виновного директрисе я не могла. Да даже если бы я и знала, кто из них повинен в гибели стекла, не стала бы «закладывать» его дражайшей Анне Васильевна: не такие у меня с моими учениками отношения. Я лучше понимаю своих ребят, чем Анну Васильевна, и может быть поэтому она меня так терпеть не может.
Приближаясь к директорскому кабинету, я мучительно соображала, как поступить лучше: пойти в пасть к дракону самой или дождаться особого приглашения, когда директриса соизволит вызвать меня? Вопрос разрешился сам собой. Проходя мимо кабинета директрисы, я услышала из-за двери ее вопли: дражайшая Анна Васильевна с утра пораньше уже «песочила» кого-то, следовательно, сейчас ей было не до моей персоны. Признаться, я вздохнула с облегчением: «утро стрелецкой казни» откладывалось для меня еще на какое-то время. И в то же время мысленно посочувствовала тому, кто в данный момент находился в кабинете. Я прошла бы мимо, но одна фраза директрисы заставила меня остановиться:
— Тебе понятно, Бодров?! Чтобы завтра ко мне пришел с родителями! Окно, которое ты разбил, уже застеклили, конечно, но мне все же хочется побеседовать с твоими родителями. И желательно с отцом, а не твоей бабушкой! Тебе понятно, Бодров?!
Димкин голос пробормотал что-то невразумительное, и мгновением позже из кабинета выскочил сам Бодров. Он чуть не налетел на меня.
— Ой! Извините… Здрасьте, Марина Владимировна!
Бодров, пробормотав свои невнятные извинения и приветствия, уже собирался прошмыгнуть мимо, но я вовремя ухватила его за рукав:
— Дима, как это понимать?
— Чего?
— Значит, окно – твоих рук дело?! Но почему же ты меня обманул позавчера, когда я тебя спрашивала… А я ведь тебе доверяла, Бодров! – моему возмущению не было предела. – Трудно было мне признаться? Неужели бы я заложила тебя директрисе? Я же ведь пообещала, что дальше меня все равно не уйдет… Я хотела просто знать для себя, чтобы в очередной раз не попасть впросак, как это уже было с Жилиным и историей с бомбой. Неужели не понятно? Уж я бы что-нибудь придумала, что сказать директрисе. А тебе настолько удалось убедить меня в том, что вы тут ни при чем, что я уже заготовила вдохновенную речь для Анны Васильевны, чтобы обелить, насколько это возможно, в ее глазах 9-«В». Представляешь, что было бы, если бы я случайно не услышала твой разговор с директрисой и явилась к ней со своей пламенной речью! Хорошенькая ситуация! «Анна Васильевна, 9-«В» ни причем!» — «Да?! А вот Бодров только что признался… Вы совсем не знаете свой класс! Вам нужно срочно менять свои методы преподавания! Мне придется снова посещать Ваши уроки!» и т.д. Дима, в таких делах лучше состыковываться!
Я понимала, что меня уже «понесло», но не могла остановиться, обрушивая на голову уже и так потерпевшего Димки еще и свое негодование. Я замолчала, лишь когда поймала острый колючий взгляд подростка.
— Извините, Марина Владимировна, не состыковались! – в его голосе прозвучала горькая ирония, смешанная с обидой. – Лучше бы сказали спасибо за то, что не Вам сейчас пришлось отдуваться!
Бодров резко выдернул руку из моей и торопливо зашагал прочь, а я осталась стоять посреди коридора, чувствуя себя так скверно, будто мне плюнули в лицо. И не могла понять, отчего же мне так неприятно – от позавчерашнего вранья Бодрова (а я ведь действительно ему поверила) или от своего невольного выплеска раздражения и последних слов Димки.
Прозвеневший звонок заставил меня отправиться в класс. Урок шел как обычно: я что-то объясняла, шестиклашки слушали, неторопливо под диктовку записывали определения, отвечали на мои вопросы. Все как обычно, никаких срывов. Да и какие могут быть сбои в этом образцовом 6-«А», выдрессированном пожилой строгой Марь Петровной – его классной руководительницей? Шестиклашки с их образцовой дисциплиной и на нормальных-то детей перестали быть похожи: где оживленный шум (в меру, конечно), где провокационные вопросики и ехидные улыбочки, застывшие на лицах в ожидании моего ответа? Нет, сидят себе примерные детки лет одиннадцати за партами, вытянутые как струнки, линий раз шевельнуться боятся, вопросы – только по теме и только с поднятой рукой, никаких выкриков. Мрак и скука! Эх, Мария Петровна, что же вы с детьми сделали? Разве что еще в ногу маршировать не научили. Хотя, впрочем, доживут эти славные ребятки до переходного возраста – и привет образцовой дисциплине! Сорвет детишкам «башню» — будь спокоен! Переходный возраст – это великая сила.
Я вела урок почти машинально. Из головы не выходил утренний инцидент. Может я слишком чувствительная и все принимаю слишком близко к сердцу, но я не могла не думать об этом случае. Надо будет поговорить с Бодровым и во всем разобраться. Черт с окном – с кем не бывает, дело совсем в другом. Поистине, мои драгоценные – фокусники еще те. Похвально, что Бодров сам явился с повинной в директорский кабинет, но обидно за то, что он не открылся мне: значит, мои подопечные еще до конца мне не доверяют, наш, как казалось, налаженный контакт дает сбои. Где-то я прокололась, что-то недоработала. Жаль, что «споткнулась» именно на Бодрове, ведь он, не хорошо в этом признаваться, один из моих «любимчиков». Непедагогично, конечно, заводить себе любимцев (еще в институте нас «долбали» на эту тему), но куда денешь человеческие чувства? Димка Бодров действительно мне очень симпатичен. Да и он ко мне, один или со всей своей компанией, чуть ли не на каждой переменке прибегает пообщаться «за жизнь». И вот…
Четвертый урок у меня «окно». Но и эти сорок минут бездельничать не приходится: то тетради проверить, то журнал заполнить, то к следующему уроку подготовиться. Сейчас я занималась тем, что выписывала из журнала 9-«В» оценки на специальные листочки, которые потом вклею в дневники. Так я делаю раз в две недели, чтобы родители моих подопечных держали под контролем успеваемость своих чад (если они, конечно, просматривают их дневники), да и самим ученикам тоже необходимо знать все свои текущие оценки. Я как раз открыла страницу географии. Стоп! А ведь Бодрова-то и не было на уроке в тот день, когда разбили окно! Напротив его фамилии стояло аккуратное «н». Что-то не так. Я лихорадочно пролистала страницы журнала, проверяя графу с датой, когда произошел случай с окном. И везде, везде напротив фамилии Бодрова – «н». Его просто не было в тот день! И днем раньше не было. А вот и записка от родителей, в которой объясняется его отсутствие: Димка эти два дня находился дома по причине простуды. Я вспомнила, что еще сама лично, за два дня до происшествия в кабинете географии отпустила Димку с уроков домой: слишком уж налицо была его простуда. Так что получается? Бодров сегодня сознается в том, что разбил окно, а сам в этот день не пришел в школу по причине болезни! Ничего не понимаю… Или я что-то напутала? Да нет, окно разбили именно в этот день. Но как же тогда Бодров может быть к этому причастен? Или он научился бить окна на расстоянии, посредством телепатии? Чушь!
Я еле дождалась перемены, чтобы разыскать свой 9-«В» и выцепить из общей массы подростков Бодрова.
— Дима, зайди ко мне в кабинет.
Он оглянулся, вопросительно посмотрел на меня, мол, что еще надо, ведь я уже признался, и с деланным безразличием пожав плечами, поплелся в мой кабинет.
— Дима, может ты объяснишь мне одну неувязочку, — я, после того, как он сел за парту напротив моего стола, перешла сразу к делу.
— Какую? – Все тот же лениво-раздраженный взгляд: побеспокоили зря, ведь все уже было выяснено раньше.
— Мне просто интересно знать, как ты умудрился разбить окно, находясь вдали от школы?
Молчание. Только теперь нет в глазах ленивого раздражения, наоборот, взгляд – острый, внимательный, настороженный.
— Что Вы имеете в виду? – такой же настороженный, как взгляд, вопрос.
— Ну как же, Дима, сегодня ты признаешься в том, что разбил окно в кабинете географии, а потом я вдруг выясняю, что тебя в тот день в школе не было. Вот даже записка от твоих родителей.
— Ну, — он, потупившись, кивнул головой. – Не было. Я болел.
— И ты не бил окно.
— Не бил.
— И взял вину на себя. Кого-то покрывал?
— Нет, — Дима мотнул головой. – Я действительно не знаю, кто разбил окно. Может вообще не наши.
— Тогда почему оговорил себя перед директрисой? Не понимаю, — я в отчаянии развела руками. Этот поступок Бодрова был мне абсолютно непонятен. Но то, что последовало дальше, огорошило так, словно мне на голову неожиданно вылили ведро воды. Димка поднял на меня честные голубые глаза и серьезно ответил:
— Я подумал, что директриса и так слишком часто орет на Вас не по делу и решил, что пусть хоть в этот раз она отыграется на ком-нибудь другом. Я просто пожалел Вас.
**************
После работы я почему-то отправилась не домой, а, погуляв немного по улицам города, в гости к Андрею Самсонову. У меня не было никакого определенного дела к нему, оправдывающего мой визит, да и, если честно, шла я к Андрею без всякой надежды застать его дома: мне было хорошо известно, что он возвращается с работы позже. Но сегодня мне повезло. Андрей оказался дома и, судя по всему, только-только пришел: в коридоре горел свет, а сам Андрей еще был одет в военную форму и обут в один ботинок (второй он уже успел снять).
— О, привет, Маришка! Сколько лет, сколько зим. А я к тебе заходил на днях, только тебя не было дома.
Я кивнула головой:
— Знаю. Вот так, Андрюшка, мы с тобой и ходим друг к другу в гости: то меня дома нет, то тебя. Удача, если хоть раз в месяц где-нибудь пересекаемся. Ну как у тебя дела?
— Да нормально вроде… Проходи, чего мнешься в дверях, словно не у себя дома, — обычная шутка Самсонова. – Подожди меня на кухне, я сейчас переоденусь, и мы с тобой чем-нибудь перекусим.
— А твои где? – проходя в небольшую кухню, я вежливо поинтересовалась. Андрей, услышав мой вопрос, крикнул из комнаты:
— Батя на работе допоздна задержится, а мать у бабульки останется ночевать: той нездоровится.
— А-а…
Я покружила по кухне, подошла к окну. Пейзаж из него скучный и обыденный: дома, неинтересная улица, уже освещенная фонарями и редкие прохожие. Тухло на душе… Неприятный осадок от сегодняшнего инцидента не прошел. Стыдно перед Бодровым за то, что я на него утром накричала, не разобравшись во всем, а он, видишь, так благородно поступил…
— Заскучала? – Андрей объявился на кухне. – Чего свет не включила?
— Так… — я пожала плечами. И в ту же секунду кухня наполнилась ярким светом.
— Я голодный, как волк. Что тут у нас? – Андрюшка деловито полез в холодильник. – Все в сыром виде. А из быстроприготовляемого – только пельмени и сосиски. Будешь?
Он вынырнул из холодильника с двумя кульками в руках. Я с сомнением посмотрела на пакеты:
— Пельмени с сосисками? Андрей, это все равно что селедку с вареньем есть.
— А что? – Андрей вполне искренне удивился. – Я есть хочу, а тут на скорую руку только это.
Я заглянула в холодильник. В нем еще много чем было поживиться, да только мужчины, как правило, ищут только то, что можно употребить в сыром виде или, в крайнем случае, быстро приготовить.
— Оставь пельмени отцу. Картошка есть?
— Естественно!
— Сделаем пюре – с сосисками в самый раз. Да и солений у тебя в холодильнике целый склад.
— Только ты, чур, готовишь! – Самсонов с готовностью сунул пакет с пельменями обратно в морозильную камеру.
— Ладно. Но ты чистишь картошку!
Лучше бы я этого не говорила! Лицо Андрея потемнело, как море перед бурей, а рука непроизвольно снова потянулась к пельменям.
— Ни фига! Я этой картошки уже столько на «губе» в училище перечистил – до конца жизни хватит!
— А нечего было «залетать», не сидел бы тогда на гаупвахте! – я не осталась в долгу и миролюбиво согласилась:
— Можешь не чистить картошку, будем есть пюре с кожурой.
Андрей стиснул зубы и выдавил из себя:
— Ладно уж… Только сегодня – в порядке исключения. Очень есть хочется.
Общими усилиями мы накрыли немудреный стол.
— Ну что, прошу к столу! – я шутливо театральным жестом пригласила Андрея.
— Погоди, — он, словно что-то вспомнив, на секунду замер над столом, а потом вдруг вышел из кухни. Вернулся буквально через минуту.
— Вот! – на столе среди тарелок оказалась бутылка шампанского. А Андрей, довольно потерев ладони, уселся на стул. Я в недоумении уставилась на выставленную бутылку.
— В честь чего, Андрей? По поводу или без?
— По поводу. Да садись же! Или, если не трудно, достань из шкафчика бокалы. А… Ладно, я сам.
— И что за повод? – я с интересом наблюдала за Андреем. Вечер, похоже, готов был компенсировать все неприятности, доставленные днем.
— Я на работу устроился! – Андрей с двумя бокалами повернулся ко мне. Его темно-карие глаза радостно сияли. А я снова в недоумении наморщила лоб: на работу? Ведь Андрей же и так работает.
— Я что-то недопоняла, Самсонов. Подробней, пожалуйста. У тебя же ведь есть работа.
— Ага, — Андрей довольно кивнул и, открыв с треском шампанское, разлил шипящий напиток по бокалам. – Ну, давай что ли… Я еще на одну работу устроился. В части – это моя основная работа, для стажа, но, увы, без денег. Наверное догадываешься, какая зарплата у военных… Вот я и устроился еще на одну работу, чтобы подработать.
— И куда?
Шампанское оказалось очень вкусным. Выпитое на голодный желудок, оно тут же не замедлило «дать» в голову, и вместе с этим с души исчез неприятный осадок. Хвала Самсонову и шампанскому!
— Да в фирму одну. Охранником. Ночь через две – это не сложно, а зарплата высокая. Фирма-то солидная, не хухры-мухры!
— И? Справишься?
— А чего тут не справиться, Марина? Дежуришь одну ночь, две отдыхаешь.
— А после бессонной ночи – на работу в часть?
—Ну да. А что тут такого? Привыкну! Ты что, не рада за меня?
— Рада, конечно рада, Андрей. Что за вопрос, — я пожала плечами и улыбнулась. – Давай еще по бокалу, это событие стоит отметить!
Андрей не заставил себя ждать, и в моем бокале снова заиграло шампанское. Если бы жизнь вот так искрила и играла! Ан нет, она очень часто напоминает стоячее болото, в котором вязнешь все глубже и глубже.
— Что загрустила? Маринка, выше нос! Что это ты вдруг «стухла»? Неприятности на работе?
— А… — я махнула рукой, давая понять, что о работе мне сейчас ни думать, ни говорить не хочется. – Жизнь в застое, Андрюш. Хочется чего-то такого… Сама не знаю, чего.
— Это Темина, пардон, Дронова на тебя так повлияла. Вышла замуж и тебя туда же толкает. А что, Марин, когда будем и твоим «салатом» угощаться? – Андрей отпустил уже ставшую привычной в последнее время шуточку, намекая на мою свадьбу.
— Тогда, когда и твоего «салата» попробуем, — я тут же парировала: Самсонов уже достал меня этим вопросом. Сам ведь тоже не торопится связывать себя узами брака, хотя ему уже двадцать пять лет, а не далее как через полгода двадцать шесть исполнится.
— Я, Мариш, еще лет так –дцать похолостую. Не к спеху мне. Хочется пожить для себя, поработать, денег заработать. Вот на машину скоплю, а там посмотрим.
— Ты бы лучше чем новыми работами обзаводиться, постоянной подругой обзавелся.
— Зачем? У меня уже есть одна постоянная, — намек на меня. Я только фыркнула:
— Я – это я, Андрей…
— Сама же ведь еще ревновать будешь, если я девушкой обзаведусь!
— Вот еще!
— А ты вкусно готовишь, Марина Владимировна…
— Ценю смену темы, Андрей Николаевич.
—…Хозяйка из тебя хорошая. А не жениться ли мне когда-нибудь на тебе, многоуважаемая подруга детства?
Андрей с деланно серьезным видом щурит глаза, рассматривая меня, словно прицениваясь.
— …Готовишь вкусно. На внешность – привлекательная. Миленькая…
— Спасибо за «миленькую».
— … Вот только брюзжишь иногда, как старая дева!
Я аж задохнулась от негодования:
— А-ах та-ак…
— Шутка, Марин! – Самсонов хохочет. – А то ты мне еще за такие слова пюре по физиономии размажешь!
— Точно, Самсонов! Спасибо за идею, — я усмехаюсь и делаю вид, будто собираюсь запустить в него тарелкой с пюре.
— Стирать, чур, ты будешь! – он тут же находится. А я фыркаю в ответ:
— Вот еще! Я тебе не жена и не буду ею.
— Почему? – хитро прищуренные глаза.
— Все очень просто. Во-первых, ты не умеешь делать предложение. Это только послушать, какие «комплименты» ты отпускаешь молодой и привлекательной девушке: старая дева! Во-вторых, я устану ждать, когда ты наконец соизволишь жениться: до восьмидесяти девяти лет я, может, и не доживу. В третьих, Самсонов, ты не мой «фасончик»: мне нравятся голубоглазые блондины, а ты, как назло, кареглазый брюнет…
— Какая досада! А осветлиться мне никак нельзя? – он еле сдерживает смех, так же как и я, стараясь изо всех сил казаться серьезным.
— Нет, Андрюш, никак. Не выношу крашеных мужчин.
— Досадно!
— В четвертых, для меня в мужчине должна быть какая-то неразгаданная тайна, а я тебя знаю от и до: еще в одной песочнице вместе куличи лепили. У тебя, помнится, еще были синие штанишки на подтяжках и с вышитым котенком – очень меня раздражали! Запомнила их на всю жизнь. В-пятых…
— Все, все, хватит! Мне все ясно, — тяжелый вздох. – Придется искать на стороне. Доводы твои бьют на поражение, ты даже не оставляешь ни одного шанса! Скажи, ненаглядная, ты со всеми мужчинами так? Жесто-окая! – и он заливается громким смехом.
Спасибо Самсонову, поднял мне настроение. Как хорошо, что я пошла не домой, а к нему в гости. Шампанское, веселая болтовня – и от неприятного осадка не осталось и следа. Совсем не хотелось уходить от Андрея, но стрелки часов безжалостно напомнили о том, что пора возвращаться домой.
— Поздно, Андрей. Меня уже ждут. Проводишь? Фу-ух, напоил ты меня. И не стыдно? Споил совсем молодую девушку!
— А кто громче всех вопил: «Наливай еще шампанского, Самсонов, еще!». Ладно уж, пошли, подышим воздухом.
Мы еще немного погуляли по улице, затем Андрей проводил меня до подъезда. Пошел дождь. Зонта не оказалось ни у меня, ни у Самсонова. Андрюшка быстро распрощался со мной, пока дождь не припустил во всю мощь и, накрывшись с головой курткой, побежал домой.
**************
Мужчины – сложно понять, есть ли они в моей жизни. Они вроде окружают меня, но, в то же время, их как будто нет. Я словно не ощущаю их присутствия. Самсонов… Друг детства. Сколько себя помню, мы всегда были вместе. Наши мамы еще с пеленок нас «поженили». Это уже сейчас моя мама, слава богу, разобралась, что к чему, кто есть для меня Андрей Самсонов, а его мать еще до сих пор питает надежды, что я и Андрей когда-нибудь поженимся. Выйти замуж за Самсонова… Это звучит так странно и несопоставимо, словно если соотнести со мной словосочетание «капитан баскетбольной команды» (при моем-то росте в метр пятьдесят семь). Хотя нет, выйти замуж за Андрея можно: мы более чем достаточно знаем друг друга и это «знание» не ужасает. Андрей вполне мог бы устроить меня как спутник жизни и я, наверное, его тоже. Только вот для брака, мне так кажется, мало одних хороших отношений и дружбы. Еще нужна искра, импульс между двумя сердцами – чего нет, того уж нет. Я хорошо отношусь к Андрею, по-своему люблю его, и он меня тоже. Но я знаю, что ни у меня по отношению к нему, ни у него ко мне нет тех чувств, именуемых любовью мужчины и женщины.
Я знаю, что такое любовь. На счастье или на беду, я испытала это чувство, но…
У меня были поклонники, было два или три «бойфренда», как это сейчас принято выражаться. Я нравилась мужчинам и, возможно, нравлюсь и сейчас кому-то. Но я не ощущаю возле себя присутствия мужчин и практически никогда не ощущала. Оказываемое мне внимание кажется таким невесомым и призрачным для меня, словно его нет и вовсе. Странно как-то… Внимание есть, но его как будто нет… Нет для меня. Были подарки, цветы, слова, но не было осязаемой теплоты. Той теплоты, которая взволновала бы мое сердце. Видимо, причина этого вакуума в том, что я не нуждаюсь во внимании тех мужчин, которые мне его оказывали или оказывают. Все случайные… Я уже разучилась любить и не умею позволять другим любить меня. Это, наверное, очень плохо. Сейчас я какая-то… атрофированная изнутри. Вместо любви осталась пустота, которую больше никто не может заполнить. Наверное, я уже «отлюбила» – в девятнадцать лет. Неслучайный человек, который оказался случайным.
**************
Мой словарный запас исчерпан, впрочем, как и мои знания в этой области. Все, что я хотела и знала, я рассказала, теперь, сделав небольшую паузу, жду вопросов. А они не замедлят полететь в мою сторону – и это хорошо, но с другой стороны… Признаться, сегодня я немного побаиваюсь вопросов своих девятиклассников. Выражаясь по-русски, боюсь «лопухнуться». Предмет – валеология. Совсем новый, недавно внесенный в сетку расписания, но интересный и, главное, полезный. Любой человек и особенно если он – взрослеющий, обязан знать, как сохранить свое здоровье. Темы на уроках мы разбираем разные. Я стараюсь так подобрать материал и так выстроить урок, чтобы выжать из всего этого максимум пользы. Что толку будет, если я занудным голосом буду гнусавить сорок минут кряду: «Дети, мойте руки перед едой… И пейте молоко – это полезно». Я хочу затронуть наиболее важные для подростков темы. Проблемы, связанные с наркотиками, алкоголем, токсикоманией… А сегодня мы обсуждаем другую проблему, тоже весьма актуальную для развивающихся подростков – вопросы контрацепции. Тема интимная и несколько щекотливая. Проблема вся в том, что у меня самой в этой области знаний – все равно что нет. Мои сексуальные отношения… Да что об этом говорить! Зато в теоретическом плане я постаралась себя поднатаскать, почитала соответствующую литературу, да еще Темина недавно подсунула занятную статейку в одном журнале. Так что я прочитала подросткам вполне сносную лекцию. Но вот вопросы… Сейчас последуют вопросы! И точно. Первый же бьет, что называется, не в бровь, а в глаз:
— А вы сами какой способ предохранения предпочитаете? – вопрос ехидный и очень откровенный. Классом встречен на «ура». Все с интересом следят за моей реакцией: как же молодая «училка» вывернется? Что делать? Завизжать, как какая-нибудь Марьванна: «Это не ваше дело!»? И тогда все – прощай, доверие. Хм, какой же способ я предпочитаю… Честно? Еще не пришлось воспользоваться ни одним из них. Но не ответишь же так своим «школярам», многие из которых, я в этом не сомневаюсь, за свою четырнадцати-пятнадцатилетнюю жизнь уже прошли огонь, и воду, и медные трубы, в отличии от меня. И я, стараясь не покраснеть и не показать виду, что вопрос поставил меня в неловкое положение, отвечаю спокойно и уверенно:
— Предпочтение отдаю «классике». Почему – это мы уже с вами обсудили. Следующий вопрос. Ну, смелее!
Следующие вопросы более безобидные. Их задают много – тема заинтересовала. Подростки вначале немного стесняются, а затем, раскрепощаясь, задают все больше и больше вопросов, многие из которых довольно интересны. Урок прошел на удивление хорошо, мои опасения не подтвердились. Подростки приняли тему с интересом и пониманием, вопросы задавали по существу. Кажется, уроком остались довольны обе стороны.
**************
Я работаю в школе три месяца. Этого еще очень мало, чтобы сделать какие-либо выводы. Получается ли у меня быть учителем? Сложно сказать… Я люблю свой предмет и у меня получается заинтересовать им и подростков. Удивительно, но вопреки своим страхам я нашла общий язык с ними. Мне действительно нравится вращаться в кругу четырнадцати-шестнадцатилетних молодых людей. Я понимаю их проблемы и интересы так, будто мне самой не больше шестнадцати лет. Впрочем, по возрасту я и так не далеко ушла от моих учеников: двадцать два года, почти двадцать три – разница в шесть-восемь лет. Если бы я и выглядела на свой возраст, а то… Невысокая худышка, абсолютно «невнушительного» вида. Мне никогда больше восемнадцати не давали, а то и вовсе принимали за девочку-подростка. Никогда не забуду случай, который произошел со мной в конце прошлой четверти. В класс вошла мама одного из моих учеником и, обращаясь ко мне, произнесла:
— Девочка, мне нужно поговорить с вашей классной руководительницей Мариной Владимировной. Не подскажешь, где ее найти?
Она приняла меня за одноклассницу сына! Когда ситуация прояснилась, мы обе от неловкости залились краской. Какая из меня учительница, когда меня от учеников не отличишь! Это только на фоне пятиклассников я еще выделяюсь, но не на фоне тех же девятых-десятых классов. Когда мне сказали, в каких классах мне предстоит преподавать, я пришла в тихий ужас, а когда увидела «деток», в частности свой 9-«В», мой тихий ужас перерос в громкий. И этих «лбов» мне предстоит учить?! На учебной практике в институте мне достались пятые классы. Примерные детки, ростом все ниже меня… Слушались отлично. Моя педпрактика оба раза прошла на «ура», не оставив никаких неприятных воспоминаний и не сформировав у меня чувство страха перед школой. Поэтому я, не найдя за лето никакой другой работы, отправилась в районо, где мне порекомендовали эту школу. Я устроилась учительницей биологии. При этом я не испытывала никаких чувств, подобных панике: предмет свой я знаю неплохо, с детишками надеюсь найти общий язык, да и вообще я устраиваюсь работать в школу временно, так сказать, перекрутиться первое время. Но когда увидела свой драгоценный 9-«В» класс, признаться, по спине у меня пробежал неприятный холодок: что девушки, что юноши – высокорослые, физически почти сформированные молодые люди и на тихонь-пятиклашек мало смахивают… И это я еще не увидела старшие классы! Ужас! Первое желание, которое у меня возникло – это спрятаться под кафедрой и не вылезать оттуда до конца рабочего дня. С ума сойти: эти акселераты – и я, мелкая козявочка, брошенная им на растерзание.
Мои самые худшие опасения подтвердились. Узнав, что я новая учительница, меня смерили с ног до головы оценивающим взглядом и очень красноречиво хмыкнули. А потом началась проверка на «вшивость», а точнее на выживаемость.
— 9-«В» – очень сложный класс. Остальные все полегче. Вы, Мариночка, главное потерпите первое время, не показывайте им, что вас легко сломить, довести до истерики. И не злобствуйте. Ведите себя как ни в чем ни бывало. Это только поначалу так, а потом они перебесятся и успокоятся, — пожилая учительница русского языка – Нина Васильевна – сразу прониклась моим положением. У нас с ней сложились очень хорошие отношения, ко мне она относится почти как к дочке, называет либо «деточкой», либо просто Мариночкой – не при учениках, разумеется. Именно ее поддержка и помогла мне продержаться первые месяцы в этом улье, именуемом школой.
Вначале мне пытались срывать уроки, потом стали задавать идиотские вопросики (со временем я научилась находить на них достойные ответы, не заливаясь при этом краской), вместо контрольных в тетрадях писали недвусмысленные записочки – и при этом ждали, когда же я сорвусь, убегу в истерики из класса или наору на всех, топая ногами. И я срывалась. Дома. Вечерами рыдала в подушку и объявляла родителям, что в эту школу – больше ни ногой. А утром опять шла туда. И снова улыбалась и пыталась обратить неловкие для меня ситуации в шутку. Так длилось с месяц. А в один прекрасный день произошло нечто. 9-«В» класс пришел на занятия вовремя, как ни в чем не бывало достал из портфелей тетради, ручки и со спокойным видом приготовился меня слушать. Я, признаться, оторопела: что-то не так. Очередная «проверка»? Отведя урок в идеальной тишине, я под конец не выдержала и спросила с улыбкой:
— Что-то я не поняла… Какие-то вы сегодня не такие. Где же ваши «штучки»? Ну хоть одна, а то мне даже скучно стало.
— Не-е, Марин Владимировна, с нами Вам скучно не станет, не волнуйтесь. Это у нас сегодня «тихий час», — Захаркин, лениво потягиваясь, пояснил.
А после урока ко мне подошли Бодров и Есенков и сообщили:
— А вы, Марина Владимировна, молодец. Молоток! Мы думали, вы от нас откажетесь, как и все остальные. А вы – нет. И даже не сорвались ни разу. Здорово! Поздравляем, тест на прочность вы прошли. Не волнуйтесь, теперь все будет о*кей! Вы – супер.
И от этих слов мне стало тепло на душе. И больше не возникало желания отказаться от 9-«В».
**************
Так любить, как я любила Игоря Дмитриева, я никого не любила и уже, наверное, никого не полюблю. До дрожи в голосе, до слабости в ногах, до слез, до слепого поклонения и ослепительной ненависти. Так нельзя любить. Такая любовь губит, разрушает, опустошает. Так нельзя… Нельзя, когда по глупости теряешь людей и потом не находишь. Так нельзя. Так не должно быть.
Мы познакомились в институте. Я училась на втором курсе. В тот день (я запомнила даже дату – четырнадцатое ноября) мы с институтской подругой прогуливали нудную лекцию по философии. Лекция была второй парой, и сразу же после нее начинался большой перерыв, так что свободного времени у нас было два часа. Мы не придумали ничего лучшего, как просто провести это время в нашей студенческой столовой за пустыми разговорами. Выходить на улицу не хотелось, я помню, что в тот день был жуткий холод и проливной дождь.
Мы с подругой сидели за столиком в помещении столовой, где воздух пропитался тошнотоворными запахами пригорелой еды, квашеной капусты и жареной рыбы и вели какой-то пустяковый разговор. Когда к нам за столик подсели двое ребят, мы не придали этому особого значения: подсели и подсели, мест в столовой мало, а два стула за нашим столом как раз пустовали. Ребята не стали встревать в нашу болтовню и даже из вежливости сделали вид, что ничего из нее не слышат. Они просто молча обедали. И уже немного позже, когда с их тарелок исчезли остатки салатов, а из чашек – жидкий кофе, а наш с подругой разговор стал постепенно иссякать, один из них обратился к нам:
— Девчат, может все же представимся друг другу? Уже столько времени сидим за одним столиком, а до сих пор не знаем, как друг друга зовут.
Он произнес эту фразу с такой подкупающей простотой, что даже мысли не возникло проигнорировать ее.
Парень, который обратился к нам, представился Вадимом, а его друг – Игорем. Я обратила тогда внимание на то, что с нами в основном разговаривает и шутит Вадим, а Игорь больше отмалчивается и бросает короткие фразы лишь тогда, когда к нему напрямую обращаются. Моя подружка уже напропалую кокетничала с Вадимом, а я мучалась от мысли, что не могу вот так же легко, как она, общаться с незнакомыми ребятами. Я комплексовала, но взглянув еще раз на Игоря, поняла, что и он тоже ощущает некую неловкость в подобной ситуации. И от этой догадки мне стало как-то легче.
Нельзя сказать, что я влюбилась в Дмитриева с первого взгляда. Совсем нет. Конечно, тогда я украдкой смогла как следует рассмотреть его (он сидел как раз напротив меня), отметив про себя, что «мальчик – ничего». Он, как и его друг Вадим, учился на пятом курсе факультета изобразительных искусств. Художник… Я еще раз с любопытством окинула Игоря взглядом. Я привыкла к тому, что представители этого факультета всегда чем-то выделяются из общей массы студентов нашего университета – особым стилем одежды, длинными волосами, многие отпускали бородку. В общем, «изошников» мы выделяли в особую группу – богемную, таинственную и для нас непонятную. А тут… Игорь ничем не отличался от всех остальных студентов: гладко выбритый, светло-русые волосы не длинные, а, наоборот, аккуратно подстрижены, одежда – джинсы и обыкновенный светло-серый джемпер. Парень как парень, симпатичный, среднего роста, нормального телосложения… Через два дня я уже и забыла о знакомстве в столовой. И наверное бы и не вспомнила о нем, если бы еще через пару дней не встретилась случайно с Игорем в коридоре. Мы даже не остановились, чтобы обменяться парой банальных фраз. Игорь на ходу кивнул мне головой в знак приветствия и неожиданно улыбнулся как старой знакомой. Еще с месяц мы просто обменивались приветствиями и улыбками, прежде чем заговорить друг с другом. Наши короткие разговоры были до обидного банальными: говорили о погоде, учебе и тому подобной ерунде. Но мне нравилось общаться с Игорем, я получала от этих незамысловатых разговоров необъяснимое удовольствие. И не задумывалась в тот момент о том, насколько сильно нравится мне Игорь.
А потом был Новый год, последовавшие за ним сессия и каникулы. С Игорем мы не виделись больше месяца. К своему удивлению я стала замечать за собой, что постоянно думаю о нем и жду не дождусь того момента, когда мы снова встретимся. Это казалось тогда таким странным и непонятным… А когда каникулы закончились и я вернулась в институт, внезапно поняла, что больше не могу жить без Дмитриева, он мне нужен как воздух и еще одну такую разлуку я не переживу.
— Господи, как я по тебе соскучилась, — это было первое, что я, не подумав, брякнула Игорю, стоило лишь мне увидеть его. В тот момент я совершенно обалдела от счастья, встретившись со знакомым взглядом его голубых глаз. Брякнула и тут же осознала смысл своих слов, произнесенных к моему ужасу вслух. Я мгновенно залилась краской и опустила глаза, еще больше усугубив свое положение. В тот момент мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда и неловкости. Больше всего на свете я боялась услышать в ответ смех Игоря, пусть и добрый, а услышала то, что ни как не ожидала:
— Я тоже по тебе соскучился, Маришка… — и я почувствовала ласковое прикосновение его ладони к моим волосам.
Мы стали встречаться. Впрочем, бурным романом наши встречи назвать было нельзя. Виделись мы лишь на нейтральной территории – в институте, да пару раз съездили на художественные выставки, прогуливая и его, и мои занятия. Ни он у меня дома, ни я у него ни разу не были. Почему? Не знаю. Я тогда как-то об этом не задумывалась. Мы не созванивались, так как у нас не было домашних телефонов. Мы просто назначали друг другу встречи в фойе университета, потом либо сидели в столовой, либо гуляли по городу. Так мы встречались месяц, стараясь видеться каждый день. Я была опьянена счастьем и считала, что это состояние эйфории будет длиться вечно.
На восьмое марта Игорь преподнес мне в качестве подарка маленького плюшевого медвежонка с сердечком в лапах и шикарную розу.
— Может познакомишь нас с твоим мальчиком? – мама, видя мои сияющие глаза, как-то спросила за ужином
— Давай позже, ма, — я отмахнулась от ее просьбы. В тот момент мне не хотелось посвящать в свое счастье никого, даже мать. Та таинственность, которая окутывала наш с Игорем роман, только больше разжигала мои чувства.
В один из последних дней марта я сказала маме, что останусь ночевать у подруги в общежитии. Мама не стала препятствовать этому, уже привыкнув к тому, что я иногда остаюсь с ночевкой у своей сокурсницы. Естественно, в этот раз ни у какой подруги я не осталась.
Игорь очень долго возился с неподдающимся замком комнаты общежития, отпуская шуточки в адрес своего друга, которому принадлежала эта комната (сам Игорь жил не общежитии, а, как и я, дома), и в адрес старого замка:
— Дверь плевком вышибить можно, но не делать же сейчас этого! Вадька тогда больше не оставит нам ключи от своей комнаты. Уф! Черт, английский замок он сюда что ли врезал? Нет, Маринка, «домушник» из меня никогда не получится: не умею я легко и безболезненно «договариваться» с чужими замками. Ну вот, все. Наконец-то! Милости просим в апартаменты! – он широким жестом открыл дверь и склонился в шутливом поклоне, пропуская меня в комнатушку.
Той ночью, в тесной общаговской комнате с отклеенными выцветшими от времени и солнца обоями, на жесткой одноместной кровати я лишилась своей невинности. Никакого наслаждения я не испытала, а только лишь чудовищную боль. Игорь старался быть аккуратным, но все равно от боли мне даже захотелось плакать.
— Потерпи, маленькая, чуть-чуть… Это только в первый раз так больно… Прости, солнышко… — он шептал мне на ухо ласковые слова, просил прощение, утешал. А я думала лишь о том, что вот так, совсем не в брачную ночь и не в романтической обстановке, испытав такую сильную физическую боль, я стала женщиной. Но я не жалела о том, что случилось. Моим первым мужчиной стал любимый человек – я так и хотела. Потом я долго не могла уснуть. Игорь уснул раньше меня. А я лежала рядом, обняв его руками и крепко прижавшись щекой к его груди, слушала его ровное дыхание и думала о том, что никогда и ни за что не хочу с ним расставаться. В тот момент я почему-то впервые задумалась о том, что наши отношения могут оказаться не вечными
Он разбудил меня, как и в иностранных романах из тонких книжонок в мягких рассыпающихся переплетах, которыми я зачитывалась на первом курсе, — поцелуем.
— Просыпайся, соня! Я так понял, мы с тобой сегодня учиться не пойдем?
Я открыла глаза и увидела взъерошенные светло-русые волосы и насмешливые голубые глаза. В окно уже вовсю светило солнце. Какая учеба! Занятия – это последнее, о чем бы я подумала в то утро.
— Конечно нет!
— Я так и думал, — Игорь улыбнулся и, скромно потупив глазки, сообщил:
— Я тут тебе завтрак приготовил…
И за такую трогательную заботу я простила ему причиненную мне боль.
Мы завтракали тем, чем смогли поживиться в холодильнике Вадима. Завтрак был незатейливый, но показался мне самым вкусным, который я когда-нибудь ела. Игорь сделал бутерброды, толсто нарезав белый хлеб и варенную колбасу и заварил нам по чашке растворимого кофе со сливками из пакетиков, которые продавались в столовой института. Мы завтракали молча, переглядываясь и смущенно улыбаясь.
— Давай я вымою чашки, — я вцепилась в кружки, словно в спасательный круг. – И заодно умоюсь. Ты уже умылся?
Игорь согласно кивнул головой. Я поспешно завернулась в первую попавшуюся тряпку: наготы своей перед Игорем я все же стеснялась, не смотря на то, что между нами произошло ночью. Он цепким внимательным взглядом окинул мою фигурку, отчего мне стало еще больше неловко, и я поспешно шмыгнула за дверь, захватив с собой кружки и зубную пасту.
— Хочешь, я тебя нарисую?
Вопрос прозвучал в лоб, стоило лишь мне открыть дверь.
— Меня? – я растерялась, не зная, что ответить, Я уже знала, что Игорь потрясающе рисует – он показывал мне свои работы, поэтому можно было не опасаться за то, что вместо моего портрета у него получится карикатура, на которой я с трудом себя узнаю. Но все же я не нашла, что ответить ему.
— Я хочу тебя нарисовать, Маринка.
— Портрет?
Он немного смутился:
— Не совсем… Знаешь, я хочу нарисовать тебя всю. Обнаженной. С распущенными волосами. Я уже вижу, как нарисую тебя, — его глаза оживленно заблестели, когда он заговорил о своей идее. Его глаза всегда вспыхивали ярко-голубыми огоньками, когда он говорил о работе.
— У тебя, Маринка, такая хорошая фигурка – худенькая, точеная, все пропорции правильно соблюдены. Сейчас- то худеньких, как ты, девушек – раз-два и обчелся. Одни толстые, пардон, задницы да ляжки. А у тебя, Мариш, самое то! Маришка-худышка, — он произнес эти слова с такой нежностью и лаской, что у меня в душе произошел целый переворот. Но я все еще колебалась.
— Голой?
— Не бойся, все самые интимные места будут прикрыты твоими длинными волосами. Какие у тебя шикарные волосы, Маринка! Пожалуйста, никогда не обрезай их. Хорошо?
— Хорошо, — я кивнула головой, словно таким образом давая ему обещание не стричься коротко. Признаться, я до сих пор помню о том обещании. Пару раз у меня возникало желание подстричься покороче, но меня что-то останавливало. Каждый раз я вспоминала ту сцену в комнате общежития… и передумывала идти в парикмахерскую. Да и, если честно, жаль расставаться со своей шевелюрой. Что-что, а волосы – моя гордость: длинные, почти до пояса, очень густые и блестящие – они были завистью многих девчонок в институте. Я и сейчас не решаюсь их остричь. А может все же из-за данного тогда Игорю обещания…
— Когда будешь рисовать? – я старалась спрашивать как бы между прочим, не выдавая своего волнения.
— Когда? – Игорь на секунду задумался и тут же ответил, улыбаясь ослепительной улыбкой:
— Когда захочешь!
— Но ведь у тебя сейчас мало свободного времени. Через пару месяцев у тебя выпускные экзамены, диплом…
— Не напоминай мен об этом. Успею. Для тебя у меня всегда есть время.
**************
Я не люблю ноябрь… Это мой самый нелюбимый месяц в году. И еще октябрь. Это период, октябрь-ноябрь, я не живу, а переживаю, как перезимовывают звери. Если бы я могла, я бы, наверное, впадала на этот период в спячку. Ненавижу проливные дожди, тяжелое свинцовое небо, холодный пронизывающий ветер и чавкающую под ногами грязь. Глубокая осень… Я бы сказала, стареющая осень: уже далеко не бабье лето, и еще не зима. Переходный период. Серый, тоскливый, безысходный. В такие дни на меня часто нападает хандра – просто так, безо всякой причины. Просто из-за того, что на улице рано стемнело, и идет дождь. И еще часто мучает ностальгия. Это же надо, прямо как насмешка судьбы, мое памятное знакомство с Игорем Дмитриевым состоялось именно в ноябре, в серый пасмурный день. Может поэтому я еще больше невзлюбила ноябрь – из-за часто одолевающей меня в этот месяц ностальгии по поводу того, что уже нельзя вернуть…
Почему я сегодня подумала о ноябре, ведь на календаре совсем не этот месяц? Я машинально глянула на настенный календарь: декабрь, восемнадцатое число. Еще две недели, и год закончится. И на моей стене появится новый календарь, с яркими картинками или фотографиями с изображением котят или комнатных собачек. Я еще не купила новый календарь, поэтому не знаю, что будет изображено на каждой странице, посвященной очередному месяцу. Этот, старый календарь – с изображением пресловутых котят. Не люблю кошек, лучше бы были собаки, но мне такой подарили, выбирать не пришлось. Новый календарь я куплю себе сама. С изображением собак, поп-звезд или атлетически сложенных мужчин (а что?). Или, может, заказать специальный календарь училки – с портретами драгоценных ученичков? В классе – тридцать человек. Если разделить на двенадцать, получится два с половиной. По две с половиной физиономии на каждую страницу. Неувязочка. Я тут же представила себе, что с каждой страницы в течение всего года на меня будет глядеть чья-нибудь
«половинчатая» физиономия. Пол-Бодрова или пол-Захаркина. Бр-р-р! Нет уж, увольте. Пусть лучше будут котята – пушисты, глазастые и, главное, «не располовиненные».
Завтра девятнадцатое декабря. У Ритки день рождения. В этом году он выпал у нее на удачный день – воскресенье. Впрочем, если бы выпал на будний, Рита бы перенесла празднование своего рождения на выходной – субботу или воскресенье. Гулять так гулять! Одно только несколько омрачало радость от предвкушения гулянки: среди приглашенных вполне мог оказаться один человек, с которым мне ну оч-чень не хотелось встречаться. Собственно, ничего плохого он мне бы не сделал, это, если честно, я готова была отравить ему праздник… Короче, на свадьбе Ритки и Сергея я познакомилась с одним молодым человеком, который вдруг проникся ко мне повышенным интересом. Занудный до ужаса, не интересной для меня внешности. В общем, мне он совершенно не понравился, тогда как я ему наоборот. К сожалению, этот молодой человек оказался ко всему прочему назойливым до неприличия, избавиться от его общества крайне сложно. Я на секунду представила себе, что этот то ли Вася, то ли Ваня, окажется у Ритки на дне рождении (что вполне вероятно, ведь он теперь «друг семьи»), и у меня испортилось настроение. Меня совсем не радовала перспектива вновь оказаться в его обществе, тем более что Дронов, добрая душа, наверняка постарается нас «подружить» – в помощь своему приятелю. И тогда праздник для меня будет окончательно испорчен.
Я смогла придумать только один выход, чтобы избежать подобной ситуации: явиться в гости в паре с молодым человеком, который бы очень убедительно сыграл роль моего «бойфренда». Андрей Самсонов – вот кто мне поможет. Он не должен отказать, тем более что за ним водится должок. Андрей в своем училище мои фотографии не раз выдавал за фотографии любимой девушки. А один раз, когда ему вдруг понадобилось срочно отвязаться от какой-то назойливой девицы, пожелавшей всерьез окрутить симпатичного курсантика Андрея Самсонова, выдал меня за свою жену. Вот пусть теперь и мне окажет подобную услугу! Надеюсь, у него хватит актерского таланта…
Мои планы рухнули, лишь стоило мне увидеть физиономию Андрея – с распухшим носом и воспаленными покрасневшими глазами.
— Ты что, Андрюх, заболел? – первые слова, вырвавшиеся у меня. Я даже забыла поздороваться.
— Ага, кажется…
И Андрей громко, по-богатырски чихнул в большой клетчатый платок, вовремя выуженный из кармана спортивных штанов.
— Прости, Мариш, — он тут же смущенно прогнусавил в нос.
— Войти-то можно?
— Ага, — Андрей посторонился, пропуская меня, запер за моей спиной входную дверь и кивнул в сторону своей комнаты. – Давай ко мне.
— Ты один? – я поинтересовалась, скидывая на руки Андрея дубленку и шарфик.
— Ага, — Андрей со своим заложенным носом, похоже, был способен только «агакать» в ответ на мои вопросы.
— Простыл что ли? – я сочувственно поинтересовалась, занимая большое удобное кресло в комнате Андрея. Я сразу обратила внимание на разобранную на диване постель: похоже, Андрюшка лежал, а я его потревожила. Мне стало немного неловко:
— Прости, я, кажется, побеспокоила тебя.
— Да нет, ничего, — Андрей забрался с ногами на диван, кутая одеялом колени. – Наоборот, хорошо что пришла: я тут с тоски загибаюсь. Только вот заразиться не боишься?
— Гриппом? Нет, не боюсь.
— У меня не грипп, а ОРЗ.
— Тем лучше, — я тоже уютно устроилась с ногами в кресле. – И когда ты заболел?
— Позавчера. На больничном сижу. Мама пичкает меня таблетками и отварами трав. Сейчас вышла в аптеку за каким-то новым лекарством. Мрак! Ненавижу лечиться, — и он снова чихнул.
— тДа-а, Самсонов… — я сочувственно покачала головой. – Понимаю тебя, я тоже не люблю лечиться. А что поделать…
Андрей, воодушевленный моим внимание, продолжал жаловаться:
— У мен не мама, а изверг какой-то. Еще и в постели заставляет лежать, хотя я вполне дееспособный. Вот если бы я гриппом болел, тогда другое дело. Даже стыдно как-то, Маринка, я – молодой крепкий мужик, а свалился с какой-то простудой, попал под мамочкину опеку. Да в училище мы на такие болячки и внимания не обращали!
— Не сомневаюсь, — я сыронизировала. – Но отлично помню, как из-за такого «насморка», перенесенного «на ногах», ты загремел в санчасть с воспалением легких и температурой сорок и два. Не помнишь?
— Да ну тебя, — Андрей досадливо поморщился: я напомнила ему о неприятном. Из-за той болезни он чуть не вылетел из училища со второго курса. – Вечно вы, женщины, все драматизируете. Моя мама с тех самых пор, стоит мне лишь чихнуть, сразу же бьет тревогу и кормит меня на ужин лекарствами. Если еще и ты, Маринка, к ней присоединишься, то я тогда точно слягу – от передозировки заботы.
— Незаслуженно обидел девушку, — я покривилась и поднялась из кресла. – Пойду-ка я, Самсонов, чайник поставлю. Что-то очень чаю хочется, а ты сам не догадаешься предложить.
— А теперь незаслуженно обидели молодого человека. Одна несправедливость в жизни! – он проворчал и стал выбираться из-под одеяла, видимо, готовый опередить меня в стремлении поставить на плиту чайник.
— Сиди уж. Сама справлюсь, — я ухмыльнулась, отправляясь на кухню.
— Пожалуйста, оставь целой хоть одну чашку, — Самсоновская реплика настигла меня уже на выходе из комнаты. Я не отреагировала. Андрей, пару секунд подумав, выдал еще одну:
— И будь добра, не забудь о своем безнадежно больном друге, который тоже хочет чаю.
— Забудешь о тебе, как же! – это я крикнула уже из кухни.
Подождав там, когда вскипит чайник, я налила две чашки крепкого чаю. Свой я разбавила холодной кипяченой водой из глиняного кувшинчика: не люблю горячий чай. А вот Андрею, помня о его ОРЗ, налила в чашку с заваркой крутой кипяток: пусть прогревает горло. И вбухала добрую столовую ложку меда, не без злорадства отметив про себя, что Самсонов терпеть не может мед, который сейчас, в силу обстоятельств, ему приходится употреблять. Ничего, пусть лечится! Хотя, если честно, я сочувствую Андрюшке. Жалко, что он заболел. И не только из-за того, что мой план, ради которого я сюда пришла, рухнул, жаль по-человечески.
— Держи, страдалец. Смотри, не обожгись.
Андрей подозрительно помешал ложкой чай:
— Надеюсь, без меда?
— Сочувствую, Андрей, с медом. Лечись!
— Баурина, и кто ты после этого? – он тут же возмутился, — Не могла просто чаю налить? Без меда? Я уже за два дня банку опустошаю благодаря мамочке! И ты туда же. Пожалела бы, садюга!
Вопли Андрея были оправданы, но, пошумев, он все же принялся за чай, дуя на него и прихлебывая маленькими глоточками. Я же свою чашку опорожнила в три глотка.
— Жаль, Андрюха, подкачал ты меня… Не вовремя решил заболеть.
— А что так? – Андрей поставил чашку на табуретку, стоявшую возле кровати и временно служившую столиком для лекарств, и достал из кармана мятый носовой платок.
— Хотела тебя попросить об одном одолжении… — я кратко изложила Андрею суть своей просьбы.
— Действительно, очень жаль… — он, выслушав меня, задумчиво почесал переносицу и усмехнулся. – Забавное у тебя предложение. Вот бы у Теминой глаза на лоб вылезли: я и ты – влюбленная парочка!
— Она бы догадалась, Андрюх, что мы устраиваем представление.
— А что, Маришка, сильно тебя достал тот тип?
— Да нет, так меня не тревожит… Только вот встречаться снова тет-а-тет не хочется. Занудный до мурашек по коже. Считай, вечер для меня будет испорчен.
— А может, Марин, еще не все потеряно? Я поправлюсь к завтрашнему… — и в противовес своим словам Андрей чихнул так, что у меня чуть барабанные перепонки не полопались.
— Ага, поправишься… Да тебя в гости сейчас пускать нельзя! Если ты так завтра у Теминой чихнешь, у ее дома крышу сорвет, а гостей по комнате раскидает.
И в подтверждение моим словам Андрей снова оглушительно чихнул.
— Во-во, Самсонов… — я покачала головой и вежливо попросила:
— Только будь добр, пожалуйста, в следующий раз предупреждать меня перед каждым своим чихом, я, может, успею руками во что-нибудь вцепиться или пригнуться хотя бы.
— Что, сдувает? – Андрей, улыбаясь, прогнусавил в нос и громко высморкался в свой затерзанный платок.
— Да не то чтобы… На части разрывает! По силе звучания напоминает тяжелую артиллерию. Так оглушительно чихать тебя в училище научили, чтобы в случае чего использовать этот «талант» вместо противотанковой мины?
Андрей закатился хохотом:
— Ну, Баурина, ну, подружка… И что бы я без тебя делал? С тоски бы помер, точно! Спасибо, пришла, повеселила.
— Не за что! Если это тебе поможет поправиться, буду стараться разыгрывать клоунаду и дальше.
Андрей, похоже, пропустил мою последнюю реплику мимо ушей. Задумавшись, он обнял колени руками и покачался из стороны в сторону.
— И все же Маринка, что бы придумать? Как-то не хочется мне теперь, после твоих рассказов, отпускать тебя на вечеринку одну, без сопровождения.
— Не напрягайся по этому поводу, Андрей. Ничего страшного!
— Слу-ушай, драгоценная, у меня идея! — он неожиданно оживился. Его карие глаза, радостно заблестевшие, остановились на мне, а губы растянулись в довольной улыбке.
— И? – я подозрительно спросила. – Придумал, как удрать из дома? Только учти, я в гостях у Теминой не собираюсь вытирать без конца тебе нос, даже не смотря на то, что у меня будет роль влюбленной в тебя девушки.
— Да погоди ты! Можешь хотя бы минуту помолчать и меня послушать? – он раздраженно оборвал меня. Видимо, ему не очень пришелся по душе мой «бунт» против его насморка.
— Молчу. Ну?
— Ты пойдешь не одна, но и не со мной, а с моим другом.
— Че-го? Самсонов…
— Да погоди же! Чего взвилась? Мой друг – классный парень, по всем статьям. Интересный, порядочный, не лишенный внешней привлекательности, — Самсонов тут же бойко принялся развивать рекламную кампанию. – Ему я могу тебя доверить – и это главное. Думаю, и с актерским даром у него все в порядке. Хотя, если честно, не думаю, что ему придется слишком стараться, чтобы убедительно сыграть роль твоего кавалера: ты очень симпатичная девушка, наверняка приглянешься ему. Если мне не изменяет память, Олегу нравятся худенькие хрупкие девушки с длинными каштановыми волосами и зелеными глазами.
— Значит, друга зовут Олег? Оч-чень хорошо, — я скривилась, так что сразу стало ясно, что ничего хорошего нет. – Только, Самсонов, ничего не выйдет.
— Почему?
—Потому! Голову тебе оторву за сводничество!
— А это не сводничество, Маринка. Просто друг выполнит мою роль – какая разница, кто будет тебя сопровождать, я или он? Если хочешь, могу взять у него расписку, что…
— Отстань! – я возмутилась не на шутку. – С тобой, Самсонов, спектакль пройдет, потому что я тебя знаю, а твоего друга…
— Его ты тоже знаешь! – У Андрея, оказывается, была целая куча аргументов. – На фотографиях тебе его показывал. Мы вместе учились, а теперь вместе устроились работать охранниками в фирму.
— Что-то не припомню, о ком речь.
— Мы даже один раз вместе к тебе в гости заходили, давно, правда.
Я смутно припомнила что-то подобное. Андрей действительно когда-то зашел ко мне в гости в обществе незнакомого парня, ни внешности, ни имени которого я сейчас припомнить не могла. Ну ладно, имя-то хоть напомнили. Но… Это еще ни о чем не говорит!
— «Двойка» тебе, Баурина, за память! Ни черта не помнишь! Вот и знакомь тебя с молодыми людьми. А он, между прочим, очень хорошо тебя помнит.
— Ну и флаг ему в руки! – я сердито буркнула. Самсонов своей непонятной настойчивостью очень смутил меня, я, кажется, даже покраснела.
— Зря ты так! Я тебе по-хорошему помочь хочу. Парень надежный, гарантирую.
— Нет, ну ты только подумай, Самсонов! Как я буду с малознакомым парнем разыгрывать подобный спектакль? Поставишь в неловкое положение и его, и меня.
Мы оба уже «кипятились», стараясь убедить друг друга в своей правоте. Мне была абсолютно непонятна настойчивость Андрея, он словно ждал подобного случая, чтобы «сосватать» мне своего приятеля. Ненавижу подобные ситуации! Я уже ими сыта по горло благодаря Дронову – Риткиному мужу. Ни к чему хорошему подобные навязывание кандидатур не приводят, знаю по опыту.
— Значит, отказываешься? – Андрей, похоже, готов был сдаться.
— Да.
— Не пожалеешь?
— Нет, — мой ответ был полон уверенности, а Андрей заметно расстроился:
— Жаль.
У него был такой обиженный вид, словно отвергли не друга, а его самого. Мне даже стало жаль Андрея, и я примирительно заныла:
— Ну Андрюшка, не бери в голову. Сам подумай, в какое положение ты поставил бы своего друга, попросив о подобной услуге. Парень ни сном ни духом… А тут какая-то незнакомая девица ему на голову сваливается с таким… э-э-э… пикантным предложением. Представь себя на его месте.
— Зря ты так. Олегу совсем не в напряг была бы твоя просьба.
Я усмехнулась:
— Значит, ему уже знакомы такие ситуации?
Андрей ответил без улыбки, с какой-то непонятной серьезностью глядя мне в глаза:
— Твою бы просьбу он выполнил, — он сделал ударение на слове «твою», но я постаралась не акцентироваться на этой фразе. Тем более что Андрей уже сменил тему:
— Темину от меня поздравь тоже. Жаль, я не смогу прийти. Очень бы хотелось.
— Мне тоже жаль, — я искренне ответила.
День рождения подруги, вопреки моим опасениям, прошел без эксцессов. Тот занудный молодой человек не пришел, и я вздохнула с облегчением. Меня больше не пытались ни с кем свести, и это утешало и обнадеживало: значит, у Дронова уже закончился запас холостых друзей и он больше не будет терзать меня изнуряющими знакомствами. Я облегченно вздохнула: слава богу, не буду больше попадать в дурацкие ситуации. Ненавижу сводничество! Пусть все оставят меня в покое и не пытаются за меня устроить мою личную жизнь. Премного благодарна, как-нибудь сама.
***************
У нас в институте, а вернее в общежитии, была славная традиция бурно отмечать крупные праздники, а если таковых в календаре долго не значилось, придумывали сами, по малейшему поводу. Подруга-сокурсница, живущая в общежитии, несколько раз приглашала меня на такие увеселительные мероприятия. Новогодний праздник «отгудели» очень славно, а вот на празднование международного женского дня я не попала – в этот день я гуляла С Игорем по городу, прижимая к груди подаренного им медвежонка. Естественно, я ни капли не расстроилась по поводу того, что не ушла в массовый загул в общежитии, а провела этот день с Игорем.
Вскоре в общежитии наметился еще один глобальный праздник – первое апреля, день шуток и розыгрышей, о чем подруга не замедлила мне сообщить. А я, в свою очередь, пригласила Игоря.
— Когда? Послезавтра? Отлично! Конечно, я приду.
Послезавтра… Я жила этим днем. Я знала, что в этот раз на вечеринке я буду не одна, а с Игорем. Наш роман стремительно набирал обороты. И мы оба, кажется, были опьянены счастьем.
А когда настало послезавтра, мои мечты рухнули в одночасье. Это я уже сейчас, спустя три с половиной года, понимаю, что сама все разрушила по глупости, домыслила то, чего не было. Глупая мелкая случайность, но она стоила наших отношений… Окрыленная предстоящим вечером, я отправилась на поиски Игоря. Я знала, что он уже должен быть в институте. Я нашла его в столовой. Он сидел за столиком в обществе незнакомой мне девушки и о чем-то с интересом с ней беседовал. Я видела, что Игорь очень увлечен разговором и никого не замечает вокруг, кроме той девушки. Она слушала его тоже с интересом, чуть склонив набок голову и с улыбкой внимая каждому его слову. С минуту я наблюдала за ними, а затем развернулась и ушла. Я так и не узнала, кто была та девушка. Ослепленная обидой и ревностью, я тогда посчитала этот поступок Игоря чуть ли не предательством по отношению ко мне. Влюбленная гордая дурочка, так и не разобравшаяся в жизни… Если бы тогда знала, чего этот выверт мне будет стоить! Вполне вероятно, что та девушка была сокурсницей Игоря, и говорил он с ней об учебе, картинах, но никак не любезничал, как мне показалось. Но тогда я ничего не хотела понимать, упиваясь своей необоснованной ревностью и представляя красноречивые картинки. Мне начинало казаться, что Игорь не раз заимствует у друга ключ от комнаты, чтобы приводить туда наивных дурех вроде меня. И все говорит такие же ласковые, как мне, слова и обещает нарисовать. Господи, глупость моя, подпитываемая ревностью, не знала границ…
Игорь сам нашел меня. Естественно, он не мог понять, что со мной произошло. Я не кинулась, как обычно, ему на шею, а для поцелуя подставила не губы, а щеку. Он пытался шутить со мной, но я даже не улыбнулась ни одной его шутке. И на вопросы отвечала односложно и сухо, словно стараясь отделаться от него как можно скорее. Игорь не мог не заметить перемены, произошедшей со мной, но на его вопрос, что произошло, я ответила коротко и довольно резко:
— Ничего!
Игорь помолчал, не зная, что еще сказать, а потом все же задал последний вопрос:
— На вечеринку-то хоть сегодня пойдешь?
— Не знаю. Нет настроения.
— Тогда предупреди, когда оно у тебя появится, — и Игорь ушел.
Я действительно не хотела идти на вечеринку, думала даже извиниться перед подругой и уехать после занятий домой. Но потом передумала: размолвка с Игорем – не повод, чтобы отказываться от вечеринки, тем более что танцами я надеялась поднять себе настроение и хоть на время забыть о неприятностях.
…Немудреный стол, собранный общими девичьими усилиями. Такой накрытый стол – не в одной нашей комнате. В коридорах пока тишина. Это уже позже она взорвется громкоголосьем смеха и пьяных разборок, сокрушительной лавиной ритмичной музыки и нестройным хором выкриков, скандирующих слова песен. Меню нехитрое и традиционное: салат с крабовыми палочками, печень трески с рисом и, как ни удивительно, селедка под шубой, над приготовлением которой пришлось изрядно потрудиться. У меня в руке стакан с заботливо приготовленным кем-то импровизированным коктейлем: водку в «чистом» виде мы не уважали, а вот в виде коктейля… Разбавляли соком, колой, воображая, что наши «коктейли» ничуть не хуже приготовляемых в барах. Я точно уже и не помню, что именно было в моем стакане в тот вечер, это уже впоследствии стало ясно, что коктейль оказался настоящей «гремучей смесью». Я вообще-то не любительница крепких алкогольных напитков, из спиртного предпочитаю только сладкое красное вино или, на крайний случай, шампанское, но тогда ни того, ни другого не оказалось: на общаговских вечеринках предпочитали что покрепче.
Непривыкшая к высокому градусу, я пьянела быстро и целенаправленно. И чем туманней становилась голова, тем сильнее возникало желание напиться до беспамятства – первый раз в жизни. Сказалась размолвка с Игорем. Хотелось забыться, но, в то же время, в противовес первому желанию возникло другое, более острое и весомое – увидеть Игоря, повиснуть у него на плече, и чтобы все было, как и прежде. Пусть будет танец с ним, его ласковые слова, его горячие губы на моих, а потом, возможно, комната его друга. Я согласна, лишь бы опять быть с Игорем.
Музыка грохотала так, что, казалось, в ушах должны лопнуть барабанные перепонки. Импровизированная общажная дискотека резко отливалась от таковых, проводимых в диско-клубах: никакой тебе светомузыки, ни ди-джеев-ведущих, вместо музыкальных установок – чей-то старенький магнитофон, включенный на полную мощность, танцплощадкой служит не просторный диско-зал, а тесный квадратный закуток, расположенный рядом с кухней. И танцующая публика состоит только из будущих педагогов, изрядно принявших на душу – под «градусом» веселье протекает стихийней. Что мне нравилось вот в таких общаговских вечеринках, так это сплоченность публики. Каждый встречный был с тобой щедр, приветлив, разговорчив, не смотря на то, что раньше ты с ним не был знаком. В такие вечера все присутствующие объединялись в одну большую дружную семью. Можно было запросто разговориться с незнакомым человеком, «стрельнуть» сигаретку или оказаться в чьей-то незнакомой комнате за общим столом – и тебе были рады, и тебя угощали.
… Голова сильно кружилась, все было словно в тумане. Я первый раз в жизни была по-настоящему пьяной. Плохо соображая, что происходит вокруг, я, тем не менее, направляюсь туда, откуда раздается грохот музыки. Гордо шествую по узкому коридору, стараясь не натыкаться на стены и изо всех сил пытаясь изобразить походку манекенщицы. Наверное, воображаю себя по меньшей мере Клаудией Шиффер, а чьи-то пьяные взгляды, фиксирующиеся на мне, принимаю за вспышки фотокамер. Со стороны мое «дефиле», вероятно, напоминает замысловатые виражи моряка-новичка, ступившего на качающуюся палубу корабля, попавшего в девятибальный шторм. Но мне в тот момент плевать на то, как я выгляжу со стороны, для меня важнее то, что я чувствую внутри. Я иду на дискотеку в слепой надежде увидеть там Игоря. Может, он все же пришел?
Я прислоняюсь спиной к стене, ее холод обжигает голые плечи (на мне маечка на тонких бретельках и короткая юбчонка). Прислонившись к стене, я явственно ощущаю лопатками холод, но мне плевать на это, в голове звучит один назойливый вопрос: «Где Игорь?». Я очень хочу, чтобы он пришел, чтобы простил мне мой дневной выверт. Больше всего на свете в данный момент я хочу уткнуться носом ему в грудь и почувствовать спиной не холод стены, а тепло его ладоней. Я тщетно всматриваюсь в сумрак помещения, пытаясь разглядеть среди танцующих того единственного, ради которого я сюда пришла.
Чьи-то руки обхватили меня за талию и вытянули на середину помещения. Игорь? Нет, не он…
— Скучаешь? Не хорошо! Потанцуем?
Даже если бы я отказалась, это бы не помогло: руки держали меня крепко, собственнически и выпускать не собирались. Парень представился каким-то именем – я не запомнила. И лица не разглядела. Поняла только то, что он изрядно «навеселе». Меня вовлекли в какое-то подобие медленного танца. И не важно, что музыка была не тягуче-надрывной, а, наоборот, залихватски веселой – мы кружились как под медленную. Я все еще пыталась разглядеть в толпе Игоря, думая о том, что как было бы хорошо, если бы он неожиданно оказался рядом, отобрал меня у этого незнакомого парня и до конца вечера был бы со мной. Но, естественно, никакого Игоря я не увидела… Парень обнимал меня все крепче и крепче. Ватный туман в голове перерос в свинцовую тяжесть, и я положила голову парню на грудь, а тоска по Игорю постепенно сменилась раздражением. В пьяном бреду думаю о том, что Дмитриев – болван, и такую, как я, ему еще придется поискать. Не пришел? Ну и фиг с тобой! Я неплохо проведу этот вечер без тебя.
Горячие нетрезвые губы заскользили по моей шее. Я подняла лицо, и тут же эти губы впились в мои – жадно, собственнически, властно. «Пошел Дмитриев куда подальше!» — и я ответила на чужой поцелуй. Дальше танец превратился в исполинскую пляску страсти – пьяной, безрассудной, но искусственной. Я отдавала чужому незнакомому парню всю свою страсть, которая должна была принадлежать Игорю. Мы уже не танцевали. Я, крепко прижатая к стене, снова ощущала лопатками ее холод. Меня грубо целовали — совсем не так, как Игорь, грубо тискали. И я с таким же исступлением возвращала свои неумелые ласки парню, лица которого я даже не рассмотрела. «Да, я такая… Я сегодня хочу быть такой. Я – дрянь, и ничего с этим не поделать. Я пьяная и ты, Дмитриев, в этом повинен». Парень, увлекшись, слишком сильно прижал меня, и я довольно ощутимо ударилась затылком о стену. Свой слабый голос услышала как будто со стороны:
— Мне больно…
— Прости… — и снова грубый, ненасытный поцелуй.
— Мне надо выйти ненадолго… — я оттолкнула от себя парня и, пошатываясь, вышла из помещения в коридор.
Я долго бродила по узким общаговским коридорам, спускалась и поднималась по лестницам, стояла на лестничных площадках, оперевшись о перила, затем сидела на подоконнике между этажами и курила. Сигарету я «стрельнула» у кого-то, кто мне попался на лестнице. Я сидела на подоконнике очень долго. Иногда ко мне кто-то подсаживался, завязывал разговор. Я отвечала с неохотой и односложно. А когда уж совсем «завяла» от тоски, снова отправилась в полутемный закуток, откуда еще доносилась музыка. И меня снова обнимали чьи-то чужие руки, а чужие губы шептали на ухо дежурные комплименты. Я снова целовалась с кем-то, но уже не с таким неистовством, как с тем, первым, парнем. Впервые в жизни я вела себя так развязно, и причиной этому были лишний стакан спиртного и обида на Игоря. С удивлением я поняла, что способна кокетничать налево и направо: спиртное развязало мне язык. Я смеялась в ответ на пьяные комплименты, отшучивалась, заигрывала, а про себя думала: «Дрянь… Какая же я дрянь». Кто-то настойчиво упрашивал меня пойти с ним в комнату «разделить одиночество», но я, слава богу, опомнилась и под каким-то предлогом ускользнула из помещения. А потом я сидела одна в тесной комнатушке подруги прямо на полу, привалившись спиной к кровати, и ревела. Я сжимала пальцы в кулаки и шептала: «ненавижу…». Без конца прокручивала в голове дневной эпизод с Игорем и еще крепче сжимала кулаки. Я пыталась развить сюжет, связанный с Игорем и девицей, которую увидела рядом с ним – это мне хорошо удавалось. И даже не подумала о том, что отсутствие Игоря на вечеринке связано никак не с той девушкой, а со мной, точнее моей необоснованной грубостью в его адрес. Тогда я даже не думала о том, что, возможно, обидела его, осознанно разжигая в себе ревность и одновременно жалея себя. Этой культивируемой ревностью, подпитываемой моим богатым воображением, и нетрезвой жалостью к себе я словно пыталась оправдать свое далеко не скромное поведение. Единственная трезвая мысль, промелькнувшая потом в голове: «Хорошо, что Игорь не видел, что я тут вытворяла». И еще подумала о том, что мне теперь будет стыдно смотреть ему в глаза.
Мы встретились через день после той вечеринки. Я увидела Игоря в столовой за столиком в гордом одиночестве. Он смотрел куда-то в сторону и задумчиво курил, стряхивая пепел прямо на пол. Я еще досадливо поморщилась: совсем недавно он уверял меня, что бросил курить, и что же я вижу? Когда я подошла и тихо подсела к Игорю, он, как мне показалось, равнодушно скосил глаза в мою сторону, а затем снова отвернулся.
— Игорь… Здравствуй, для начала.
— Привет, — голос звучал неприятно сухо. Неужели он все еще обижается на меня из-за позавчерашнего? Я попробовала пошутить:
— У меня появилось хорошее настроение!
— Поздравляю. А у меня как раз наоборот, пропало.
— Игорь, ну не дуйся на меня из-за…
— Я не дуюсь.
— Вот и славно, — я повеселела. – Знаешь, а я все же пошла на вечеринку… Я так надеялась, что ты придешь.
— Разве? С трудом верится. Ты ведь, я знаю, и без меня так славно повеселилась. Я бы только помещал, не так ли?
— Откуда знаешь? – у меня все похолодело внутри. Улыбка моментально сошла с лица.
— Знаю.
По его лицу я поняла, что он в курсе всего, что я вытворяла в его отсутствии. Отпираться было бесполезно, тем более что моя реакция на ответ Игоря только подтвердила мою вину. И я не знала, что делать, как теперь себя вести.
— Вадим рассказал?
— Какая разница, кто. Главное, я узнал. Не ожидал, что за тобой такие грешки водятся. Вела себя как… — он не произнес последнее слово вслух, но я угадала его. И взорвалась:
— Ну знаешь! Ты тоже не кристально чист! У тебя тоже грешки есть.
— Например? – Игорь наконец-то повернулся ко мне. Его голубые глаза смотрели на меня серьезно и спокойно. И это холодное спокойствие в его взгляде окончательно уничтожило мена. Я проиграла, но, отлично понимая это, не смогла не оставить за собой последнее слово:
— Например? А я не хочу говорить об этом. Сам знаешь! И теперь мы с тобой квиты, — я вскочила из-за стола, как ужаленная, где-то в глубине души, однако, понимая, что совершаю безумную глупость. Не так надо себя вести! Последнее, что я увидела – недоуменный взгляд Игоря.
— Ты и впрямь дура, Баурина, уж прости меня за такую откровенность, — Темина осуждающе качала головой. А я готова была снова разреветься.
— Я его слишком люблю, Ритка, и поэтому веду себя так глупо. Сама ведь понимаю, что наломала дров, раздула из мухи слона. О господи, мимолетное помутнение готово принять такие глобальные размеры! Я и правда дура, Ритка…
— Поговори с ним. По нормальному поговори, без своих очередных выкрутасов. И не реви больше!
Я только всхлипнула в ответ.
— Ну Маринка, ну хватит же, а? – Темина растерялась не на шутку. Вот уже битых полдня она напрасно пыталась меня утешить. Не помогало ничто: ни ее утешения, ни ее сочувствия. Ничто! Под конец она даже рассердилась на меня, выдав всю правду-матушку в глаза, но тут же спохватилась. Бедная Ритка, в тот день она, наверное, измучалась со мной.
— Мариш, у меня на тебя носовых платков не хватит. Поговоришь с ним и все нормализуется. Вот увидишь!
Я шмыгнула носом и постаралась успокоиться. В самом деле, Рита права, самый разумный выход – поговорить с Игорем. Он поймет и простит – он такой…
Поговорить с Игорем мне так и не удалось. Я не могла найти его в институте, как ни старалась, Точно знала, что у него еще должны быть занятия, караулила его в фойе института, бродила в каждую перемену по этажу, где располагались художественные мастерские. Но все было безрезультатно. Уже немного позже, встретив Вадима, от него я узнала, что Игорь серьезно травмировал ногу и поэтому не ходит на занятия.
— У него какой-то сложный перелом, так что это надолго. Вот уж не повезло парню: через два месяца выпускные экзамены, а он ногу сломал. Не знаю, как будет сдавать, сможет ли к тому времени поправиться… — Вадим скороговоркой сообщил мне неприятную новость, озираясь на дверь, за которой только что скрылся преподаватель, с которым ему необходимо было поговорить. Видно было, что он торопится, и я не стала его задерживать.
Игорь действительно не появлялся в институте до самых экзаменов. Вначале, как мне рассказал все тот же Вадим, он лежал в больнице, потом еще долго отлеживался дома. Я переживала страшно. Жалко было Игоря. И увидеть его хотелось ужасно. Несколько раз я уже собиралась подойти к Вадиму с просьбой дать мне адрес больницы, чтобы навестить Игоря, но меня каждый раз что-то останавливало. Какой-то страх, боязнь, нелепая робость. Мы расстались с Игорем на такой неприятной ноте, и мне казалось, что теперь он не захочет меня видеть. Я боялась того, что приду к нему, а он пошлет меня к чертовой бабушке. Я просто струсила, смалодушничала – за это презираю себя до сих пор. Прошло столько времени, а я все еще не могу думать о своей ошибке спокойно, ведь, по сути, это я собственноручно все разрушила. Кусаю локти, а толку? Почему я побоялась первой сделать шаг к примирению? Игорь бы не оттолкнул меня – это я уже сейчас понимаю, а тогда я оказалась способной лишь на то, чтобы лить слезы в подушку… и ничего не предпринимать.
Мы увиделись с ним в тот день, когда он сдал свой последний экзамен. Игорь все же худо-бедно поправился к тому времени и смог прийти на государственные экзамены. Нашу последнюю встречу помню до мельчайших подробностей, вплоть до того, как был одет он, что сказал мне, как посмотрел… Нет, конечно я не ждала того, что Игорь бросится мне на шею с поцелуями и объятиями, но и такой отчужденности от него я тоже не ожидала. Не то чтобы с его стороны просквозила враждебность, но просто я поняла, что теперь мы совсем чужие друг другу люди, которых больше ничто не связывает. И от этого понимания мне захотелось разреветься прямо при нем, но я сдержалась.
Нам было по пути к метро. Я тоже возвращалась домой с какого-то экзамена. Встретившись на выходе из института, дальше мы пошли вместе. Разговор не клеился. Мы заговорили о нейтральном, о том, что совсем не касалось наших отношений. Первым делом я поинтересовалась, как он себя чувствует, очень ли болит нога (Игорь довольно сильно хромал), на что он ответил, что ничего, терпимо. Затем рассказал, что сдал все экзамены и через две недели уже получит диплом. Ему пошли на уступки и допустили к государственным экзаменам не смотря на то, что он последние два месяца не ходил в институт.
— Все оказалось не так уж плохо, Марина, как я вначале думал. На второй год не остался и экзамены сдал благополучно. Так что можешь меня поздравить.
Поговорив об учебе, мы замолчали. И это молчание несказанно тяготило. Я понимала, что уходят последние минуты, которые я провожу с Игорем, и я ничего не могу с этим поделать. Мы шли очень медленно: Игорь не мог быстро идти: травмированная нога все же болела, хоть он и не признавался в этом. Заметив по дороге свободную лавочку, я предложила посидеть, с тем чтобы он немного отдохнул. И мне самой хотелось хоть таким образом еще немного продлить мгновения, проведенные с ним. Но Игорь отказался.
Минуты ускользали, как песок сквозь сито. Мы молчали. Сказать нужно было очень много, но слов не находилось. Мои мысли метались в молчаливом отчаянии, но не решались материализоваться в слова. Я ждала… Я ждала, что Игорь первый заговорит о нас. Я мысленно умоляла его: «Ну скажи же… Неужели между нами все кончено? Неужели ты уйдешь просто так, не произнеся ни слова? О чем ты сейчас думаешь? Я же вижу, что ты тоже о чем-то мучительно размышляешь, так же как и я. Ну скажи…». Он молчал. И я тоже молчала, не решаясь заговорить первой. Я презирала себя в тот момент за свою трусливую немоту, но не могла с нею справиться. Я словно разучилась говорить. Да и что я могла ему сказать? «Я люблю тебя», – и натолкнуться на стену холодной отчужденности? Я испугалась этого и поэтому промолчала. Если бы он произнес хотя бы «я скучал по тебе» или еще что-нибудь в этом роде… Мне так хотелось услышать от него что-нибудь подобное! Но он молчал. И я ненавидела его за это молчание, так же как и себя.
В таком же гробовом молчании мы ехали в набитом вагоне метро – несколько станций нам было по пути. Я, отвернувшись к темному окну, видела в стекле отражение Игоря. О чем ты думаешь, Дмитриев? Я пыталась по его лицу угадать его мысли. Я могла бы фантазировать по этому поводу сколько угодно, но главного все равно бы не смогла узнать.
Он обратился ко мне, когда мы уже подъехали к станции, на которой он выходил.
— Мариш, мне пора, — он наклонился ко мне и легонько тронул за плечо. И от этого неожиданного прикосновения я вздрогнула. Повернув голову, я посмотрела Игорю в глаза. Я понимала, что смотрю в его серо-голубые глаза, которые сводили меня с ума, в последний раз. Сейчас, через мгновение, он выйдет из этого набитого людьми вагона метро и растворится в толпе. И больше наши дороги не пересекутся – я прекрасно это понимала. Ты уходишь, Игорь Дмитриев, ты так решил. Ты не захотел со мной остаться, и я не буду тебя удерживать. Я не имею права останавливать тебя.
Прежде чем толпа и закрытые двери вагона разъединили нас, я услышала над ухом тихий шелест словно случайно сорвавшихся с губ слов:
— Жаль, что у нас с тобой не сложилось… Счастливо.
И он ушел. А я, оглушенная его последними словами, пару мгновений смотрела ему вслед. Почему же ты не произнес их немного раньше? Хотя бы на минуту раньше? Может, тогда бы я нашла, что ответить тебе. И ты бы не ушел… А сейчас уже поздно, слишком поздно. Всего лишь пару мгновений я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за мраморным столбом и не растворился в толпе. Успела машинально отметить про себя, что Игорь довольно сильно хромает, и подумал о том, что если бы я все же навестила его, сейчас бы все у нас сложилось по-иному. Почему я раньше об этом не подумала? А сейчас уже слишком поздно. Место напротив меня освободилось, и я плюхнулась на него, вжавшись между двумя пассажирами. От отчаяния и непоправимости мне хотелось разреветься навзрыд. И я, кажется, все же заплакала, закрыв глаза и боясь услышать чье-нибудь сочувствующее «что случилось, девушка?». А в памяти всплыла неизвестно где услышанная фраза: «Ошибка одной минуты может стать ошибкой на всю жизнь». Только сейчас я смогла полно прочувствовать и осознать весь ее смысл.
**************
Скоро Новый год, осталось совсем немного времени. И дел сейчас, накануне праздника, по горло. Заканчивается учебное полугодие, и вследствие этого — суматоха, связанная с подведением итогов, выставлением оценок, сдачей и принятием долгов. Всем хочется оценку получше и, как водится, о результатах задумываются уже тогда, когда исправлять что-либо поздно. В журнале напротив фамилии – строчка стабильных «троек», а с меня требуют «четверку». Хватает же наглости! Хорошо хоть не «отлично».
— А что тебе, Сумаров, мешало взять в руки учебник во время ученого года, а не только вчера?
— Ну я же учи-ил.. Вчера весь день учи-ил, — дылда с бритым затылком уже полчаса занудно гундит мне на ухо. Унижается сейчас, а в течение полугода держал себя гордо, словно доска почета.
— Вали, Сума, фиг «четверку» получишь. У тебя же в голове полушария без извилин! – невысокий крепенький парень с тремя серьгами в левом ухе, продемонстрировав свои познания в анатомии, довольно невежливо оттеснил Сумарова и занял его место.
— Марин Владна, а как у меня с оценочкой? – его указательный палец уже бесцеремонно заскользил по строчке в журнале напротив своей фамилии. – Здесь твердая «четверочка» должна быть, Марина Владимировна, — на этот раз он даже потрудился полностью выговорить мое имя-отчество.
Урок окончен. Я стоя за кафедрой, склонившись над раскрытым журналом 9-«В», а мои драгоценные, толкаясь и отпихивая друг друга, нависают надо мной, стараясь углядеть в журнале напротив своей фамилии выставленную предполагаемую полугодовую оценку. Проставленные карандашом, они еще подлежат обжалованию.
— Я ведь прав, Марина Владна? – Зотов настойчиво требует к себе внимания, все еще елозя по журналу пальцем.
— А ты хоть раз себя не правым считал? – я усмехаюсь и легонько скидываю со страницы его палец. – Затрешь журнал, Витя. А насчет «четверки» еще стоит подумать. Смотри, сколько у тебя «троек»! И две из них – по контрольным. Боюсь, не получится «четверки».
— Марина Владимировна! – Зотов вскидывает на меня глаза. Во взгляде – смесь возмущения и мольбы. – Мне отец обещал на Новый год ролики подарить, если у меня в полугодии «троек» не будет. А у меня только одна и выходит – по вашему предмету. Войдите в положение, Марина Владимировна!
— Марина Владимировна, не слушайте его! Он так сейчас к каждому учителю подкатывает: «У меня только один «трояк» – по вашему предмету», — сзади ехидно хихикнула рослая девушка в широком джинсовом комбинезоне и с выкрашенной в малиновый цвет челкой.
— Заткнись, Сабельникова! Не лезь не в свое дело.
— Ну-ну! – Маша Сабельникова нисколько не обиделась на выпад Зотова, снова с издевкой ухмыльнувшись. – Желаю удачи!
Подозреваю, что Мария не очень ровно дышит по отношению к модному, с тремя серьгами в ухе Зотову и чтобы привлечь к себе его внимание, щедро одаривает ехидными замечаниями – у нее это иногда получается очень метко. Только вот эффекта она добилась совершенно противоположного, нажив в лице Вити Зотова не поклонника, а классового врага.
— Зачем тебе, Зотов, зимой ролики? – я искренне удивляюсь.
— Вокруг елки в костюме зайчика разъезжать! – снова подала голос Сабельникова.
— Умри, Сабля! – реплика ей. И снова ко мне:
— Марина Владимировна-а! Ну войдите в положение!
— хорошо, — я на мгновение задумываюсь. Глаза парня радостно вспыхивают, но тут же гаснут после моей заключительной фразы:
— Только с условием, что пересдашь завтра две контрольные, которые ты на «трояки» написал.
— У-у-у… — Зотов испускает тяжкий вздох, словно ему на спину нагрузили ношу в сто кило. – А темы-то хоть какие?
Он спросил почти безнадежно. Я смотрю по журналу даты контрольных, а затем, на другой странице, темы:
— По нервной системе и по коже. Учи. Завтра побеседуем.
Разочарованный Зотов отлипает от стола, и его место тут же занимают другие. У меня уже голова идет кругом от многоголосья подростков и их назойливого стремления привлечь мое внимание именно к своей персоне. Все вопросы – только об оценках. Ну что же вы раньше не учили? Кто вам мешал? Почему решили исправлять оценки именно сейчас, когда уже практически поздно?
— Марина Владимировна, а как там с новогодним вечером?
Наконец-то хоть один вопрос, не касающийся оценок. Я с облегчением отрываю взгляд от журнала и перевожу его на худенькую высокую девочку. Танюшка Карпатова. Активистка, любительница различных школьных мероприятий вроде КВНов, новогодних вечеров и сценических постановок. Вопрос задала серьезный. Через неделю должен состояться новогодний вечер для девятых-одиннадцатых классов. Дискотека-маскарад с конкурсами и новогодними сюрпризами. Конкурсы готовят все классы, начиная с девятых и заканчивая одиннадцатыми – еще одна головная боль для классных руководительниц. Нашему классу поручено изготовить специальные снежинки, на обороте которых должно быть написано любое слово. Затем эти снежинки разрежут пополам и каждую половинку будут вручать на входе в актовый зал каждому посетителю дискотеки. Цель – найти вторую половинку своей снежинки с помощью пол овины слова. Составится слово, значит, нашел свою половину. Я, правда, задумалась о том, что половинки снежинок будут перемешаны и раздавать их на входе будут всем подряд — юношам, девушкам. А ну-ка на дискотеке будут образовываться не гетерогенные парочки, а гомогенные: девушка-девушка, юноша-юноша. Как сделать так, чтобы не вышло подобных конфузов? Я поговорила об этом со своими подопечными, и чья-то светлая голова предложила раскрасить снежинки в два цвета, например в синий и белый. Синие половинки раздавать на входе, к примеру, юношам, а белые – девушкам. Хорошая идея, ее тут же приняли, не оговаривая.
— Мы снежинки сделали и принесли. Всего сто пятьдесят штук, остается разрезать на половинки и рассортировать, — Таня продемонстрировала мне увесистый пакет, набитый снежинками.
— Очень хорошо! Мое участие в сортировке требуется или вы сами справитесь?
— Сами! – Таня, цепким взглядом оценив обстановку, смилостивилась надо мной, избавив от возни с ажурно вырезанными бумажками.
— Марина Владимировна, зря вы так на них понадеялись. Вдруг они на снежинках не интеллектуальные слова написали, а из ненормативной лексики? Вы бы проверили! – ехидный голосишко неизвестно откуда появившегося Захаркина пробился сквозь толщу других голосов. Я еще не успела открыть рот, чтобы ответить ему, как бойкая Танюшка тут же громко парировала:
— С ненормативной лексикой только ты один у нас знаком! – и, захватив кулек с бумажками, ретировалась.
— Марина Владимировна, а вас к директору вызывают! Педсовет, кажется. Меня просили напомнить вам, — Захаркин, не удостоив больше Карпатову репликой, выдал мне то, ради чего и притерся к моему столу. Я устало вздохнула, вспомнив о педсовете, и, безрадостно усмехнувшись, ответила Захаркину:
— Лучше бы я занялась снежинками, как ты мне и посоветовал, Вася.
— Понимаю, — он многозначительно и сочувствующе посмотрел на меня, угадав мое в мгновение ока испортившееся настроение.
**************
Маргарита, поджав под себя ноги, с удобством расположилась в кресле. Пока я умывалась и причесывалась, она листала журнал мод, взятый у меня с полки. Ритка, по моим меркам, нагрянула в несусветную рань, когда я еще спала. В выходные день для меня начинается часов в одиннадцать-двенадцать. Я не завожу будильник и позволяю себе два дня в неделю спать сколько хочется. Отсыпаюсь за все рабочие дни недели. Ритка же по натуре жаворонок: для нее ничего не стоит открыть свои красивые глазки часов в семь утра, даже если это будет выходной день, за пятнадцать минут привести себя в порядок (причесывается и красится она, в отличие от меня, довольно быстро) и тут же влиться в струю нового дня. К сожалению, она иногда забывает о том, что у других людей утро начинается несколько позже. Вот и сегодня, нагрянув ко мне в гости в начале десятого утра, она застала меня еще в постели, спящей, чему несказанно удивилась:
— Ну ты, Баурина, и дрыхнешь! Так все на свете проспать можно.
Я что-то буркнула спросоня в ответ и отправилась в ванную чистить зубы или, как бы выразилась непревзойденная Маргарита, «колбасить бивни». Когда я вернулась из ванной, Рита чему-то под нос себе возмущалась. Услышав, что я зашла в комнату, она наконец-то соизволила оторвать свой взгляд от журнала и, ткнув пальцем в страницу, громко, с возмущением заявила:
— Нет, Маринка, ты только посмотри!
Я с любопытством глянула на развернутые страницы журнала и ничего особого не заметила. Девушки-модели демонстрировали летнюю одежду от платьев и легких костюмов до купальников (журнал был старый, еще июньский номер). Одежда как одежда, ничего экстравагантного и вычурного. Но Темина, оказывается, совсем другое имела в виду:
— Это просто ужас какой-то! И таких страшненьких берут в фотомодели?! Погляди на эту, Маринка! Нос крючком, губ совсем нет, так, тоненькая полосочка. А эта! Ноги, как бананы кривые. С такими ногами нельзя мини-юбки демонстрировать! Их надо упаковывать в широкие длинные шаровары и ни за что никому не показывать. Ужас!
Ритка в пух и прах раскритиковала моделей. Впрочем, надо отдать ей должное, критика не была лишена здравого смысла: ноги одной из манекенщиц были действительно непривлекательные.
— Да мы с тобой, Маринка, в тыщу раз лучше! Ноги у меня и то покрасивей будут, — и с этими словами она вытянула свои ноги, тесно обтянутые джинсами. Что и говорить, ножки у Риты – заглядение. Длинные, ровные, стройные. Мужчины на улице столбенеют, когда Маргарита в шортиках или мини-юбке дефилирует мимо. Лет в семнадцать Темина закончила школу моделей, даже пару раз сфотографировалась для чего-то, но дальше дело не пошло. Ритка так и не стала профессиональной манекенщицей, но, видимо, лавры модели до сих пор не дают ей покою: она придирчиво рассматривает каждый попавший ей в руки дамский журнал, а вернее девушек-моделей, изображенных в нем, и, отыскав в их внешности какие-либо дефекты, с удовольствием и чувством критикует – есть у Ритки такая слабость
Я отобрала у подруги журнал и положила его обратно на полку:
— Ладно тебе… Главное, что у тебя с ногами все в порядке. Береги это сокровище, Темина, тебе есть кому его демонстрировать.
— Да уж, — Ритка довольно хмыкнула. – И все же мы с тобой намного лучше!
— Конечно, кто бы сомневался!
Мы обе рассмеялись. Я уже окончательно проснулась, и мой желудок отчаянно заскулил, требуя пищи. Подруга со мной завтракать отказалась, сославшись на то, что уже плотно позавтракала дома. Пока я была занята поглощением чая с бутербродами, она, как информбюро, скороговоркой вываливала мне сводку новостей за неделю. Потом, когда я закончила завтракать и смогла говорить, а не мычать с набитым ртом что-то нечленораздельное, принялись обсуждать событие недельной давности, а именно Риткин день рождения. Мы с удовольствием обсмаковали мельчайшие детали праздника, обменявшись своими впечатлениями и наблюдениями. Риту очень повеселил мой рассказ о том, как я собиралась с Самсоновым на пару устроить спектакль.
— Жаль, Андрей заболел, а то бы я с удовольствием посмотрела ваше представление. С ума сойти! – Ритка хохотала, — Эх, Самсонов, не во время ты свалился с простудой!
— Он уже поправился, я узнавала. А спектакля бы все равно не получилось, потому что ваш то ли Ваня, то ли Вася не пришел. Не для кого было бы стараться!
— Жа-аль, Рита, еще улыбаясь, протянула и вдруг, посерьезнев, спросила:
— И все же, Маринка, почему у тебя не складывается? Такая девчонка классная, клад прямо, а… И поклонники, вроде, у тебя были: Дронов постарался, перезнакомил с тобой всех своих холостых друзей. И ни один Ее Величеству не пришелся по вкусу! Куда это годится, Баурина? – Ритка, конечно, шутила, но был в ее шутке какой-то резон.
— Ритуль, щекотливую тему задеваешь! И Дронов твой зря старался.
— Это уж точно, — подружка сокрушенно вздохнула. Видимо, ей очень не давала покоя моя «свобода». – Не пойму, в чем дело. Или, прости, ты все еще втайне бредишь человеком по имени Игорь Дмитриев?
— Нет. Уже не брежу. Хотя его имя еще до сих пор вызывает в памяти разноречивые воспоминания, но это так… не важно. А у Дронова твоего друзья замечательные, хорошие, только вот какие-то… чужие мне, что ли. Не чувствую в них родственную душу, Ритка. Понимаешь, хочу нутром, сердцем почувствовать того человека, который мне нужен. А мне нужен тот, с которым бы я почувствовала себя так, словно мы вместе провели целую жизнь, понимаешь?
Рита озадаченно задумалась, видимо мой жаркий выпад завел ее в тупик, а потом вдруг, хлопнув себя по колену, довольно рассмеялась:
— Все ясно, Маринка! Есть только один такой человек, неслучайный, как бы ты выразилась…
— И кто? – провокационный смех Маргариты заставил меня насторожиться: что еще созрело в ее голове, неутомимой на выдумки?
— Андрей Самсонов, кто же еще. Идеальная для тебя пара, — Ритка снова расхохоталась и ловко увернулась от диванной подушки, запущенной мной в ее сторону. Подушка пролетела в сантиметре от ее головы и, стукнувшись о стену, свалилась Маргарите на колени.
— Значит Самсонов?
— Ага!
В этот раз уклоняться от подушки пришлось мне. Ритка оказалась более метким «снайпером», и поэтому я получила по физиономии.
— Ой, прости!
— Да ладно уж, — я проворчала и поставила подушку на место. – А почему именно Самсонов?
— Ну как же! С Андреем вы знакомы всю жизнь, общаетесь прекрасно. На внешность Андрюшка – ничего мальчик, очень даже симпатичный. Интересно, Баурина, почему ты никогда ни разу не влюбилась в него? Все, кто мог, уже успели в Самсонова влюбиться в свое время, и только ты одна…
«Андрей тоже, в кого мог, успел перевлюбляться, но только не в меня», — я хотела так ответить подруге, но почему-то промолчала. Рита в чем-то была права. Андрей нравился многим моим подружкам, и она сама тоже не стала исключением, влюбившись в моего друга детства классе в седьмом-восьмом. Маргарита тихо сохла по Самсонову, тогда как он на нее обращал ноль внимания. Однажды Ритка отважилась на смелый шаг и написала о своих чувствах в письме, которое незаметно сунула Андрею в карман куртки, когда тот зашел ко мне в гости. Вся прелесть ситуации оказалась в том, что Темина подписала свое пламенно послание лишь тремя первыми буквами от своего полного имени, вместо остальных поставив шикарный росчерк (так она расписывалась до получения паспорта). А так как три первые буквы наших с Маргаритой имен совпадают, то Самсонов целых две недели подозрительно на меня косился. Удружила же мне тогда Темина! А у Андрея в то время была любовь к однокласснице по имени Ира. Ритка, когда узнала об этом, проревела целую неделю, а потом успокоилась и переключила свое внимание на соседа по парте, который уже давно оказывал ей всяческие знаки внимания. К тому же Андрей закончил школу, поступил в военное училище и уехал – с глаз долой, из сердца вон. Ира, его девушка, обещала дождаться. И не дождалась. Вышла замуж через год после данного Андрею обещания. Сказать, что он сильно переживал по этому поводу, значит ничего не сказать. Я могу только представить себе, что у него творилось в душе. Андрей слишком сильно любил ту вероломную красавицу и, мне так кажется, еще до сих пор не забыл ее. По крайней мере о женитьбе он не помышляет и больше не заводит серьезных долговременных отношений с девушками. В этом мы с ним чем-то похожи. А почему я все же не влюбилась в Андрея Самсонова? Не знаю. Наверное потому, что привыкла к нему еще с раннего возраста и считала его всегда чуть ли не братом. Я очень люблю его. Самсонов редко подводит, на него можно положиться – и это чуть ли не то самое главное, за что я его ценю и люблю. Но только как брата.
************
Почему люди плачут? От боли, от печали, от радости. А от любви? Почему плачут от любви? Разве можно плакать от любви? От любви надо наоборот, летать, петь, смеяться. А плакать? Глупо… Я, наверное, глупая. И если на щеках нет слез, это не значит, что их нет в душе. Не всегда сухие глаза и улыбка бывают искренними.
Призрак прошлого не отпускает до конца, напоминает изредка о себе, накатывая в виде густой, как лондонский туман ностальгии. И без ответа остается вопрос: «Где же ты, Дмитриев?». Недосказанность не дает полностью успокоиться. Невысказанные слова, незаданные вопросы без полученных на них ответов спеклись в один маленький твердый камешек с острыми краями, который затерялся где-то в глубинах души и изредка, задевая и царапая острыми гранями плоть, дает о себе знать. В наших отношениях не было законченности, они прервались внезапно, потеряв где-то окончание, словно песня, оборванная на середине куплета. Не было концовки, как в книге с вырванными последними страницами. Интерес разожжен, достиг кульминации – что дальше? А дальше – ничего, оборванная фраза, пустота. Незаконченность. Предложение без точки. Если бы мы тогда расставили все точки в тексте, сейчас бы я не мучалась от этой незаконченности. Если бы Игорь сказал мне: «Все, Марина, между нами все кончено. Я больше не люблю тебя», — тогда я, может, смогла бы полностью успокоиться, и призрак прошлого бы не терзал так мне душу. Недосказанность… Все из-за нее. Может, тогда бы я перестала всматриваться в лица случайных прохожих в слепой надежде увидеть лицо Игоря, перестала бы искать в толпе взгляд его глаз… Глаз, которые имели удивительную способность менять свой цвет от небесно-голубого до серо-голубого. И перестала бы сравнивать всех особей мужского пола, каким-то совершенно случайным ветром ненадолго занесенных на страницы моей жизни, с ним. Да, Дмитриев не бог, не идеал, не совершенство, он просто человек с недостатками и достоинствами, как и все, но этого человека я не могу забыть до конца. Из-за той незаконченности. Терзает душу и то, что это я собственной рукой разрушила все. Но впрочем, как высказалась по этому поводу Темина, у Дмитриева тоже рыльце в пушку. Видимо, он сам-то не горел особым желанием возобновить наши отношения.
— Маринка, сама подумай, сколько прошло времени… Ладно, если опустить то, что твой Дмитриев промолчал как рыба в вашу последнюю встречу – может у него тоже обострился приступ молчания, но ведь потом, одумавшись, мог бы тебя разыскать? Конечно мог, если бы захотел – через институт. Но он же ведь ни разу не пришел туда с этой целью! И это не охлаждает твой пыл? Сама подумай.
Я думала, соглашалась с ней… и ничего не могла поделать со своими мыслями. Мне просто нужно снова с ним встретиться, чтобы избавиться от той незаконченности, чтобы больше не мучаться вопросами без ответов. Куда же ты пропал? Не могу поверить в то, что наши жизни, как два рельса одной колеи никогда не пересекутся. Я не хочу об этом думать. И все же…
Игорь Дмитриев, оставь меня, пожалуйста…
**************
Новый год я встретила обычно, в кругу семьи, отметив это событие традиционным бокалом шампанского и стандартным набором салатов, приготовленных мной и мамой. Новый год, как новый год… Обычная, даже немного скучная встреча. Видимо, по примете, я и проживу этот год так же обычно и скучно. Ничего сногсшибательного не произойдет, дни будут следовать четко и монотонно, как вагоны грузового состава, складываться в недели, затем в месяца, а те, в свою очередь, в целый год. И круг замкнется. И снова будет шампанское, салаты, концерт по телевизору, канонада петард на улице и искусственная елка в серебристой мишуре в углу комнаты. Все будет так же, как и в этом году, изменится лишь цифра на настенном календаре. Мрак! Может, стоит завести себе собачку? В качестве разнообразия…
Я открыла глаза и первое, что увидела – настенные часы. Полвторого. Все правильно, так и должно быть, после того как я улеглась спать только в шесть утра. Спрашивается, что я делала до шести утра в новогоднюю ночь? Бродила по улице, поздравляла с наступившим новым годом встретившихся мне знакомых и просто случайных прохожих и получала в ответ их поздравления. Прогулка по улице до шести утра в новогоднюю ночь – тоже своеобразная устоявшаяся часть ритуала, именуемого встречей нового года.
Я открыла глаза, посмотрела на часы и с трудом отлепила свое тело от теплой простыни. Все правильно: отяжелевший живот от съеденного неумеренного количества еды. Теперь еще дня два не захочется подходить к столу. Только чай или кофе… Ага, размечталась. В холодильнике – полугодовой запас недоеденных салатов. Нравится мне посленовогодняя ситуация: еще дня два-три люди будут ходить друг к другу в гости и везде из холодильников в качестве угощения будут выниматься остатки с праздничного стола: «Угощайтесь». – «Нет-нет, спасибо, у нас самих холодильник забит салатами».
Гости… Хорошо что я вспомнила о гостях! Сегодня Самсонов пригласил к себе, обещая культурную программу: поход в местный диско-бар, в котором я еще ни разу не была. Сбор в шесть вечера у Андрея. Не знаю, кого он еще пригласил, может только меня одну. Андрюшке в этот раз не повезло. Новый год он встретил на рабочем посту. Не так давно он устроился в фирму охранником (это событием мы с ним еще отметили шампанским) – ночь через две. Очередное дежурство выпало именно на новогоднюю ночь. И как Андрюшка ни пытался отвертеться от него, не получилось – желающих обменяться с ним дежурством не нашлось. Так что Андрей встретил новый год на рабочем месте и, по примете, он у него наверняка окажется загруженным работой.
Чтож, пора возвращаться к жизни: умываться, пить чай, приводить себя в порядок, чтобы к шести вечера на меня из зеркала смотрела не мрачная помятая физиономия с темными кругами под глазами и всклокоченными волосами, а вполне симпатичная мордашка.
— … А Андрюшки еще нет, — тетя Валя – мама Андрея – огорошила меня прямо с порога, чуть смущаясь и как будто извиняясь. – Должен уже был приехать, но, видимо, что-то задержало его.
— Во дает! – я только разочарованно присвистнула. Хорош Самсонов, ничего не скажешь, пригласил в гости, а сам испарился. Куда это годится? Может, он просто пошутил насчет приглашения в бар? Но тетя Валя тут же развеяла мои сомнения:
— Проходи, Мариночка, раздевайся. Подожди его, он должен скоро приехать.
—Теть Валь, а точно Андрюха пригласил меня на сегодня? Может, я что-то напутала?
— Нет-нет, милая, все правильно. Он уже звонил пару часов назад, сказал, что задерживается и дал насчет тебя указания: встретить, накормить и ни за что не отпускать.
— О-о, только не «накормить», — я рассмеялась и со значением хлопнула себя по животу. – Объелась за ночь. Кстати, с Новым годом Вас!
— И тебя так же. Ну, давай дубленку. Какой у тебя костюмчик симпатичный. Тебе очень идет!
— Спасибо.
— Проходи в комнату. Там, кстати, еще один гость в ожидании Андрюхи.
Вот те раз! Любопытно.
— Познакомитесь. Вместе будет веселей ждать Андрея. Господи! Чайник на плите! Мариночка, проходи в комнату, я сейчас, – тетя Валя, всплеснув руками, умчалась на кухню, откуда уже доносилось дребезжание перекипевшего чайника. Вода наверняка хлынула на плиту. У меня тоже есть склонность наполнять чайник водой до отказа, ставить его на огонь, благополучно о нем забывать и вспоминать только тогда, когда бурлящая вода выплескивается на плиту, а крышка с дребезжанием отплясывает уже тридцатый такт самбы.
Я вошла в комнату Андрея. Парень у окна не сразу меня заметил, так как стоял ко мне спиной. Я в нерешительности замерла, но всего лишь на мгновение, тут же взяв себя в руки. И придав своему голосу как можно больше веселой непринужденности, поздоровалась:
— Привет!
Парень мгновенно обернулся. Увидев меня, тоже немного, как мне показалось, стушевался, но тут же справился с замешательством.
— Привет, — и неожиданно улыбнулся, как старой знакомой. Впрочем, лицо его, как ни странно, показалось мне смутно знакомым, словно мы уже когда-то где-то встречались. Парень отошел от окна и подошел ко мне.
— Олег, — он протянул мне раскрытую ладонь.
— Марина, — я нерешительно подала в ответ руку, и его сухие, удивительно горячие пальцы легонько сжали мои. Всего лишь на мгновение и тут же выпустили.
— Ты, наверное, не помнишь, но нас Андрей уже когда-то знакомил, — темные, почти черные глаза внимательно смотрели на меня. И от этого проницательного взгляда я смутилась и только усилием воли не опустила свои глаза.
— Отчего же, помню… — мне почему-то не захотелось его разочаровывать.
— Это хорошо! – парень заметно обрадовался и снова улыбнулся – искренне, но вместе с тем застенчиво.
Так вот ты какой, Олег. Тот самый друг, о котором у нас недавно шел разговор. Интересно, знаешь ли ты о том, на какую роль тебя выдвигал Андрюха? Я с любопытством окинула парня взглядом – женский интерес, который появляется каждый раз при знакомстве с особью мужского пола. «Классный мальчик», — так бы его охарактеризовала Темина. Ей всегда нравились такие – смуглые, темноволосые и черноглазые, с классически правильными чертами лица и квадратной, четко обрисованной нижней челюстью. Подходящий вариант под ее идеал. А мне же нравился абсолютно противоположный типаж. В мыслях я всегда представляла рядом с собой парня с по-мальчишески мягкими чертами лица, копной светло-русых волос и небесно-голубыми глазами. Вариант Игоря Дмитриева… Тьфу, воспоминания о Дмитриеве, как всегда, всплывают в самый неподходящий момент.
…А мальчик-то смотрит на меня с интересом! Неужели Самсонов уже успел ему что-нибудь понарассказывать обо мне? Быстро, ничего не скажешь.
— Мариночка, будешь чай? Мы тут с Олегом решили почаевничать, пока Андрея ждем, — тетя Валя заглянула в комнату весьма кстати, избавив нас от неловкой паузы. Молчать вроде как-то не прилично, а о чем с Олегом поговорить, я еще не придумала. Иногда на меня нахлынывает приступ общения, но вот сейчас, как назло, ни малейшего на него намека. Почему-то я засмущалась в обществе этого парня. Да и он, окажется, тоже испытывал сейчас приступ разговорного бессилия. И хоть мне не очень хотелось вновь набивать едой свой перетруженный желудок, я согласилась:
— Да, конечно.
За чаем, да еще в обществе такой знакомой, я бы даже сказала родной тети Вали скованность пройдет. По-крайней мере я на это надеялась. И действительно, выпив полчашки чаю, умяв один кусок бисквитного пирога и принявшись за другой, я избавилась от некоторой скованности, навеянной мне обществом этого малознакомого парня (черт, и почему он ввел меня в такое замешательство?). Тетя Валя выполнила положительную роль посредника, разговорив и меня, и Олега, как-то незаметно, но верно втянув нас в разговор «напрямую». Отбросив все тени смущения, мы теперь свободно общались и даже не смогли заметить, на каком этапе нашего разговора тетя Валя Тихо удалилась с кухни, деликатно оставив нас вдвоем.
А он ничего! Общаться можно. Из нашего разговора я узнала, что Олег дружит с Андреем Самсоновым еще с первого курса училища (далее шло несколько забавных историй об их курсантских похождениях), после окончания училища получил, как и Андрей, хорошее распределение – по месту жительства в Подмосковье, а не в Тьмутаракань и теперь служит в воинской части. С Андреем на пару устроился на подработку охранником в частную фирму, только, отработав там месяц, ушел.
— Не получилось совмещать дежурства в фирме и службу в части, — как пояснил он.
О себе я тоже рассказала немного и очень удивилась, узнав, что Олег, оказывается, уже в курсе части моей жизни (черт, Самсонов, ну и трепло же ты!).
Я не знаю, сколько времени мы так просидели на кухне, увлеченные разговором и чаем с бисквитом. Уют маленькой кухни располагал к таким домашним посиделкам. И если честно, мне уже никуда не хотелось уходить из этого небольшого теплого помещения. Так бы и просидела на этой кухне Самсоновской квартиры большую часть своей жизни – признаться, такое желание посетило меня. И мой собеседник, похоже, тоже был не против провести здесь не один час. Тот долгожданный «приступ общения» наконец-то посетил меня, и мне хотелось задать Олегу кучу вопросов, касающихся его непосредственно – мне нравится узнавать о человеке как можно больше, конечно в рамках того, что он сам готов повествовать: я никогда не лезу человеку в самые сокровенные уголки его души, чтобы выпотрошить их, ограничиваясь лишь той информацией, которой он готов поделиться, не опасаясь того, что сейчас заденут что-то очень личное и тайное. И Олег тоже разговорился, готовый поддержать мою невинную игру «в интервью».
— Пожалуйста, не бросайте в меня чашками за опоздание! – Самсонов, словно порыв сильного ветра, ворвался на кухню. Его появление было настолько неожиданным, что мы с Олегом вздрогнули, и я даже немного пролила из чашки чай на стол.
— Фу ты, Самсонов… — я буркнула, отставляя в сторону чашку и промокая темную лужицу на столе салфеткой. – Ворвался словно ураган.
— Торопился! – Андрей улыбнулся улыбкой чеширского кота. И даже если бы у меня возникло желание запустить в него чашкой, оно тут же исчезло бы после такой обезоруживающей улыбки.
— Хорошо же ты «торопился», если сейчас на часах вместо шести – полвосьмого, — я все же не удержалась, чтобы не подколоть Андрея, сопровождая свою реплику не менее ослепительной улыбкой.
— А-а… — он махнул рукой и, не раздеваясь, как был в теплой куртке и шарфе, плюхнулся на свободную табуретку. И уже после этого, словно только сейчас его заметив, обратился к своему другу:
— Привет, Олег, — он пожал протянутую руку. – Давно приехал?
— Да так, часа два назад.
— Уф-ф. – Андрей перевел дух и расстегнул куртку. Вместе с ним на кухню ворвался свежий порыв вкусного морозного воздуха. Волосы Андрея, его раскрасневшиеся щеки, обветренная кожа рук, куртка, брюки были пропитаны этим волнующим запахом морозной свежести. И это ощущение холодного воздуха, еще хранившего привкус новогодней суеты, смешавшись с устоявшимся ощущением домашнего тепла, придало еще больше уюта маленькой кухне.
— Черт знает что! – Андрей, похоже, еще не успел перестроиться из колеи рабочего дня в колею домашнего отдыха. – Мало того, что весь праздник мне обломали, так еще и сегодня подвели по полной программе! Я должен был вернуться домой еще к обеду. Сдать смену и вернуться! Но никто не пришел, чтобы заступить вместо меня. Свинство, не правда ли?
— Андрюх, так думать надо, кто после новогодней ночи потащится на работу, — Олег понимающе усмехнулся.
— Это точно! Сейчас у всех нормальных людей послепраздничный «отходняк», никто от постелей отлепиться не может. Только вот один Верхов оказался наиболее «сознательным» и все же приполз в состоянии нестояния на работу, чтобы сменить меня. Правда не к десяти утра, а к пяти вечера… В таких случаях остается сказать: «Лучше поздно, чем никогда», — Андрей наконец-то снял куртку и шарф. – А я вижу, вы тут вдвоем неплохо спелись!
Он лукаво нам подмигнул, чрезвычайно довольный сложившейся ситуацией. Ох, подозреваю, Самсонов, что-то ты против меня замыслил!
— Вообще-то тут с нами твоя мама сидела, чаем угощала. Налить тебе тоже? – я невинно поинтересовалась, сделав вид, что пропустила последнюю Самсоновскую реплику мимо ушей.
— Позже, Мариш. Мама сейчас в комнате небольшой стол накрывает. Поедим, потом попьем чаю.
— О-о, только не это! – я обессиленно простонала, узнав о новой пищевой «экзекуции» и обратилась к Олегу:
— Зря мы тут с тобой по три чашки чаю выдули. Знали бы что нас из-за одного стола сразу за другой усадят, не так бы налегали на пирог.
Олег снова усмехнулся, соглашаясь со мной:
— Это точно! Мне тоже совсем не улыбается снова есть. Боюсь, вся еда уже скоро из меня через уши полезет. Давай, Андрюх, ты поешь, а мы тебя тут подождем?
И мы оба умоляюще уставились на Самсонова, надеясь, что он войдет в наше положение. Но не тут-то и было, Андрей протестующе замотал головой:
— Э-э нет! Так дело не пойдет! Эгоисты несчастные, отметили новый год и рады. А я еще не праздновал! Что ж я один за столом сидеть буду?! Так я один и весь год проведу! А с тобой, Ланской, еще и за встречу полагается выпить: целый месяц не виделись. Так что давайте, быстренько отдирайте от стульев свои задни… пардон, мягкие места и шлепайте в зал. Моя мама уже накрыла стол. Не стоит ее обижать!
— Садюга! – я беззлобно бросила Андрею и с трудом встала из-за стола. – Вечер обжорств. А ты, Самсонов, нам другую программу обещал: ночной диско-бар, например. Не помнишь?
— Помню. Будет тебе и диско-бар, но позже, после того, как поужинаем. Давай-давай, не морщи недовольно свой носик, а то морщины появятся. Молодую девушку они вряд ли украсят.
— Самсонов, ну что от тебя еще можно услышать? Тактичный – нет сил…
— А здесь миленько! – я огляделась по сторонам и не придумала ничего другого, кроме этого «миленько», хотя бар мне действительной понравился. Я уже давно не была в подобных местах ( не помню, когда в последний раз это произошло), поэтому даже если бы этот ночной диско-бар с громким названием «Фейерверк» оказался обыкновенной «забегаловкой», все равно показался бы мне «миленьким».
— Нравится? – Андрей самодовольно улыбнулся и протянул гардеробщице мою дубленку. – Еще хорошо бы найти свободный столик…
Но свободных столиков уже не оказалось: желающих весело и интересно провести вторую ночь нового года было предостаточно.
— Ладно, поступим так, — Самсонов, чувствуя себя завсегдатаем подобных заведений, ничуть не расстроился. – Вы тут с Олегом немного потанцуйте, а я пройдусь по залу, поищу знакомых. Может кто-то и приютит на за своим столиком?
И прежде чем мы успели что-либо произнести в ответ, испарился, затерявшись в толпе.
— Лихо! – мне осталось лишь присвистнуть. И снова на меня накатило смущение, вызванное обществом Олега Самсонов, паразит, улетучился, оставив меня одну в обществе своего друга, с которым я знакома от силы пару часов, и не оставил мне никаких инструкций насчет того, что с этим самым другом делать. И Олег, как назло, тоже оказался не рубахой-парнем, умеющим в три секунды завоевать расположение малознакомой девушки, а скромнягой, который в женском обществе проглатывает язык. Уф-ф, тяжело же нам! И Самсонов, наше связующее звено, пропал…
— Ну что, пойдем? – я кивнула в сторону танцплощадки.
— Я не умею танцевать, — я скорее угадала, чем разглядела в полумраке чуть смущенную улыбку Олега. Вот те раз! Приехали, называется…
— Ладно, тогда мы с тобой будем стоять среди танцующей толпы, изображая два столба.
— Почему два? Ты что, тоже не умеешь танцевать? – и он снова улыбнулся, с сомнением посмотрев на меня.
— Нет, умею. Просто буду стоять с тобой за компанию.
— Забавно… А я думал, ты предложишь мне другое, например, обучить меня танцами.
Разговорился… Это уже хорошо. А то его молчание по дороге сюда меня утомило. Говорил в основном Андрей, да я иногда вставляла реплики, а Олег все больше отмалчивался. За чаем он был куда разговорчивей, чем сейчас.
— Из меня плохой учитель…
— Да ну? – он как будто удивился. Густые черные брови иронично изогнулись. – А как же твой диплом педагога? Или ты в школе работаешь не учительницей, а охранником?
Ого! Иронизировать умеет. Значит, пациент скорее жив, чем мертв. Олег начал меня интриговать все больше и больше – не слишком ли скоро для одного вечера?
— Я имела в виду, что из меня плохой учитель танцев. Я биолог.
— Знаю. Птички-козявочки, пестики-тычинки, — он, похоже, даже начал беззлобно насмехаться надо мной.
— Ага, а также скальпель, бритва и весь препаровальный набор. Птичек-козявочек препарировали, людей – нет, но оч-чень хочется… — и я с намеком на него посмотрела.
— Ясно! – Олег рассмеялся. – Оскорбил биологическое достоинство кровожадной девушки. Извини, больше не повторится. Чревато последствиями. Пошли-ка танцевать.
Вопреки своим словам, Олег двигался под музыку довольно-таки неплохо. Он не был лишен ритмичности, прекрасно улавливал такт музыки и попадал в него. Что же он напрасно себя оговорил?
— А кто-то мне сказал, что не умеет танцевать! – я прокричала ему сквозь грохот музыки что-то подобное комплименту. – А на самом деле совсем неплохо танцует!
Он ничего не ответил, только снова улыбнулся.
Ритмичная музыка оборвалась внезапно, сменившись под общий одобрительный рев танцующей толпы медленно темой из «Металлики» – до боли знакомая мелодия, которая никогда не надоест и не устареет, прекрасно-долгая, с которой у меня связаны воспоминания о старших классах школы и начальных курсах института. Раньше без этой мелодии не обходилась ни одна школьная дискотека.
— Ланской, когда объявляют танец, нужно поскорей приглашать девушку, а не глазеть на нее, как истукан. Уведут ведь! – Самсонов, не весть откуда появившийся, налетел сзади, заключив меня в тиски-объятия. Ни я, ни Олег и глазом не успели моргнуть.
— Извини, друг, на этот танец Маринка моя. Вон неподалеку симпатичная девчонка в одиночестве скучает, пригласи ее.
Олег только хмыкнул и послушно удалился, чтобы пригласить на танец «скучающую девушку».
— Куда же ты пропал?
Я уткнулась носом в плечо Андрея – такого знакомого и родного еще с детства. Мои руки обвили его шею, как уже делали не раз в этой жизни. Сколько подобных танцев у нас было? Не счесть. Я и Андрей… Он прекрасный партнер для танцев – такой привычный, знакомый и уютный. Мой милый, иногда бесшабашный, но все-таки очень любимый друг детства.
— Как куда? Столик ходил искать…
Я улыбнулась искреннему удивлению Андрея: он удивился моему вопросу и ответил на него с интонациями героя рекламного ролика про пиво: «Ты где был?» – «Пиво пил…»,
— Так долго?
— Я там друзей встретил…
Об этом я уже догадалась по легкому алкогольному запаху, просквозившему в дыхании Андрея. Встретил друзей, выпил за встречу. Я оказалась права.
— Там друганы мои, еще по школе, празднуют… Так давно не виделись! Посидел немного с ними. Кстати, они нас ждут за свой столик. Я же обещал найти нам место!
— Могли бы обойтись и без столика…
— Да ну тебя! Как, кстати, тебе мой друг? Это о нем я недавно тебе говорил.
— Я уже догадалась.
— Так как он тебе? – Андрей продолжал настойчиво допытываться, а я лишь безразлично пожала плечами, отпустив нейтральное:
— Ничего, нормально…
— Слабо сказано, Мариша. Я ждал что-нибудь подобное восхищению.
— Нечем пока восхищаться, Андрюша… Да и почему я должна восхищаться именно им?
— Действительно, почему именно им… — Андрей передразнил меня. – Иногда я забываю, что у нас с тобой абсолютно противоположные точки зрения на людей и ситуации. Олег – классный парень, очень надежный, уж поверь мне.
— Охотно верю, — я поддакнула Самсонову, еще крепче вцепившись в его плечи.
— Только Ланской иногда стеснительным бывает в обществе симпатичных девушек – это его единственный недостаток.
— Недостаток ли?
— Баурина, хватит иронизировать! Нельзя с тобой поговорить по-человечески, — Андрей даже рассердился на меня. Но зато больше не затрагивал тему о своем друге вплоть до окончания танца.
Потом мы еще долго сидели за столиков в обществе подвыпивших школьных друзей Андрея. Я слушала сальные шуточки и бесконечные тосты и чувствовала себя не в своей тарелке. Мне не хотелось сидеть за этим столиком в обществе незнакомых парней, слушать их разговоры, мне неинтересные, и улыбаться натянутой улыбкой в ответ их переперченным шуткам. Мне была незнакома эта компания. Единственным здесь человеком, с которым бы я чувствовала себя непринужденно, был Андрей, но он в это время принадлежал этой компании. Он искренне обрадовался встрече со старыми приятелями, так что даже позабыл обо всем вокруг. И я не стала уводить его из этой компании: не захотела портить человеку праздник своими капризами и недовольствами. Я просто сидела за этим столом и откровенно скучала, думая о том, что было бы неплохо покинуть это место и удалиться хотя бы на танцплощадку.
Андрей лихо опрокинул в себя очередную рюмку спиртного, и мне это окончательно не понравилось: еще немного, и Самсонов надерется до состояния лежачего бревна. Нет, Андрей совсем не был любителем крепко выпить, но иногда, в виде исключения, срывался с тормозов и пускался во все тяжкие. Сегодня, похоже, был такой случай: Андрей встретил старых друзей, да еще Новый год как-никак вчера был, который он не успел отметить. Короче, повод «сорваться» у него был. И я уже красноречиво представила себе верный финал: Сегодня Самсонов будет «поленом». Хорошо хоть Андрей в таком состоянии не буйный, а тихий и послушный, как то самое полено в руках папы Карло. Единственной проблемой будет оттранспортировать Самсонова домой, а это для меня, такой маленькой и хрупкой, несколько сложно. Андрей хоть и не высокого роста, но крепкого телосложения, так что выполнять роль его носильщика мне будет затруднительно. Надо будет постараться остановить его хотя бы на той стадии, когда он еще будет способен не только стоять на ногах, но и хоть как-то передвигать ими, что тоже сложно. Андрей тихий и послушный только в состоянии нестояния, а, еще не достигнув этого состояния, но в пути» к нему, проявляет неожиданно упрямство, так что сладить с ним будет нелегко. Эх, Самсонов, и зачем мне только лишние трудности? Я с тоской взирала на развеселившегося Андрея, на стопку в его руке и новую бутылку «беленькой», щедро выставленную на стол кем-то из парней. И мое настроение постепенно опускалось, приближаясь к нулевой отметке.
— Пойдем потанцуем, — чья-то ладонь мягко легла мне на плечо. Я резко обернулась: Олег. И как-то враз успокоилась. Он тоже, как и я, не принимал участия в общей попойке, ограничившись одной рюмкой. Я охотно поднялась из-за стола, радуясь возможности наконец-то покинуть это место.
— Вижу, тебе тут не очень уютно. Пойдем-ка лучше туда, — он неожиданно взял меня за руку и повел куда-то.
— Э-э-э, Андрюх, твою девушку уводят! – наш уход не остался незамеченным. Кто-то запоздало ткнул в нашу сторону пальцем, желая привлечь к нам внимание Андрея. Самсонов встрепенулся, но, перехватив мой насмешливый взгляд, сел и махнул рукой:
— С ним пусть. Я ему доверяю.
«Тоже мне, дал разрешение…» – я хмыкнула про себя и устремилась вслед за Олегом, оставив Андрея в обществе его приятелей.
— Самсонов «надерется», это как пить дать, — я констатировала факт, обращаясь к Олегу, — Надо бы как-то его остановить.
— Бесполезно, я это уже знаю. Сегодня Дрон съехал с рельсов и ни один красный сигнал светофора ему не поможет. У него бывают такие случаи. Не успокоится, пока не заснет где-нибудь в уголке, но буянить не будет, — он, оказывается, тоже, как и я, был осведомлен об этой черте Андрея. – Но до этого лучше его не трогать, а то возможны неожиданные последствия. Вот когда Андрюха превратится в спящую красавицу, тогда и бери его «тепленьким» и делай с ним что душе угодно, но до этого…
Олег усмехнулся и красноречиво покачал головой.
— Лучше его сейчас не тревожить, пусть делает, что хочет. Мальчик уже большой, сам за себя отвечает.
— Но ведь до дома как-то надо будет его доставить! – я все же не могла окончательно успокоиться, и Олег это понял, усмехнувшись и легонько пожав мои пальцы:
— Не волнуйся, все будет о*кей. Донесем и бай-бай положим. У меня есть опыт «транспортировки» невменяемого Самсонова.
— Уже обнадеживает, — я вяло сдалась. – А завтра он, как пить дать, примчится ко мне с извинениями и заранее заготовленной проникновенной речью. Так уже бывало. Придется в очередной раз прощать. Почему-то не могу на него сердиться. На Самсонова просто невозможно всерьез обижаться.
— Это точно, здесь ты абсолютно права.
У нас нашлась тема для разговора – Андрей Самсонов, мой друг и друг Олега. Если не хочешь говорить о себе, лучше всего поговорить о ком-нибудь другом – это я поняла уже давно.
Мы танцевали. Я уютно пристроила ладони на его широких плечах. Олег был высоким, так что ему пришлось наклоняться ко мне, чтобы слышать, что я ему говорю на ухо. Скромный и ненахальный… Мы танцевали с ним на «пионерском» расстоянии, что было для меня, признаться, несколько непривычно: обычно я танцую на более короткой дистанции с партнерами. Хотя, если честно, и танцевать мне чаще приходится с теми, с кем я очень хорошо знакома и которые пользуются у меня симпатией. А Олег… Я знаю его всего три часа. Хотя, впрочем, он симпатичен мне. Мы потанцевали еще несколько медленных танцев, чередующихся с быстрыми. Что мне понравилось в музыкальной подборке этого клуба, так это то, что медленные мелодии звучат не раз в час, как на многих дискотеках, а после каждых двух-трех ритмичных.
— Хочешь, вернемся за столик?
Олег, заметив, что я бросила взгляд в сторону Самсоновских друзей, поинтересовался.
— Нет, не хочу, мне здесь больше нравится. Я просто пытаюсь разглядеть Андрея и понять, в какой он сейчас «кондиции». Хочу определить, сколько времени нам еще можно здесь танцевать. Мне здесь нравится, но мысль о том, что Андрей скоро придет в «готовность» и его придется отсюда уносить, отравляет все. Очень надеюсь, что он продержится как можно дольше.
— Ясно! – Олег рассмеялся, и я отметила, что у него очень приятный смех. – Сверяешься с Самсоновым, как с песочными часами.
— Точно!
— Могу тебя успокоить, сказав, что Андрей еще не очень скоро свалится бревном. Так что можешь пока расслабиться.
— Но все равно лучше держать его в поле зрения, как-никак мы в ответе за тех, кого приручили.
— Сент-Экзюпери, «Маленький принц». Давно перечитывала?
— Давно. Уже толком и не помню, о чем книга, но эта фраза очень нравится.
— А вообще читать любишь?
— Очень! Но сейчас у меня остается мало времени на то, чтобы читать художественную литературу, по долгу службы приходится читать биологические и методические пособия и учебники.
— Понимаю, — он улыбнулся, а затем, закрывая литературную тему, спросил:
— Может, хочешь перекусить? Пойдем закажем что-нибудь в баре.
Перспектива снова есть не обрадовала и я наотрез отказалась:
— Нет, спасибо, только не «перекусить»! Хотя, знаешь, что-нибудь выпить можно: сок или колу.
— Пойдем, я угощу, — и он повел меня к стойке бара. Мне почему-то нравилось ощущать себя рядом с ним ведомой. Я даже подумала о том, что за Олегом можно, ничего не опасаясь, последовать даже на край света. Прав Андрей: с Ланским почему-то ощущаешь себя надежно и спокойно, как за каменной стеной, словно все дело в каких-то особых флюидах, исходящих от него.
Мы сидели возле стойки бара, потягивали вкусные коктейли, которые Олег купил помимо сока, и говорили на отвлеченные, вполне безобидные темы. На самом деле мы находились здесь довольно долго, но мне показалось, что всего лишь какой-то короткий миг.
— Пора искать Андрея.
Я даже немного расстроилась, когда Олег произнес эту фразу, ясно говорящую о том, что приятное времяпровождение, как ни печально, подошло к концу. Но я не могла не согласиться с ним: Самсонов уже давно выпал из поля зрения, и где он сейчас – одному богу известно. Мы потратили еще полчаса на поиски Андрея, уже почти отчаявшись его найти. Я понемногу начинала нервничать и испытывать угрызения совести: не уследила, потеряла. Какая же тогда из меня заботливая нянька!
— Марин, иди сюда! – Олег, тихо посмеиваясь, вынырнул откуда-то из темноты и поманил меня за собой.
— Ты нашел его?
— Да.
— И где?
— Сейчас сама увидишь.
Он подвел меня к самому дальнему окну бара, откинул тяжелую пыльную занавеску и кивнул, показывая подбородком на подоконник:
— Вот наш красавец.
Андрей, подтянув колени к подбородку, сжавшись в комочек, мирно спал на подоконнике, привалившись плечом к стеклу.
— Интересно, удобно ему спать в такой позе? – я тоже, как и Олег, тихо рассмеялась и покачала головой.
— А это мы сейчас у него самого спросим, — и Олег легонько похлопал Андрея по щекам. Просыпайся, спящая красавица, пойдем домой баиньки.
Андрей, как мы и надеялись, был тихим и послушным, позволил увести себя из бара и теперь молча брел между нами, заботливо поддерживаемый с обеих сторон и продолжая спать на ходу. И лишь когда мы подошли к моему дому (Олег настоял на том, чтобы сначала проводить меня), он, немного протрезвев на морозном воздухе, обрел говорящий дар и пробубнил мне что-то на прощание, увлекая за собой Олега. Мне показалось, что Олег ненадолго замешкался, словно хотел что-то сказать мне, но Андрей не дал ему возможности как следует попрощаться.
— Пока, Марин, — Олег задержал на мне взгляд и покрепче подхватил под локоть покачнувшегося Андрея.
Мне стало отчего-то грустно. Просто праздники закончились. И день, такой хороший и светлый благодаря Олегу, тоже закончился. Но я еще долго буду вспоминать этот вечер – это я знала наверняка.
**************
Я смотрю в его глаза… В его серо-голубые глаза, чуть позабытые, но знакомые до боли, в глаза, от взгляда которых я таяла свечой, которые околдовывали, заставляя забывать обо всем на свете… Смотрю и не могу поверить, что это не сон, что все происходит наяву.
— Игорь!
Это не глаза, это сердце выхватило из толпы знакомое и такое родное лицо. Выхватило и ухнуло куда-то вниз, успев, однако, передать импульс голосовым связкам, а те, в свою очередь – задрожавшим от волнения губам. Поэтому мой оклик, такой «проэтапированный», прозвучал не из горла, а из самой души. Я окликнула его и внезапно испугалась: «Он или не он?». И затем, когда он оглянулся: «Узнает или нет?». Узнал. Глаза чуть сощурились, приглядываясь ко мне, и тут же удивленно расширились.
— Здравствуй, — чуть недоверчивая и растерянная улыбка. – Вот так встреча. Не ожидал тебя здесь встретить…
Мы стояли посреди улицы и молча смотрели друг на друга. Вокруг нас бурлила жизнь, суетливая волна прохожих разбивалась о нас, огибала с обеих сторон, словно маленький островок, затерявшийся в океане. Я смотрела на Игоря и не могла поверить, что вижу его не во сне, а наяву, что вот он, рядом, такой реальный и осязаемый. При желании я могла протянуть руку и коснуться его, но не сделала этого, словно испугавшись того, что мои пальцы прикоснутся не к преграде в виде человеческого тела, а погрузятся в пустоту, как это уже бывало не раз во сне. Господи, сколько раз в мечтах я представляла себе эту встречу и вот… Куда подевались слова, которые я придумывала, миллионы раз проворачивала в уме, рисуя в воображении встречу с Игорем. Я так часто представляла ее, но когда она все же произошла, я растерялась, не в силах понять, воображение ли мое так реально нарисовало эту встречу или все происходит на самом деле, не во сне и не в фантазиях. Парализованная волнением, я молчала, во все глаза взирая на Игоря. Неловкая ситуация… Все же я оказалась не готовой к подобной встрече.
— Сколько лет, сколько зим, как говорится, Маринка…
— Три с половиной года, уже почти четыре.
— Да, наверное, где-то так…
И он, и я неловко переминались с ноги на ногу. Непринужденного разговора не получалось. А ведь когда-то мы с ним могли часами говорить на любые темы: у нас всегда находилось, что сказать друг другу. А сейчас… Что же время делает с нами! Наверное, все же теперь мы стали друг другу абсолютно чужими, почти незнакомыми людьми.
— Как у тебя?
И вопрос он задал мне такой, какой обычно задают в подобных случаях людям, с которыми уже утеряна близкая связь – вежливый, как будто бы внимательный, но, в то же время, нейтральный, обычный. Повседневный. Наверное, очень сложно пришлось бы людям в общении, не будь таких повседневных вежливо-нейтральных вопросов-выручалочек.
— Ничего, нормально. Потихонечку… — каков вопрос, таков ответ. А предательски вспыхнувшие щеки выдают… И дрожь в голосе – как ее унять? Нет, Игорь Дмитриев, я не смогла стать абсолютно равнодушной к тебе – и ты об этом можешь догадаться, от твоего внимательного взгляда вряд ли утаится мое волнение, так явно бросающееся в глаза.
— Учишься или уже закончила?
— Закончила.
— Как время летит…
— А ты? Ты как?
— Тоже нормально. Пытаюсь управлять жизнью, но это не всегда у меня выходит, — он усмехнулся, а у меня по спине прокатилась волна «мурашек»: эта его усмешка, снисходительно-ласковая, так нравилась мне тогда… Невидимая рука окунула меня в прошлое, как перепуганного котенка в таз с водой, встряхнула и, не дав опомниться, снова вернула в настоящее, открыв таким образом дверь между этими двумя отрезками времени.
— Ты сейчас как, работаешь? – Игорь, в отличие от меня, не утратил способности придумывать и произносить вслух вопросы.
— Да, работаю. В школе. Учительницей биологии, — и я смущенно, словно почему-то извиняясь, улыбнулась. – Пошла по специальности…
— Уважаю, Маринка, тебя за такую самоотверженность. Сам прекрасно знаю, что в наше время значит работать учителем. В какой ты, кстати, школе?
Я назвала номер, а Игорь наморщил лоб:
— Где это? В каком районе?
И я снова послушно ответила, объяснив, где располагается школа, в которой я работаю:
— Это почти рядом с районом, где я живу. Меня пока устраивает…
Я немного помялась и задала ответный вопрос:
— А ты? Тоже в школе?
— Нет. Сейчас уже нет.
И снова долгая пауза и неловкое топтание на месте.
— Тебе в метро?
— Нет, я только что оттуда.
— А-а… — Игорь понимающе кивнул головой. – Значит нам в противоположные стороны – мне в метро. Жаль…
— Торопишься?
— В общем, да.
— Ну, тогда пока… — я так же понимающе кивнула.
— Пока… Очень рад был увидеть тебя. Ты все такая же красивая, Марина, как и тогда, а может, даже еще красивей стала.
— Спасибо…
— Ну… Пока?
— Пока.
И мы, встретившись на пару минут, снова разошлись. Я не удержалась и оглянулась ему вслед, на долю секунды удержав взглядом знакомый силуэт, тут же затерявшийся в океане таких же силуэтов многочисленных прохожих.
Вот и все. Встреча, о которой я мечтала годами. Ничего не объясняющая, но, в то же время, объясняющая очень многое. Чужие люди, такие же случайные друг другу, как и единичные люди из общей массы этой толпы. А что я хотела? Этого ведь и следовало ожидать – случайная встреча на улице, в тот момент, когда совсем не был к ней готов, и такой же случайный разговор из обрывочных непродуманных слов. Эта встреча – как легкий мимолетный порыв свежего ветерка, на мгновение заглянувшего в распахнутую форточку – а была ли она? Или просто показалась? Нет, не показалась, иначе бы так не дрожали колени, и не пульсировала так кровь в висках. И сердце бы не умерло на эти короткие три минуты, чтобы потом вдруг снова ожить, с таким неистовством отбивая новый ритм, что, казалось, еще чуть-чуть, и оно не выдержит такого темпа, взорвется, как паровой котел.
Господи…
Короткая встреча с прошлым. Она все же произошла. И такая, какая и должна быть, а не такая, какую я рисовала себе в мечтах. Случайная встреча с человеком, которого я считала неслучайным – она действительно оказалась случайной. Поставь точку, хватит терзаться прошлым. Ведь именно этой точки и не хватает, чтобы перевернуть страницу с дописанным текстом отношений с Игорем Дмитриевым.
**************
И снова бесконечный поток однообразных, похожих друг на друга, как капли воды, дней. Жизнь превратилась в одну короткую замкнутую схему: дом – школа – снова дом. Дама я сплю, ем, готовлюсь к урокам, в школе – провожу те самые уроки, к которым готовлюсь дома вечерами, иногда переходящими в глубокую ночь.
Сейчас не происходит ничего экстраординарного, мои ненаглядные почему-то вдруг превратились в ангелов – тихих, спокойных, на время позабывших о своих проделках. Хотя, казалось, вернувшись с каникул и еще не перестроившись с отдыха на рабочий лад, они должны вытворять потрясающие вещи, вгоняющие педколлектив в обморочное состояние или состояние невростении в последней стадии. Но нет, ничего такого не происходит (только бы не сглазить!), последняя неделя, минувшая с окончания каникул, оказалась на редкость спокойной. Или это просто затишье перед бурей? Но какая же в таком случае должна быть буря – после такого глобального затишья! Что-то мои все же отчебучат – и гадать не надо.
Единственное маленькое «событие» – узнала наконец-то свою кличку. Ничего экстравагантного, коротко и ясно – «БМВ». Мои школяры и здесь не стали напрягать свои извилины, просто сложив заглавные буквы моего ФИО. Баурина Марина Владимировна, сокращенно БМВ. Так я стала тезкой автомобиля известной немецкой марки. А услышала случайно, когда шла на урок в десятый класс: из кабинета высунулись две физиономии десятиклассников и, увидев меня, довольно громко произнесли: «О, БМВ уже мчится!». И исчезли – как ни в чем не бывало. Ладно, БМВ – хоть не обидно, просто первые буквы моего ФИО, а вот другим везет куда меньше. Например, химичку Лидию Глебовну никто иначе как «Мидией Хлебовной» не зовет. Про клички нашей директрисы даже и упоминать не стоит – их целый список и все, как одна, точно в цель, в самое «яблочко». Наша старушенция с каждым днем сходит с ума все больше и больше. Скоро, наверное, обрядит весь педколлектив в военную форму и заставит маршировать в ногу, а сама в наполеоновской треуголке и верхом на белом мерине (ее многотонную тушу выдержит разве что конь-тяжеловоз) будет объезжать наши стройные ряды. Если мои школяры каким-нибудь прекрасным днем не подожгут ее в кабинете, я сделаю это сама, собственноручно: нет больше сил терпеть ее закидоны. Иногда мне просто хочется взять ноги в руки и мчаться от этой школы куда-нибудь подальше. Наверное когда-нибудь я так и сделаю, а пока… А пока я живу обычной, ничем не примечательной жизнью. Отсчитываю дни, которые то пролетают с мимолетностью птицы, вспорхнувшей с ветки, то тянутся с такой медлительностью, что, кажется, превращаются в один бесконечный день, такой же долгий и надоевший, как полярная ночь. Несколько таких мгновенных и мучительно-долгих дней минуло со встречи с Игорем. И до сих пор душа не может успокоиться, заставляя мозг вновь и вновь воспроизводить в памяти этот краткий миг встречи. И каждый раз остается разочарованной и неудовлетворенной, скуля с мазохистской назойливостью: «Не так себя повела… Не те слова произнесла… Не так распрощалась…». Надоело! Сил больше нет слушать этот скулеж. Хватит и тех двух дней ностальгии и чувства утерянной реальности, вызванных встречей с Игорем. Нечего больше ломать голову и истязать себя, обвиняя в том, что я опять неправильно себя повела. Все правильно! Так и должно было быть. Все произошло так, как надо. Давно хотела поставить точку? Так вот, ставь ее сейчас, воспользовавшись таким удобным случаем. И хватит, хватит думать о человеке по имени Игорь Дмитриев. Давно пора заменить исписанный лист тетради на девственно-чистый, не замаранный чернильными пятнами предыдущей любви. Все, хватит.
**************
Я проснулась сегодня довольно рано для выходного дня: в восемь часов. И вопреки своей привычке не стала валяться в постели до десяти часов, нежась и размышляя о превратностях судьбы. Некогда мне сегодня предаваться такой барской привычке, на этот день у меня запланирована куча дел, связанных с домашним хозяйством. Вид белесого слоя пыли, уныло покрывающего книжные полки и черную поверхность магнитофона, уже несколько дней приводил меня в состояние раздражения, но на уборку не хватало ни времени, ни сил. Как обычно, будние дни у меня поглощает работа и только один день – субботу – я могу отвести на домашние дела. В нашей семье так заведено, что уборка квартиры входит в мои обязанности и ни в чьи другие, так что слой пыли на мебели – это мой грех.
Я встала рано, потому что помимо уборки запланировала и стирку своих вещей. Конечно, белье можно загрузить в стиральную машину-автомат, и она выполнит все функции. Но вот шелковую кофточку, брючный костюм и свитер я машинке не доверила, решив заняться ими вручную
Мои родители на весь день уехали в гости, так что меня никто не отвлекал от домашних дел и не мешал, путаясь под ногами, но все равно я провозилась все утро и обед. За это время я одновременно с выполнением хозяйственных дел успела переслушать добрую часть кассет, извлеченных на свет божий из специально отведенного для них ящика письменного стола. Магнитофон, чья поверхность, очищенная от пыли, блестела, трудился на славу, вещая через динамики голосами зарубежных и родных, отечественных, исполнителей. А я , подпевая, терла полы, пылесосила ковры, стирала – и так до часу дня.
Ну вот и все. Дела окончены. Остается только развесить свежевыстиранное белье на балконе, чтобы оно, просыхая, вобрало в себя пьянящую морозную свежесть январского воздуха. А потом – долгожданная чашка горячего чая и печенье-курабье. И на «десерт» – роман Ги де Мопассана «Жизнь», который я перечитываю, наверное, уже в пятый раз.
Я перевела дух и завела за ухо влажную прядь, выбившуюся из «ракушки», в которую я по-домашнему закрутила волосы, закрепив их шпильками. Взяв таз с бельем и накинув старую куртку, я вышла на балкон. Свежий морозный порыв ветра ударил в лицо, уколов разгоряченные щеки. Я, не боясь простыть, вдохнула его полной грудью и почувствовала прилив радостного возбуждения: этот зимний воздух, пахнущий хвоей и мандаринами (в этот момент мне почему-то показалось, что в воздухе разлит еле уловимый аромат цитрусов и хвои) всегда вызывал во мне воспоминания о детстве: ребячий восторг при виде огромных снежных сугробов – мне все время хотелось в них окунуться; санки, поскрипывание снега под полозьями и сапогами, промокшие варежки, раскрасневшиеся от мороза и игр щеки и ощущение безграничного, как заснеженное белое поле, счастья. На какую-то пару чудесных мгновений я погрузилась в детство, пережив прекрасные мгновения того безграничного счастья, которое можно испытать только в детстве, когда жизнь еще не замарана унылыми пятнами взрослых проблем. Я вновь испытала это необыкновенное чувство счастья, переполняющего душу. Удивительно, но счастливый восторг смог вызвать всего лишь запах зимнего ветра, повеянный как будто из детства. Мне даже захотелось петь от радости, и я все же замурлыкала какой-то мотивчик из песни, услышанной на пленке кассеты. Вот так, попискивая себе под нос и улыбаясь блаженной улыбкой счастливого идиота, я принялась развешивать белье.
Кофточка, костюм и свитер уже бодро трепыхали на ветру, повешенные на бельевые веревки и закрепленные скрепками, очередь осталась за бельем. Я потянулась к самой дальней веревке, чтобы развесить на ней свое нижнее белье, как вдруг, к моей досаде, трусики из моего любимого гарнитура, выскользнув из замерзших пальцев и подхваченные ветром, полетели вниз. Я растерянно охнула и перегнулась через перила, чтобы проследить своевольный полет нижней части гарнитура, надеясь заметить, какой именно балкон она осчастливит своим приземлением. Так как я живу на четвертом этаже, под моим балконом находится еще пара соседских. Я понадеялась, что трусики облюбуют балкон третьего этажа, так как в этой квартире жила добрая старушка, которая с радостью и без всяких проблем вернула бы мне мою пропажу, тогда как на втором этаже проживает глухой дед ста лет, к которому ни дозвониться, ни достучаться. Но мои трусики, помахав мне на прощание, плавно миновали оба балкона и к моему великому ужасу, как в плохом анекдоте, приземлились прямо на голову молодому мужчине, как раз проходившему под балконами. Уж не знаю, чем их привлекла «посадочная площадка» в виде чьей-то головы… Меня тут же бросило в жар от стыда и я еле удержалась от желания присесть на корточки и спрятаться за перилами балкона. Но, в то же время, меня просто распирало от смеха: загляденье-картинка – парень-прохожий с женскими кружевными трусиками на голове. Нарочно не придумаешь! И я, не удержавшись, все же хихикнула. А парень тем временем остановился и снял с головы кружевное «украшение», в недоумении уставившись на него. Я чуть было не умерла со смеху, глядя на незнакомца. Но в это мгновение он поднял вверх лицо, чтобы посмотреть, кто это так швыряет в прохожих нижним бельем, и я поперхнулась своим смехом. Парень оказался вовсе не незнакомым прохожим, случайно проходящим под моим балконом, а тем самым другом Андрея, с которым я чуть меньше месяца назад приятно проводила время в диско-баре. Олег Ланской – как он оказался под моим балконом в такой неподходящий момент? И мои трусы, «погостив» у него на макушке, теперь находятся в его руках. Вот стыдобища-то! Я мгновенно залилась краской, мечтая от стыда провалиться сквозь землю. Хорошо хоть я «обрядила» Олега в симпатичные маленькие трусики, а не в бабушкины панталоны пятьдесят второго размера, что вполне могло произойти, учитывая то, что бабушка часто и подолгу у нас гостит. Тогда бы я вообще погибла бы на месте от стыда и неловкости.
— Привет! – Олег заметил и узнал меня.
— Привет.
— Твои? – и он как флагом жизнерадостно помахал моими трусами. Мне, сгорающей от стыда, пришлось кивнуть головой, признавая пропажу. Интересно, если бы Олегу на голову свалились все же бабушкины безразмерные панталоны в крупный красный горох, он бы тоже так помахал ими и спросил: «Твои?». И мне бы тоже пришлось признать бабулины портки пятьдесят второго размера своими? Что бы тогда подумал Олег… Наверно: «Обалдеть, какое «сексуальное» белье носит девушка!». Или бы я в таком случае пожала плечами и возмущенно произнесла, округляя глаза: «Нет, что ты! Это так, пролетало мимо… У нас тут часто нижнее белье летает». Я красноречиво представила себе эту картинку и снова хихикнула, а Олег тем временем скрылся в моем подъезде, и уже через пару минут я услышала звонок в свою дверь.
— Вот черт! – я выругалась от смущения и неловкости и заметалась по квартире, поправляя на ходу растрепавшиеся волосы. Идиотская ситуация! И принесло же ко мне Олега в гости в такой неподходящий момент.
Я открыла дверь, и он, смущенно улыбаясь, прямо с порога протянул мне «находку».
— Спасибо, — я поспешно выхватила у него из пальцев свои трусики и с досадой отметила про себя, что предательская краска заливает щеки: мое лицо, похоже, снова превращается в «клюкву».
— Заходи, — я кивнула Олегу, приглашая войти. – Если честно, не ожидала, что ты придешь ко мне.
— Я помешал…
— Нет-нет, что ты!
— Ты, кажется, занималась домашними делами…
— Я уже закончила.
Мы неловко толкались в моем коридоре. Олег все еще никак не решался снять с себя верхнюю одежду, словно раздумывая, уйти или все же остаться.
— Раздевайся, что же ты!
— Да я, собственно, на минуточку… А, ладно, — и он, внезапно решившись, улыбнулся и принялся расстегивать куртку.
— Я как раз собиралась пить чай. Составишь мне компанию?
— С удовольствием.
Я засуетилась на кухне, наливая чай себе и Олегу и выставляя на стол нехитрое угощение: печенье, конфеты, вишневое варенье в вазочке. Видимо, моя суетливость, вызванная смущением, все же оказалась слишком заметной, потому что Олег, улыбнувшись, сказал мне:
— Да не суетись так. Я вполне обойдусь одним чаем.
— Нет, как же так… К чаю обязательно что-нибудь нужно. Вот, бери печенье. И конфеты. Варенье положить в отдельную вазочку?
— Марина, я все попробую, не волнуйся. Сама лучше садись и пей чай.
Я с облегчением плюхнулась на табуретку и опустила глаза, спрятав взгляд. Какое-то время мы так молча, старательно пряча глаза и не встречаясь взглядами, и пили чай. Олег первый не выдержал такого тягостного молчания:
— Я, собственно, приехал в гости к Самсонову. Зашел к нему, но его не оказалось дома. Уж не знаю, где его черти носят. Я почему-то подумал, что Андрей может быть у тебя, вот и заглянул к тебе.
— Ясно, — я улыбнулась и пошутила:
— Только вот никак не мог предположить, что я буду швырять в прохожих нижним бельем.
— Точно! – он, усмехнувшись, с охотой принял и поддержал мою шутку. – Скажи, Марина, ты всегда пользуешься таким интересным способом для завлечения мужчин?
И при этом в его глазах промелькнули такие озорные огоньки, что я рассмеялась:
— Нет, в первый раз. А что, подействовало?
— Да как сказать… — на его губах снова появилась улыбка, а в глазах мелькнули игривые искорки. – Даже если бы захотел, не смог пройти мимо.
Мы еще какое-то время смеялись и подшучивали над этим неловким эпизодом. Теперь мне уже не было так стыдно, как поначалу, зато я с трудом сдерживала смех, вновь и вновь вспоминая чудо-картинку: Олег с трусами на голове. И мне нравилось то, что и он, совершенно не смутившись таким «эпизодом», то и дело прыскает со смеху. Видимо, в ответ вспоминает другую картину: я на балконе с вытаращенными глазами и лицом, цветом как вишня. Тоже, наверное, был видок! Зато мы с ним квиты: оба оконфузились и оба теперь посмеиваемся над этим.
— Только, пожалуйста, не рассказывай Андрею об этом случае, — я, улыбаясь, попросила Олега, — а то он мне совсем проходу не даст, будет подкалывать до конца жизни. Скажет еще, что я специально подкарауливала тебя на балконе, чтобы метнуть в тебя трусами в качестве «завлекалочки».
— Ладно, не буду, — Олег с улыбкой согласился и прикусил нижнюю губу, чтобы снова не расхохотаться: эта сценка все еще не давала ему покоя. — Тем более что я и сам в этом заинтересован. Самсонов ведь не только тебя зацепит, но и по мне с удовольствием «пройдется» — будь спокоен. И не отмоемся мы с тобой тогда до конца жизни.
— Да уж…
— А ведь подумай, Марина, какое совпадение! Может, ты и правда поджидала меня на балконе с бельем, зажатым в кулаке, а потом недрогнувшей рукой метко «пульнула» им в меня, а? – и он, не удержавшись, снова рассмеялся.
— Да ну тебя! – я только отмахнулась и предложила:
— Будешь еще чай?
— Не откажусь. Только я тебя не отвлекаю?
— Нет. Наоборот, развлекаешь.
— Это хорошо?
— Хорошо.
Мы обменялись очередными взглядами и одновременно улыбнулись. Нет, поистине, Олег мне нравится. И почему Самсонов так долго и упорно скрывал от меня наличие такого обаятельного и симпатичного друга? Надо будет при случае высказать Андрею свои претензии.
— Что у тебя в жизни происходит? Что новенького?
Олег, наконец-то справившись с то и дело одолевающим его смехом, уже серьезно поинтересовался.
— Да так… Ничего особого. Школа, директриса-самодурка, подростки «без тормозов» и послушные шестиклассники. Все, как обычно. А дома – подготовка к урокам, домашние дела и, в свободное время, если такое обнаруживается – книга или телевизор.
— Не густо, но нормально, — Олег покачал головой. – А молодой человек? Время на свидания остается?
Такой прямой вопрос несколько смутил меня. Я, замявшись, хотела сказать Олегу, что у меня нет молодого человека, к которому бы я ходила на свидания, но в этот момент раздался звонок в дверь.
— О, а вот и этот самый «молодой человек» пожаловал! – я вовремя пошутила, а Олег, похоже, поверив, подскочил:
— Я пойду.
— Да сиди! – я рассмеялась тому, что мне удалось провести его. – Это Темина, моя подруга. Или Самсонов, которого ты искал. Скорей всего он, потому что звонок, вроде, его.
Я угадала. На пороге действительно стоял Андрей.
— А тебя тут искали! – я прямо с порога, не поздоровавшись, объявила ему.
— Кто? – он разулся и прямо в куртке заглянул на кухню. – О! Ланской! Какими судьбами? И что ты тут делаешь?
— Чай пью, — Олег, улыбнувшись краешками рта, невозмутимо ответил.
— Чай? – Самсонов подозрительно оглядел стол и, видимо удовлетворившись выставленным угощением, скомандовал:
— Марин, и мне чашечку!
Пока он снимал верхнюю одежду и мыл руки, я подогрела чайник и налила чай еще в одну чашку.
— Чудненько! – Андрей вошел на кухню и в предвкушении чаепития довольно потер руки.
— Садись, Андрей, сюда, — я выдвинула из-под стола третью табуретку.
— А это что? – Андрей удивленно уставился на нее: на табуретке, как раз посередине, лежали мои злополучные трусики, которые я, не зная куда деть, машинально сунула под стол, спрятав их от Олега.
— Ой, надо же! – Самсонов, опередив меня, мгновенно покрасневшую, уже подцепил их пальцами, повертел перед глазами, красноречиво хмыкнул, а затем подозрительно покосился вначале на Олега, а потом на меня.
— Марин, это не с тебя упало? – он невозмутимо протянул мне трусики. Мы с Олегом только переглянулись, а затем, поняв друг друга, одновременно рассмеялись.
— Значит, сейчас это называется «чай пить»? Ну вы, ребята, даете! – Самсонову осталось только удивленно присвистнуть.
**************
Я снова попала в неловкую ситуацию. Но если недавний случай с моим нижним бельем можно отнести к комическому, то при воспоминании о сегодняшнем происшествии мне совсем не хочется смеяться. Не могу понять, как такое могло произойти, хотя, конечно, о подобных ситуациях я была наслышана, но никогда не соотносила их с собой. И вот со мной произошло подобное. Как реагировать – не знаю. Если честно, я нахожусь в полной растерянности. И при мысли, что у меня завтра урок в этом самом 10-«Б», «мурашки» бегут по коже: не знаю, с какими глазами я завтра войду в этот класс. Теперь знают все, и я в том числе. Смогу ли я завтра провести урок как ни в чем не бывало? Права была Ритка, назвав как-то мою школу «шкатулкой с сюрпризами»: никогда нельзя угадать, какой «сюрприз» преподнесут «пионеры» в очередной раз.
Мой рабочий день подходил к концу: положенные шесть уроков я отвела, но решила задержаться еще на час, чтобы проверить тетради с лабораторными работами, а не тащить их внушительную стопку домой. Мой кабинет соседствует с кабинетом физики, в котором после перемены, седьмым уроком, должны были быть занятия у десятиклассников. Я спокойно проверяла тетради, как вдруг мое внимание привлек шум за стеной: кто-то на повышенных тонах выяснял отношения, а чуть позже раздался звук, похожий на тот, как если бы резко сдвинули мебель. Я оторвала голову от тетрадей и удивленно замерла: крики и странная возня за стеной насторожили меня. Я уже собралась было пойти и выяснить, что происходит в соседнем классе, как в мой кабинет, не постучавшись, ворвалась Лиза Сидоркина – ученица 10-«Б».
— Марина Владимировна, там наши мальчики дерутся! – ее ясные серые глаза, большие и без того, сейчас были просто огромными от паники. – Что делать?!
Я выскочила из-за стола, успев на ходу спросить:
— Где Сергей Петрович?
Сергей Петрович – это преподаватель физики.
— Не знаю, еще не пришел. Урок ведь не начался! А там тако-ое творится! – Лиза зачастила скороговоркой, пропуская меня из дверей и устремляясь вслед. – Васин с Шатурским дерутся!
Услышав фамилии, я, признаться, опешила. Меня удивила не фамилия Васина – от этого субъекта можно ожидать чего угодно, он проходит у педколлектива под характеристикой трудного подростка – задиристого, нахального, грубого. То, что он затеял очередную драку, меня не удивило. Но вот с кем… С Вадимом Шатурским, который и мухи не обидит. Наверное, произошло нечто из рук вон выходящее, раз Вадим Шатурский влез в драку, да еще с Васиным.
Я пулей влетела в соседний класс:
— Что здесь происходит?!
На меня не сразу обратили внимание. Мой голос попросту утонул в общем гаме. Первое впечатление, создавшееся у меня: я попала в ад. Взгляд выхватил сдвинутые парты, перевернутые стулья, разбитый горшок с цветком, упавший на пол, толпу подростков, собравшихся кольцом. Девчонки, пронзительно визжа, жались к стенам, а юноши, подбадривая дерущихся криками и возгласами, «держали оборону», не давая дерущимся выйти за пределы кольца. И никто не вмешивался и не пытался разнять двух юношей, отчаянно мутузящих друг друга.
— Давай, Шатурский, покажи ему! Молодец!
— Вася, врежь ему! Сопляк ты, Шатурский! Дохлый!
— Вадька, башкой его о парту! Вася – сволочь!
— Шатурский, ты уже труп!
Ребята разделились на два лагеря «болельщиков»: одни, их было меньшинство, «болели» за Алексея Васина («Васю») – это были, как выражаются подростки, его «шестерки». Другие же подбадривали выкриками Вадима Шатурского.
— Давай, Вадя, дави его!
— Что здесь происходит?!! – я попыталась прорваться сквозь плотное кольцо подростков. Те, которые стояли ближе ко мне, оглянувшись, испуганно смолкли и непроизвольно расступились.
— Ой… Сама явилась… — чей-то испуганный шепот тронуло мой слух. И это слово «сама» непроизвольно зацепилось в сознании.
— Я еще раз спрашиваю, что здесь происходит?!
— Дуэль. Из-за дамы, — чей-то голос, кажется Федорова – известного остряка, прозвучал насмешливо и пафосно.
— Пропустите! – я прорвалась сквозь толпу и увидела безрадостную картину «кровавого побоища». Васин, как более сведущий в подобных делах, уже почти одержал верх над Шатурским. Как зверь, почувствовавший запах крови, он уже не мог остановиться и метелил Вадима с завидной скоростью, тогда как последний отбивался уже вяло и практически не защищался. И я совершила ошибку, бросившись разнимать дерущихся.
— Марина Владимировна, стойте! – кто-то криком попытался, видимо, остановить меня, но я, пропустив мимо ушей этот чей-то отчаянный возглас, ринулась сквозь внезапно расступившуюся толпу к двум разгоряченным пацанам. И тут же, попав под горячую руку, получила такой мощный удар в лоб, что у меня, наверное, из глаз посыпались искры.
— Ой! – кто-то испуганно охнул. И внезапно наступила тишина. Даже Васин с Шатурским, мгновенно прекратив драку, замерли и испуганно уставились на меня. А я, прижав обе ладони к ушибленному лбу и закусив нижнюю губу, пыталась прийти в себя. В голове шумело и звенело и чьи-то голоса слились в один общий неразборчивый гул. Ничего себе кулак у мальчика! Такое ощущение, будто мне по лбу кувалдой заехали.
— Что здесь происходит?! – вопрос, который я еще пару мгновений назад задавала в пустоту, снова прозвучал, но уже теперь из других уст – более громогласно, гневно, строго. Это объявился физик Сергей Петрович. Ну и картинку же он застал: я, с закрытым руками лбом – беспричинно пострадавшая, Васин с расквашенным носом и все еще сжатыми кулаками, и Шатурский – с разбитым в кровь лицом (мне, по сравнению с Вадимом, еще крупно повезло – шишка на лбу, да и только).
— Что это такое?!
От громкого гневного голоса физика даже я испуганно втянула голову в плечи и сжалась в предвкушении настоящей «грозовой бури», которая и не замедлила последовать. Но не смотря на все попытки разгневанного физика установить причину драки, назвать ее отказались оба участника. И Шатурский, и Васин молчали словно партизаны на допросе. И только лишь Лиза Сидоркина, примчавшаяся за мной следом в мой кабинет с намоченным холодной водой платком, смущаясь и краснея, шепотом и скороговоркой сообщила мне:
— Марина Владимировна, Вадик ни при чем, это Васин начал… Вернее, начал все же Вадик, но Васин виноват.
Она протянула мне платок, который я осторожно приложила к ушибленному месту. Шикарный у меня будет завтра вид, если на лбу «расцветет» красочный синяк. Я уже представляла себя взгляды, полные любопытства, которыми меня будут провожать: учительница с фингалом – это нечто.
— Но из-за чего они подрались, Лиза, из-за чего? Не понимаю… Чтобы Шатурский поддался на провокации Васина и полез с ним драться – это вообще из рук вон выходящее, — я в недоумении пытала Лизу. И она, окончательно стушевавшись, сообщила:
— А Вы разве не знаете? Вадик ведь влюблен в Вас! Он даже стихи пишет, Вам посвященные. В специальную тетрадочку…
Я, выражаясь на сленге моих ненаглядных, «выпала»: приехали! Мой ученик в меня влюбился… А Лиза, разговорившись, продолжала, возбужденно поблескивая глазами:
— Мы, конечно, догадывались, но это все были догадки. А сегодня Васин у Вадима эту тетрадку со стихами и письмами, Вам посвященными, выхватил и стал, насмехаясь, вслух зачитывать. Ну Вадька и не выдержал, вскипел. Вот… Подрались. Что теперь будет, Марина Владимировна? Вадика из школы выгонят? Васина-то ладно, ему все нипочем, а вот Вадика Шатурского… Знаете, Марина Владимировна, ему надо поступать не в политех, как он хочет, а в какой-нибудь гуманитарный вуз на литфак. Он такие замечательные стихи пишет! Эх, мне бы кто такие посвятил! – И Лиза мечтательно подняла к потолку глаза. А мне до смерти захотелось исчезнуть с лица земли, чтобы больше не слышать Лизкиного сумбурного трещания. И чтобы не было этой драки, причиной которой, сама того не подозревая, явилась я. И чтобы мой ученик не был влюблен в меня. Я учительница! В меня не надо влюбляться ученикам!
Позже, находясь в кабинете литераторши Нины Васильевны, я бурно выплескивала ей свои эмоции, переполнявшие меня.
— Нина Васильевна, я даже не знаю, что теперь делать! Это же ведь мой ученик! Как я теперь пойду в этот класс, с каким настроением буду вести в нем урок? И все будут на меня пялиться, усмехаясь про себя, потому что знают… А на первой парте, прямо передо мной, будет сидеть Вадим Шатурский, о тайне которого узнал весь класс и, главное, я сама. А на задней – Алексей Васин, который вряд ли сможет промолчать и не отпустить какую-нибудь потрясающую реплику, касающуюся меня и Шатурского. Что мне делать, Нина Васильевна?! Я не хочу завтра идти в этот класс. Вообще не хочу больше ходить в эту школу – ни завтра, ни послезавтра, никогда!
— Ну что ты, Мариночка! Ведешь себя прямо как маленькая: «Не пойду в школу»! Ты ведь не первоклашка, а, хоть и молоденькая, но уже довольно профессиональная учительница. Ты просто очень эмоциональная, многое принимаешь слишком близко к сердцу. Не заостряй внимание на этом, веди себя так, словно ничего не произошло, и ты ни о чем не догадываешься. Не поддавайся ни на чьи провокации – это ведь у тебя довольно неплохо получается, я знаю. Все утрясется, вот увидишь. Ты так разволновалась, потому что столкнулась с подобной ситуацией впервые, а они встречаются сплошь и рядом и стали уже, пожалуй, классическими. Наверное, каждая молоденькая симпатичная учительница проходит через подобные испытания: во всей школе хоть один, но найдется ученик, влюбившийся в нее. Главное, не заостряй на этом внимания. И соблюдай дистанцию. – определенную, конечно. Впрочем, Вадим Шатурский довольно-таки скромный парень, не нахальный, вот увидишь, проблем он тебе не принесет. Бывают ситуации намного хуже. Например, в соседней школе, я знаю, в прошлом году одна молодая учительница, тоже, кажется, как и ты, только что закончившая институт, забеременела от своего ученика-девятиклассника: не смогла справиться с искушением, завязала роман с подростком, а ты сама знаешь, какие они сейчас физически развитые – молодые мужчины, да и только. Мне об этом случае поведала подруга, тоже учительница, которая работает как раз в той школе. Тот еще был скандал, можешь себе представить! А то, что произошло сегодня – так, маленькое происшествие, не более. Забудь и не переживай, все само утрясется. И максимум через неделю вряд ли кто уже вспомнит об этом случае.
Но следующая неделя была, как я и предполагала, настоящим хождением по мукам. Я старалась делать вид, что ничего не замечаю, но в душе меня всю колотило. Новость о драке и причине, ей послужившей, облетела всю школу. За моей спиной откровенно шушукались, провожали вслед красноречивыми взглядами. Я старалась быть выше всего этого: ведь в конце концов я не виновата! Если бы я подала повод Шатурскому, а то… Вся моя «вина» заключается в том, что я еще слишком молодая по сравнению с другими учительницами, да к тому же комплекцией не вышла, меня с трудом отличишь от школьников-старшеклассников. И все же, в конце концов, что происходит?! Кто дал всем право трепать мое честное имя? Черт, все же очень тяжело… А я еще всегда отличалась повышенной мнительностью. Может, на самом деле все не так страшно, как я себе обрисовала?
Вадима Шатурского всю эту неделю не было в школе – признаться, мне от его отсутствия стало немного проще. Зато Васин ходил, выпятив грудь колесом, и чувствовал себя, наверное, героем Отечественной войны. Увидев меня, он каждый раз громко хмыкал, но молчал. Если бы он хоть что-нибудь сказал мне, я бы нашлась, что ему ответить. Но он поступал более хитро: молчал, но одаривал меня такими говорящими взглядами! В итоге у меня внутри все клокотало от бессилия: хотелось бы сказать ему что-нибудь этакое гаденькое, но нельзя. Если взорвусь, еще больше усугублю ситуацию. Лучше молчать и делать вид, будто Васина не существует на свете.
— Мариночка, да не обращай ты на это внимания! Только ведь один Васин тебе жизнь и отравляет, а остальным и дела нет до того, что произошло неделю назад. Так, пошушукались пару дней и все. Остается только тебе самой позабыть о том происшествии.
— Хорошо, я постараюсь больше не вспоминать о той драке, Нина Васильевна.
— Вот и славно, милая.
**************
Мне сегодня снова пришлось задержаться после уроков, чтобы провести «воспитательную работу». Мои драгоценные из 9-«В» отошли от зимней спячки и вновь принялись за свои кудесничества. В изобретательности им не откажешь. Я, если помнится, в свои школьные годы обходилась максимум кнопкой на стуле соседа: на большее у меня не хватало ни смелости, ни смекалки.
Сегодня мои устроили «аттракцион» под названием «музыкальная шкатулка». «Шкатулкой» послужил кабинет алгебры, а жертвой –математичка Лина Геннадьевна, истеричная, надо заметить, особа.
Чтобы сорвать урок, много усилий прилагать не надо – это я уже знаю. Необходимо только чуть-чуть умственного труда «пионеров», чуть-чуть их физического труда, чтобы воплотить идею в жизнь и, конечно, самое главное – истрепанные годами, натянутые до предела, готовые в любую секунду лопнуть нервы педагога. К сожалению, добрая часть школьных учителей именно такими нервами и обладает, а книжка «Как закалялась сталь» – не об учительской нервной системе.
Секрет «шкатулки» прост. Из музыкальной открытки, которую можно приобрести в любом переходе, извлекается механизм и прячется в каком-нибудь укромном уголке класса. Треньканья этой «игрушки» как раз хватает на сорок минут. Первые две минуты еще можно выдержать, но уже на третьей «Хэппи бездей тую» так «наездит» тебе по мозгам, что хочется спрятаться в одной из тихих и укромных палат-одиночек клиники для душевнобольных. Хотя, может, у кого-то нервы и выдерживают – если их вообще нет. Или, если они присутствуют, но напрочь отсутствует слух. У Лины Геннадьевны, к сожалению, есть и нервы (изрядно потрепанные, естественно), и преотличный слух, натренированный годами школьной практики даже на бесшумный полет мухи. И как водится в музыкальном мире, если есть утонченный слух, то есть и голос. Только у Лины Геннадьевны он отнюдь не музыкальный, но зато очень громкий (сказываются также годы школьной практики) и диапазон его колеблется от баса до сопрано (очень визгливого, правда).
«Музыкальная шкатулка» превратилась в «палату номер шесть»: Лина Геннадьевна уже на второй минуте урока вопила так, словно без парашюта спрыгнула с самолета. А музыкальным сопровождением ее сольной арии послужило пресловутое «Хэппи…», тихо, мелодично и очень навязчиво звучавшее в стенах класса. Надо сказать, что солировала математичка недолго: ведущую партию этой «арии» через несколько минут уже исполняла наша дражайшая Анна Васильевна, которая в мгновении ока покинула свой директорский кабинет, лишь только услышала первые вступительные аккорды партии взвинченной математички. И еще через минуту уже исполняла главную партию, а Лине Геннадьевне досталась партитура бэк-вокала. Поистине получилась «музыкальная шкатулка»!
Плохо одно: генераторы идеи были выявлены через пять минут (ими оказались Захаркин и Зотов), а мне, как их классной руководительнице была поручена роль «воспитателя».
И вот уже целых полчаса я пытаюсь воззвать к совести оставленных после уроков Захаркина и Зотова. Очень надеюсь, что моя пламенная речь будет донесена до их сознания (они даже попытались изобразить раскаяние и поковырять носком землю). Однако я уверена в одном: фокус с «музыкальной шкатулкой» больше не повторится, но больше не по причине проведенной мной воспитательной работы, а лишь из-за того, что голоса у Лины Геннадьевны и Анны Васильевны отнюдь не музыкальные, и слушать их дуэт повторно желания не возникает.
— Марина Владимировна, да ладно Вам, мы уже и так все поняли, — Зотов, сдув со лба обесцвеченную длинную челку, недовольно поморщился. – «Шкатулку» на алгебре мы больше не будем практиковать.
— Только на алгебре? – его ответ меня не устроил.
— Ну… На других уроках тоже. Не охота больше слушать вопли Грымзы.
— Зотов!
— Да ладно вам! Грымза она и есть грымза, сами знаете, — Витя Зотов усмехнулся, заметив мое неискреннее возмущение.
— Витя!
— Ага, щаз последует лекция об уважительном отношении к дамам, с которых уже песок сыплется. Проходили уже это!
— Проходили, но прошли мимо, Зотов.
— И все же жаль, Марина Владимировна, что Вы по-достоинству не оценили наш фокус.
— Нет, почему же, Захаркин, оценила. Потрясающая, надо сказать, идея. Одно непонятно – почему на моих уроках вы такое не практикуете? Аж обидно…
— А у Вас нервы еще крепкие, Вы бы просто не отреагировали на «шкатулку» так, как Лина Геннадьевна. Во воплей-то было!
— А еще алгебра тем выгодней, часто по ней часто контрольные проводят.
— Так вы сегодня сорвали контрольную по алгебре?!
— Ага! – хоровой ответ и довольные ухмылки. Ну что тут еще сделаешь?
— С ума сойти…
— Да не переживайте Вы так! Мы и то не переживаем.
— Еще бы вам переживать… Просто не знаю, что с вами делать.
— Отпустите нас домой, — Зотов, не долго думая, подсказал «решение», и ему тут же поддакнул Захаркин:
— Во-во, домой. И нам уютней, И Вам спокойней. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон.
— Я сама знаю, когда мне вас отпустить.
— Ну Марина Владимировна-а, ну отпустите! – Зотов сменил бравый тон и заканючил, — Хватит Вам уже… Мы все поняли. Отпустите, да?
— Я еще не решила.
— Ну что же Вы такая нерешительная! Марина Владимировна… Ну?
— Марина Владимировна, может, все же помилуете провинившихся и отпустите их по домам? К тому же и Вам не мешало бы отдохнуть после такого сложного дня.
Я вздрогнула и резко обернулась на голос, так неожиданно прозвучавший за спиной.
— Ой… — больше ничего я и не смогла произнести. Я ожидала увидеть в своем кабинете кого угодно, но только не Игоря Дмитриева.
— Я тебя удивил? – он широко улыбался, довольный произведенным эффектом. Его просто-таки распирало от радости и веселья, вызванных, видимо, довольно забавным зрелищем, представленным в виде моей вытянувшейся от удивления физиономии.
— Ой, Игорь… Здравствуй. Ну ты меня и удивил…
— Я так и хотел. Люблю преподносить сюрпризы. Извини, если я не вовремя…
— Нет, Вы как раз вовремя! – Зотов, опередив меня, не отказал себе в удовольствии вставить «нужную» реплику. – Может быть сейчас Марина Владимировна нас наконец-то отпустит.
— Зотов! Витя Зотов, кто тебе сказал, что я вас сейчас отпущу?
— Ну не возьмете же Вы нас с собой на свидание! – Витя в недоумении развел руками, словно удивляясь моей недальновидности.
— А я, может быть, никуда и не собираюсь уходить из своего кабинета.
— Тогда мы тем более помешаем вам, — Захаркин тоже счел за честь откомментировать создавшуюся ситуацию. – Как говорится, третьи лишние…
Игорь еле сдерживал смех, пряча улыбку в воротнике куртки: моя перепалка с подростками со стороны, видимо, казалась очень забавной. Зато я, попав под перекрестный огонь двух пар насмешливых и «все понимающих» глаз учеников и взгляд Игоря, чувствовала себя неловко. Я изо всех сил пыталась отразить атаку, запутываясь все больше и больше, и под конец устало махнула рукой:
— Ладно уж, катитесь с глаз с долой!
— Ура!
— Марина Владимировна, мы Вас любим!
— Особенно за то, что Вы не будете вызывать в школу наших родителей. Ведь не будете, да?
— Нет, ну что за наглость!
— Марина Владимировна, а иначе мы домой не пойдем и испортим вам свидание.
— Зотов, видеть тебя больше не могу! Иди, пока я не передумала.
— Ладно-ладно, удаляюсь. Захаркин, ты идешь?
— Иду-иду. Марина Владимировна, приятного Вам вечера! – он сделал мне ручкой и обратился к Игорю:
— Спасибо Вам, вовремя пришли!
— До свидания, Марина Владимировна, до свидания.
— До свидания.
Они наконец-то раскланялись и удалились, предусмотрительно прикрыв за собой дверь. А я, красная от смущения, повернулась к Игорю и смогла только лишь произнести:
— Дмитриев, я тебя просто ненавижу за этот балаган.
**************
— Тебе здесь нравится?
— Да, да, нравится. Очень нравится… — я растерянно скользнула взглядом по помещению кафе и снова перевела его на Игоря. С ума сойти! Неужели я не сплю? Кафе, куда меня привел Игорь, он сам, сидящий за столиком напротив меня – так нереально близко, горячая чашка кофе в моих ладонях, тарелка с пирожными – неужели это не сон?
— Дмитриев, ты мне не снишься?
Он улыбнулся моей полушутке-полуправде. Улыбнулся такой знакомой улыбкой, что я наконец-то смогла понять, что не сплю и не грежу, я действительно сижу с Игорем в кафе.
— Нет, Марин, не снюсь.
— Забавно…
— Что «забавно»?
— Не знаю… — я смущенно улыбнулась и спрятала глаза под полуопущенными ресницами, устремив взгляд в чашку. Я старательно дула на дымящийся кофе, лишь бы чем-то оправдать свое неловкое молчание.
— Я тебя удивил?
— Очень. Как ты меня нашел? До сих пор понять не могу.
— Как-как… Ты же ведь сама назвала мне номер школы, в которой работаешь. А твою фамилию я, к счастью, помню. Вот так и нашел.
И он снова улыбнулся. Обаятельный, как и раньше – я не могу остаться равнодушной к его улыбке.
— Почему ты решил меня найти?
— Захотел увидеть.
«Жаль, что только сейчас…» – я тихо вздохнула про себя и промолчала.
— Знаешь, та встреча у метро что-то всколыхнула во мне. Плохо, нам не удалось как следует поговорить, оба торопились. Но та встреча зацепила меня, и мне захотелось снова с тобой встретиться, поговорить… Ведь мы столько времени не виделись!
— Три года, нет, почти четыре, Игорь.
— Да, почти четыре…
И снова молчание. Я пью уже остывший кофе и почти не разбираю его вкуса: мне не до него, я слишком потрясена происходящим.
— Как ты жила все это время?
— Нормально, — я пожала плечами и уклонилась от прямого ответа.
— Это не ответ, Марина. Чем-то ведь ты занималась?
— Доучивалась в институте, потом устраивалась на работу. Сейчас, как ты уже знаешь, работаю в школе. Это все, ничего интересного.
— Не густо… — Игорь покачал головой. – Хотя мне тоже особо нечего рассказывать.
Опять пауза. И мучительный подбор слов. Может, и не надо их искать – слова? Зачем они сейчас нужны? Они компенсируются уютом, навеянным обстановкой кафе и обществом Игоря. Игорь, Игорь, ты все так же чертовски привлекателен для меня, как и раньше.
— Вкусный кофе, — я сказала первое, что пришло в голову: молчание все же тяготило.
— Глупо, Марина, мы расстались с тобой тогда…
У меня что-то екнуло внутри: я не ожидала, что Игорь пустится в воспоминания. И мою фразу насчет кофе он словно не услышал.
— Может и глупо, Игорь… Но кто из нас не делал в жизни ошибок?
— Я часто думал о тебе. Пытался понять, почему мы расстались. В чем была причина? Ты посчитала меня в чем-то виноватым, а я – тебя. Обоюдное непонимание, недосказанность, и в итоге — разрыв.
— Если бы ты хотел, ты бы потом мог найти меня. Ты же ведь знал, как меня найти – через институт, — я не сдержала упрека, высказав его Игорю. Я бы промолчала, если бы он не стал развивать тему наших бывших отношений. – Но ты не сделал этого.
— Не смог.
— Почему?
— По многим обстоятельствам, от меня не зависящим.
— Например? – я продолжала ненастойчиво пытать. Главное, мы больше не молчали, смогли наконец-то разговориться, пусть темой разговора и был наш давний разрыв.
— Например? – он усмехнулся и привел один из доводов, несколько огорошивший меня:
— Я в армию попал, на два года. Забрали почти сразу после окончания института. Загремел по глупости. Мог, конечно, отмазаться, но не стал, решил отслужить.
— В армию… Вот значит что…
— Да, вот так. А потом, когда отслужил, решил, что уже и не имеет смысла тебя разыскивать.
— А сейчас? Чем ты занимаешься? Где работаешь? – я поспешно перевела тему.
— Немного поработал, как и ты, в школе. Ушел оттуда, устроился в рекламное агентство художником-оформителем. Это для заработка. А для души, как и раньше, пишу картины, иногда пробую их продавать. Вот и все, Маринка. Коротко и ясно! – и он рассмеялся, снимая своим непринужденным смехом напряжение, тяготившее до этого нас. Встреча с прошлым всегда несет в себе долю напряжения, мешающего свободно разговаривать.
— Да уж, коротко и ясно, Дмитриев, — я тоже усмехнулась.
— Почему ты называешь меня по фамилии? – его неожиданный вопрос снова смутил меня. А еще больше смутили смеющиеся голубые глаза, взгляд которых в ожидании ответа застыл на мне.
— Ну… Просто очень нравится твоя фамилия. А еще сказывается привычка школьной училки.
— Рано же ты ее выработала!
— Может быть. Между прочим, я и ко всем своим друзьям тоже часто обращаюсь по фамилиям – в шутку, конечно. И им, похоже, нравится эта моя особенность.
— Мне тоже нравится. Как и все, что связано с тобой.
Я покраснела от его откровения. Я никак не ожидала, что он будет говорить о нас. Думала, наш разговор будет касаться погоды, работы, общих знакомых, да мало ли чего, но только не наших прошлых отношений. А Игорь всем – взглядами, невинно оброненными словами задевал тему нашего давнего романа. И складывалось обманчивое, но такое желанное впечатление, что он хочет снова возобновить его. Но ведь прошло столь ко времени! Все, казалось, уже потонуло в прошлом. Не думаю, что у него еще что-то осталось из тех теплых чувств ко мне! Но сейчас, похоже, он ненавязчиво пытается убедить меня в обратном. А я боюсь в это поверить. Так не бывает! Не бывает так быстро и легко – только в романах, но не в жизни. С кем угодно, но не со мной. Я стала очень недоверчивой. И то, что мои мечты, выношенные годами, сейчас готовы исполниться, казалось таким нереальным и обманчивым, как мираж. Я боялась того, что стоит мне в него поверить, как он тут же растворится, оставив только шлейф разочарований. Так уже было. Но если подобное произойдет снова, будет намного больнее.
— Я тебе уже говорил, что ты стала еще красивей?
— Да, говорил… Игорь, что происходит? Я не узнаю тебя, Ты очень изменился, раньше ты не был таким разговорчивым и не сыпал комплиментами, как из рога изобилия.
— Да, я изменился, стал более раскованным. Жизнь научила, — он усмехнулся. – Просто понял, что из-за своего молчания и нерешительности много потерял. Тебя, например.
— Вот значит как…
— Если не хочешь, мы не будем говорить на эту тему.
— Да уж, пожалуй…
— Тогда в другой раз.
— А он будет – другой раз? – я усмехнулась и нашла в себе смелости посмотреть ему в глаза. А сама в этот момент очень-очень хотела, чтобы «другой раз» все же произошел.
— Я надеюсь… Все зависит от тебя? Ты хочешь этого?
— Да, хочу, — я не стала ломаться и ответила откровенно, без тени кокетства.
— В таком случае мы обязательно еще встретимся.
Больше в разговоре мы не прикасались к острию лезвия наших бывших отношений. Говорили о работе, об институте, вспоминали общих знакомых, но не касались своей личной жизни. Может, Игорю и хотелось расспросить меня о моей личной жизни, однако он ни словом не затронул этой темы. И я тоже не задавала ему вопросов, касающихся его личных отношений – почему-то мне не хотелось прикасаться к этой теме, она показалась мне слишком интимной, она могла бы ненароком разрушить так хорошо налаженный мост разговора.
Кофе закончилось. Мы заказали себе еще по чашке, словно таким образом оправдывая наше обоюдное нежелание покидать это уютное кафе. Мы забыли о времени, которое исчезало с такой скоростью, словно его проглатывал невидимый огромный зверь, Именно проглатывал- жадно, огромными кусками, не давая возможности уследить за этим процессом. Я никуда не хотела уходить из этого места, не хотела прощаться с Игорем. И хоть он твердо пообещал новую встречу, я боялась, что ее не будет, поэтому хотела сейчас, за один раз, вобрать в себя и сохранить как можно дольше необыкновенные ощущения, вызванные сегодняшним вечером. В моей жизни происходили какие-то чудесные перемены – я шестым чувством угадывала их, но, однако, боялась до конца подчиниться им. А, впрочем, я уже приняла их и позволила им поворачивать мою жизнь в новое русло. Глупо повторять одну и ту же ошибку дважды: один раз из-за своей нерешительности я уже потеряла этого человека – единственного мужчину, к которому испытывала, да и, наверное, испытываю и до сих пор самые крепкие чувства. Судьба дает такой прекрасный шанс, о котором я даже не помышляла. Неожиданная встреча с Игорем, которая показалась мне поначалу случайной, проходящей, оказалась толчком к возобновлению наших отношений. Похоже, Игорь совсем не против реанимировать их. А я… А что я? Да! Да! Да!
Мы расстались только после того, как условились о новой встрече: послезавтра, в субботу, в полдень, в этом самом кафе.
**************
— Куда мы едем?
— Ко мне домой.
— К тебе? Но… — я заколебалась. И Игорь, заметив мою нерешительность, дал мне возможность изменить эти планы:
— Если не хочешь, мы можем просто погулять по улицам или посидеть в кафе, как и в прошлый раз. Но, поверь, дома у меня не менее уютно, и еще я хочу угостить тебя потрясающим красным вином и пиццей, которую сам же вчера и испек.
— Ты умеешь готовить пиццу?!
— Да. А что? Не веришь? – он улыбнулся и в ожидании моего ответа приостановился. – Ну так что? Я вчера так старался – и все ради тебя.
— Трудно устоять… Тем более что я просто обожаю пиццу. И красное вино. Едем к тебе!
— А как ты относишься к ускорению?
— К чему?..
У меня, наверное, были таки изумленные глаза, что Игорь, мельком взглянув на меня, принялся торопливо объяснять:
— Понимаешь, у нас с тобой уже был красивый роман, не только платонический, насколько мне помнится, который так глупо оборвался, а сейчас снова возобновился. Если хочешь, мы будем считать, что разрыва не было. И эти четыре года… Их тоже не было. Мы снова в том времени, так же любим друг друга, и нам хорошо вместе. Вот это я и имел в виду. Но если тебя такой расклад не устраивает, будем вести себя так, словно познакомились позавчера, затем постепенно пройдем все ступени и в итоге все равно придем к тому, что я и предлагаю.
Он говорил полушутя, но был в его словах какой-то резон.
— В таком случае, Дмитриев, мы с тобой, как и тогда где-то с месяц будем просто украдкой глазеть друг на друга, сталкиваясь где-нибудь на улице, потом, месяц спустя, начнем здороваться. Еще через какое-то время впервые остановимся, чтобы поболтать о какой-нибудь ерунде, например, о погоде. А там, глядишь, как раз к старости у нас и завяжется роман. Знаю! Проходили уже через это, — я поддержала игру Игоря и рассмеялась.
— Во-во, и я о том же!
— Нет, давай уж обойдемся без этого. Даешь «ускорение»!
— Значит, едем ко мне?
— А разве я отказывалась от пиццы?
— … Боже, какая ты красивая.. – его прохладные пальцы медленно, но вместе с тем нетерпеливо скользили по моим обнаженным плечам. – Такая же худенькая и хрупкая, как и тогда. Ты практически не изменилась, осталась такой, какой я помню тебя с тех времен. И волосы не остригла… Умница.
Он целовал мои волосы, губы, плечи, снова волосы, губы… А руки медленно исследовали мое тело, словно вспоминая его.
— Я нарисую тебя, точно… Немного позже, но обязательно нарисую. Твоей фигурой нельзя не восхищаться. А зеленые глаза… Я хочу запечатлеть их блеск… Только чуть позже… Не сейчас.
Я сдалась быстро. Словно действительно не было четырех лет разлуки – это время просто выпало из моей памяти, как ненужная фишка из мозаики. Я мечтала об этой близости долгими темными вечерами, густыми и вязкими, как сироп. Только был тот сироп отнюдь не приторно-сладким, а горьким и соленым от переполнявшего одиночества. Да, я за эти четыре года не пропустила почти ни одного дня, чтобы хоть на одну минутку не подумать об Игоре Дмитриеве. И мысли о нем стали такими обязательными, как, например, привычка чистить по утрам зубы. Я даже перестала замечать, что думаю о нем. Я мечтала повторить те волшебные дни, когда мы были вместе, но никак не могла представить, что это действительно произойдет. Впервые мои мысли материализовались, сбылось, можно сказать, самое заветное желание. Наверное, я этого очень сильно хотела.
Наша близость была искрометной и короткой, как вспышка молнии. С такой жадностью набрасывается на еду сильно изголодавшийся человек: он ест быстро, торопливо, практически не разбирая вкуса пищи, преследуя лишь одну цель – как можно скорее утолить чувство голода. А после того как его утолит, наслаждается блаженным покоем, вызванным удовлетворением, но только на время, чтобы через какой-то период снова поддаться голоду.
— Это твоя квартира? Ты здесь живешь?
Мы впервые заговорили о чем-то другом, не касающемся нас.
— Да, я здесь живу, но квартира не моя, а друга. У меня дома возникли кое-какие проблемы, так что я решил пока пожить в другом месте, отдохнуть, так сказать, от всех. И как раз друг на пару месяцев засобирался в Штаты и оставил квартиру на меня. Я живу тут один. В этой комнате обитаю, а в другой – рисую. Я тебе потом показу свою временную «мастерскую».
— И картины?
— И картины, конечно.
— Я любила их рассматривать.
— Я помню.
— Игорь?..
— Да?
— Почему мы расстались?
Вопрос, терзавший мне душу все эти годы, непроизвольно вырвался и ввел Игоря в замешательство. Он надолго замолчал, думая о чем-то. Молчала и я, уже не ожидая ответа. Наверное, ответ мне и не был нужен сейчас, когда мы снова встретились, просто вырвался, как глупая домашняя птица из клетки, заметившая открытую форточку – из-за губительного любопытства, ведь ей совсем не нужна та свобода за окном.
— Почему мы расстались… — а Игорь, оказывается, все это время размышлял над моим вопросом. – По глупости, Маришка. И из-за нашей обоюдной гордыни – бестолковой и никому, как оказалось, не нужной. С чего все началось? Насколько мне помнится, ты из-за чего-то вспылила, я, кстати, до сих пор не понял, из-за чего…
— Неважно уже… — я улыбнулась и еще крепче прижалась щекой к его плечу.
— Потом была та идиотская вечеринка, на которую я не пошел, и ты отправилась одна, без меня. И что-то там творила такое, от чего я не пришел в восторг – кто-то из «доброжелателей» довел до моего сведения о твоих приключениях.
— Я напилась с горя и пошла в разгул, — я почему-то покраснела и стала оправдываться, хотя Игорь и не думал меня в чем-то упрекать, а говорил, наоборот, с улыбкой и легкой долей иронии, словно пересказывая очень забавную историю.
— Я так и понял, но позже, правда. А вначале, как узнал, видеть тебя не мог, посчитал, что ты меня чуть ли не предала, бросила. Жаль, ты попалась мне на глаза именно в этот кризисный момент.
— И опять мы поругались. Вернее, вспылила одна я и только потому, что чувствовала себя виноватой.
— Ясно, — Игорь снова улыбнулся и, повернувшись на бок, поцеловал меня в грудь, а потом поднял на меня блестевшие глаза:
— Ну что, будем и дальше продолжать разбор полетов?
— Давай. Эта игра мне нравится.
— Вот уж не думал, что в тебе присутствуют садо-мазохистские замашки, — и он шутливо щелкнул меня по носу.
— Ну… Сразу драться! – я в шутку надула губы и тут же рассмеялась. – Дмитриев, мне так хорошо с тобой!
— Не увиливай от темы, Марина Владимировна. Так что там у нас произошло дальше?
— Ну… Мы поссорились и разбежались. Я потом хотела поговорить с тобой, объясниться, но не получилось.
— Вот значит как? Ты хотела объясниться? Жаль, не вовремя я ногу сломал.
— Это уж точно, выбрал момент, ничего не скажешь… — я сердито буркнула, словно Игорь действительно был в чем-то виноват. А он, напротив, еле сдерживал смех, откровенно забавляясь, с трудом пытаясь казаться серьезным.
— Тогда где же ты потом была, со своими объяснениями? И с апельсинами, кстати, для меня, так не вовремя травмировавшегося? Очень хотелось апельсинов, принесенных заботливой девушкой! Между прочим, я очень тебя ждал, даже Вадьку попросил дать тебе мои координаты, чтобы ты смогла отыскать меня, правда, с условием, если ты сама его об этом попросишь. Прости, но таким способом я решил проверить тебя.
Я вздохнула так, словно мне на спину взвалили мешок картошки.
— Дмитриев, я просто оказалась дурой. И трусихой: побоялась того, что ты меня выгонишь взашей.
— Ну вот! «Взашей»! Да ты знаешь, как я по тебе тогда скучал?! По памяти нарисовал твой портрет, думал, придешь, и я тебе его подарю. Но потом порвал: ты так и не пришла.
— Жаль… Хороший был портрет?
— Я нарисую еще лучше, — и он снова меня поцеловал.
— И все же, Игорь… Почему у нас с тобой тогда не сложилось? – я все никак не могла успокоиться. – Почему мы не поговорили в нашу последнюю встречу, почему тогда не прояснили все, ты помнишь?
— Помню. Маринка, может хватит ковырять уже давно зажившие ссадины? Главное, чтобы у нас сейчас все сложилось. Ведь мы же договорились, что будем считать, будто не расставались на четыре года. Ладушки?
— Ладушки. Где твоя пицца, Дмитриев? Я хочу есть!
**************
Я не знала, что можно быть такой счастливой. Вернее, я забыла, что это такое. Нет, я не могу пожаловаться на то, что была несчастна, совсем напротив, моя жизнь была уютна и оберегаема, как жизнь тепличного растеньица, за которым ухаживают, которое холят и лелеют — любящие родители, заботливые бабушки и дедушки, друзья и подруги, которым можно верить… И я все время была пристроена: школа, затем институт, в который поступила без особого труда и в котором училась с удовольствием: учеба мне давалась легко, и красный диплом я получила, можно сказать, тоже особо не потея, мне просто нравилось учиться, и я получала от учебы определенное удовольствие. Потом, окончив институт, я тоже не стала болтаться без дела, устроившись по специальности. В моей работе меня не устраивает только маленькая зарплата и нехватка свободного времени. Да еще, может, психическая неуравновешенность директрисы. Зато все восполняется общением с подростками – я даже не думала, что смогу так прикипеть к ним душой. Иногда я задумываюсь над тем, что, наверное, все же надо бы сменить работу: негоже и дальше сидеть у родителей на шее, пора зарабатывать что-нибудь более приличное. Но мне жалко расставаться с той сумасшедшей жизнью, в которую я влилась, придя в школу. Я пока плохо задумываюсь о том, что будет дальше, предпочитая плыть по течению: да, иногда я такая ленивая, заплываю в тихую гавань и не желаю выбираться из нее в открытое море.
У меня было все, что необходимо для жизни, именуемой счастливой. Не было только одного – любимого мужчины. А теперь, когда он появился, мои представления о счастье значительно скорректировались. Теперь мне почему-то хочется сузить определение счастья. Просто на фоне той спокойной и тихой жизни перемены, произошедшие совсем недавно, показались мне шквалом, цунами. Такого эмоционального взрыва у меня не было уже очень давно. И теперь я поняла, что настоящее счастье – это любимый человек, который находится рядом. Счастье – это засыпать с ним рядом, слушая его ровное дыхание и ощущая тепло его тела. Счастье – это его улыбка, которую ты видишь, пробуждаясь ото сна. Счастье – это просто Его присутствие. Это даже лишь мысли о Нем. Одним словом, счастье – это Любовь, которую ты даришь и получаешь взамен.
**************
Он рисовал меня, как и обещал когда-то. Я позировала ему уже, наверное, часа два, если не больше. И хоть у меня затекла нога, я боялась пошевелиться, чтобы не помешать ему и чтобы ненароком не нарушить создавшуюся атмосферу интимного общения с возвышенным – мне, которой противопоказано брать в пальцы даже простой карандаш, чтобы своими каракулями не травмировать психику окружающих, то, что творит Игорь, всегда казалось возвышенным, неземным, божественным. Даже я, абсолютно не разбирающаяся в живописи, понимала, что он действительно талантлив.
Моей «одеждой» служили только длинные волосы, эффектно распущенные по плечам и спине и чуть прикрывающие обнаженную грудь. Игорь специально усадил меня так, чтобы чуть скрыть волосами мою наготу, и я повиновалась, решив, что ему видней, в каком виде меня рисовать.
Мне нравилось наблюдать за его сосредоточенным лицом, его быстрыми цепкими взглядами, которые он на долю секунды бросал на меня и тут же вновь переводил на лист бумаги, за уверенными движениями его правой руки, с помощью грифеля накладывающей штрихи на бумагу. Я впервые видела его за работой, и мне очень понравилось видеть его таким. Он всецело отдается своему творчеству, для него в этот момент ничего больше не существует. Даже я для него сейчас не любимая девушка (обнаженная, между прочим!), а удачная модель, чья нагота, похоже, в данный момент его не волнует. Я даже немного заревновала Игоря к грифелю и бумаге, ведь сейчас для него важны только они.
— Какой ты сосредоточенный! С ума сойти! – мне надоело молчать.
— Марина, только не двигайся, — он бросил на меня очередной, уже ставший привычным за эти два часа короткий взгляд, и снова впился им в лист.
— Ради бога, не двигайся! Понимаю, маленькая, ты устала, но мы скоро прервемся, обещаю. Еще пять минут и все.
— Что, уже готово?
— Почти. Кое-что надо будет доделать, но это уже в следующий раз, не сегодня.
— Покажешь, что получилось?
— Нет.
— Как «нет»?! – я не то чтобы просто изумилась, я даже обиделась. Два часа таких трудов – и что же?
Игорь почувствовал обиду в моем голосе.
— Не обижайся, Маринка, просто я никогда не показываю незавершенные работы. Вот когда закончу, тогда другое дело. Даже подарю.
— Уже утешает. Ладно, постараюсь умерить свое любопытство.
— Не двигайся!
— Я не двигаюсь.
И снова тишина, нарушаемая только быстрым уверенным поскрипыванием грифеля по бумаге.
— Знаешь, на кого ты сейчас похож? – мне снова расхотелось молчать.
— На кого? – Игорь, не прекращая работы, равнодушно поинтересовался.
— На Ди Каприо. «Титаник» смотрел? Помнишь ту сцену, когда герой Ди Каприо рисует свою любимую в каюте? Так ты сейчас на него похож.
— Уж-жасно. – Игорь сморщил нос, выражая свое недовольство подобным сравнением. — Приторный типчик. Терпеть не могу этого Ди Каприо.
— Я тоже.
— Тогда не говори мне больше, что я на него похож.
— Ладно, не буду. Ты на него не похож. Утешила?
— Ага. Все, маленькая, не буду больше тебя мучить.
Он наконец-то оторвал взгляд от бумаги и перевел его на меня. Его взгляд снова стал прежним – теплым, внимательным, он снова принадлежал мне – любимой девушке, а не бездушной бумаге.
— Замерзла?
Я зябко поежилась и призналась:
— Да, есть немного. Тут прохладно, а ты, садюга, ничего не оставил на мне из одежды. Хоть бы в простынь какую-нибудь завернул, наподобие греческой туники – и то бы теплей было…
— Прости, маленькая, — он виновато улыбнулся и подошел ко мне. А я все еще продолжала в шутку возмущаться:
— Сам-то ведь в джинсах и футболке, а я…
— Я сниму футболку. Вот так. Тебя это устроит? – лукавый блеск в голубых глазах и обаятельная улыбка.
— Устроит.
— А вот так? – он обнял меня, крепко прижимая к себе и передавая мне тепло своего тела. И я мгновенно согрелась.
— Устроит.
— А так?
Я не ответила, потому что его горячие губы, накрыв мои, не дали мне возможности говорить. И снова мы вдвоем отправились в головокружительное путешествие в Нирвану, гостеприимно открывающую нам свои объятия. Я хочу всегда быть с тобой, Игорь… Я хочу быть с тобой всегда.
**************
— Нашу Маринку не узнать! Вот что любовь делает с человеком! Из ворчливой капризной принцесски, недовольной своими ухажерами, превратилась в настоящую красавицу, такую обаятельную, что устоять сложно. Дронов, хватит на нее пялиться! – Ритка, сервируя стол, весело подкалывала меня, не забыв «пройтись» и по собственному мужу, стрельнувшему в мою сторону любопытным взглядом.
— А чего же на нее не пялиться, такую счастливую? Глянь, Ритуль, как у нее глазки светятся – словно начищенные изумруды. Блеск!
Я рассмеялась такому своеобразному комплименту Сергея. Настроение у меня было возвышенное, поэтому, наверное, мои глаза действительно сияли. И было от чего. Я люблю Игоря, и он меня, я теперь в этом не сомневаюсь, тоже. Что может быть прекраснее знания того, что ты любишь и тебе отвечают взаимностью. Наши встречи, пусть и не такие частые, как бы нам обоим хотелось, были настоящим праздником. Мы встречались в квартире, которую снимал Игорь. Нам никто не мог помешать, мы всецело были предоставлены друг другу, и наша любовь расцветала, как первоцвет, согретый первыми весенними лучами солнца. Мне нравилось в такие дни играть «в семью»: я представляла себе, что мы с Игорем женаты, с удовольствием хозяйничала в его квартире. Иногда и он брал на себя инициативу, угощая меня обедом или ужином собственного приготовления. Игорь, Игорь, мой Игорь… Я очень тебя люблю. Ты мне необходим как вода, как воздух. Как я смогла так долго без тебя жить? И снова, как и тогда, пять лет назад, наши отношения были окутаны тайной: мне не хотелось откровенничать даже с мамой, иначе, мне так казалось, пропадет особый романтизм этих тайных свиданий. Вот только сегодня с Теминой поделилась: блеск в глазах меня выдал. И Ритка с Сергеем постарались раскрутить меня на полную катушку, выпытывая все подробности моего романа.
— Так вот в чем дело! Ну, Баурина, ну дала! В партизаны можешь смело поступать. Это же надо, завела такой роман и молчит, как рыба об лед, — Ритка, громко выплескивая свои эмоции, закончила накрывать стол и, выглянув в коридор, крикнула:
— Слышь, Самсонов, о чем мы тут толкуем? Андрюх, ты где? Стол уже накрыт!
Андрей, в компании которого я пришла к Дроновым в гости, появился на кухне, вытирая о брюки еще влажные ладони.
— Слышу, слышу. Баурина, а ты мне еще все объяснишь! Отчитаешься, что называется, по полной программе: кто таков, откуда появился и так далее. Ясно?
— Андрей, там что, в ванной, полотенца не было? Чего руки о штаны вытираешь? Зачем, спрашивается, ты их вообще мыл? – Рита, встряв, удивленно спросила.
— Да нет, было, просто я, подслушав Маринкины признания, забыл им воспользоваться, поторопился узнать все подробности из первого источника. Ну так что, подружка, и дальше будем в «молчанку» играть? Или я тебе не близкий человек?
— Близкий, Андрей. Почти что родственник, — я поспешила его успокоить, улыбаясь самой обаятельной улыбкой. От такой улыбки, я полагаю, растает даже сталь.
— Ну вот, сама же и подтвердила. Тогда чего так шифруешься? Я, между прочим, разобижен и разочарован.
— Почему? – я, округлив глаза, недоуменно поинтересовалась.
— Разбила сердце своими признаниями, — У Андрея был «убитый» вид.
— А-а, Самсонов ревнует! – Рита довольно захлопала в ладоши. – Наконец-то от тебя хоть каких-то эмоций дождались!
Андрей что-то невнятно промычал и категорически с ней не согласился:
— Не-ет, не ревную! А обижен за то, что она скрыла свой роман, и если бы случайно не проговорилась… Еще близкая подруга называется! Я тут о ней почти по-отечески забочусь, а она… Так, глядишь, и на свадьбу забудет позвать!
Самсонов шутливо развозмущался, сотрясая воздух сочным звучным басом.
— Нет, Андрей, тебя-то уж точно не забуду! Куда я без тебя? Будешь моим посаженым дедушкой!
— Спасибо что не бабушкой!
Рита, ухмыляясь и поглядывая в мою сторону, открыла духовку и извлекла из нее целый противень запеченного с сыром мяса – ее кулинарный шедевр. Аппетитный запах жареного мяса уже давно витал по квартире, вызывая у нас обильное слюноотделение. Мы, то есть я и двое молодых мужчин – Андрей и Сергей, вдыхая аромат мяса, волновались и терроризировали Маргариту бесконечными вопросами, скоро ли будет готово. И вот наконец-то… Рита поставила противень на плиту и отвернулась за лопаточкой, чтобы сложить мясо в блюдо, и в этот момент Андрей, не утерпев, ловко сунувшись к плите, как вороватый кот, сцапал кусочек мяса прямо с противня. Ритка, мгновенно среагировав, обернулась и шутливо треснула Андрея ладонью по пальцам.
— Ай! – он отдернул руку, но все же успел ухватить кусочек мяса и сунуть его в рот.
— Вкусно! – и тут же пожаловался:
— Серег, уйми свою жену, а то она дерется!
Ритка шутливо замахнулась на Самсонова полотенцем:
— И еще получишь! Куда своими лапищами влез, подождать не мог?
— Риточка, ну ты нас всех уже и так замариновала ожиданием! Не утерпел, увидев такую вкуснотищу!
— Ну так давайте теперь все налетайте, цапайте мясо прямо руками с противня! Садись за стол. Вон, бери пример с Дронова, который уже давно сидит на своем месте и гремит по столу ложкой, как в детском саду, — Рита подтолкнула расшалившегося Андрея к столу.
— А мне ложку не дали, чем я греметь буду? Можно, тогда я буду стучать по столу кулаком?
— Не надо! Стол развалишь – вон у тебя какой кулачище!
Я, загибаясь в сторонке от смеха, наблюдая за сражением Ритки и Андрея, не выдержала и вмешалась:
— Может, Самсонов, наконец-то усядешься за стол и дашь Рите переложить мясо, а то так мы до утра не сядем ужинать. Есть очень хочется, Самсонов!!!
— Вижу! – Андрей плюхнулся на свободное место и переключился на меня, — Вон, слюнями уже всю кофточку закапала!
— Ри-ит, дай и мне ложку, я Самсонова по лбу тресну: надо же ему рот как-нибудь закрыть.
— Мариш, не волнуйся, он сейчас и сам умолкнет, — Рита, закончив перекладывать мясо, повернулась и поставила блюдо на стол. – Лопайте!
— Вау! – Андрей, издав радостный возглас, потер ладони и схватил вилку. – Мне, как самому нетерпеливому, первому! Серег, ты не обидишься?
— Хорошо, Андрей, тебе первому, — Рита послушно положила мясо в его тарелку. – Но только потому, чтобы ты поскорей умолк.
— Вот, одна несправедливость в жизни! Серег, и как ты Ритку терпишь, такую вреднючую?
— А она потрясающе готовит! – Сергей тут же нашелся и придвинул Ритке свою тарелку. – Мне побольше, Риточка, побольше, побольше.
— Таблеток от жадности тебе побольше, небось забываешь их по утрам принимать, — Рита и здесь нашлась, однако щедро положила Сергею в тарелку хорошую порцию мяса с гарниром.
— Мариш, давай бегом свою тарелку, пока эти проглоты не попросили добавки.
— И попросим! – хоровой ответ мужской половины.
— Серег, знаешь, я бы, наверное, тоже терпел Ритку ради таких потрясающих кулинарных способностей. Может мне тоже попадется жена, которая так хорошо готовит? Марин, а ты случайно не обладаешь такими способностями?
— Что, жениться на мне надумал? – я насмешливо наморщила нос и состроила Андрею гримасу.
— Возможно, возможно… Если, конечно, ты умеешь готовить!
— Ага, умею. Целых два блюда: яйца вкрутую и заварной суп из пакетика. Достаточно?
— Как сказать… Маловатенько!
— А я, Андрюх, вспомнила, еще умею масло на хлеб намазывать и чай заваривать!
— Тоже пакетики? – теперь Андрей состроил мне рожу, а я шутливо «надулась».
— Рит, ну ты погляди на него! Издевается надо мной.
— Я любя, Мариш! Любя!
— Не оправдывайся, Самсонов! – Ритка тут же вмешалась, прибегая мне на помощь. – И тем более что Маринку ты уже благополучно «проворонил» заезжему молодцу. Опоздал!
— Обидно! Кто же тогда станет моей женой?
— Баба-Яга в ступе – только такой ты достоин.
— Не густо! А ступа что, в приданное?
— Ага! И еще плюс приватизированная избушка на курьих ножках.
— Ну только ради избушки… Рит, положи-ка мне еще добавочки, в качестве компенсации за моральный ущерб, а то вы с Маринкой на пару опустили меня ниже плинтуса. А Сергей не вступился – где мужская солидарность?
— А ему сейчас не до солидарности — вишь, как трескает. Правда, Серег?
— Угу, — Сергей только промычал, занятый едой. Его больше занимало запеченное мясо, чем наша пустая болтовня.
Так, болтая шутливо подкалывая друг друга, мы поужинали, а потом все вместе вышли на улицу. Погода располагала к прогулкам: метель утихла, смолк и ветер, и сейчас впервые в воздухе повеяло приближением весны. Скорей бы весна! Так хочется тепла, солнца, птичьего чириканья и весеннего настроения. Весной хочется обнять весь земной шар. Хочется любить и быть любимой. Этой весной я не буду одна. Этой весной со мной будет человек, которому мне захочется подарить первое тепло, свежий весенний запах, птичью песню и кусочек высушенного солнцем асфальта. Я не одна. И я счастлива.
**************
— Хорошо у тебя тут… — я оглянулась по сторонам и выдохнула, разморенная уютом и пивом.
— А когда у меня было плохо? — Андрей, улыбнувшись, тут же отозвался. Мы сидели в его комнате, придвинув кресла к небольшому журнальному столику, потушив яркий свет и оставив лишь маленький светильник и включив негромко музыкальный центр. Мне всегда нравились такие посиделки у Андрея. Почему-то его комната казалась мне более уютной, чем моя.
Сегодня Андрей неожиданно зашел за мной на работу и забрал к себе гости, по пути купив пива и различной закуски в виде креветок, чипсов, соленых острых сухариков и тому подобной снеди, которую хорошо употреблять вместе с пивом. И сейчас мы, сдвинув поближе глубокие кресла, по-домашнему расположились в них, забравшись прямо с ногами, потягивали холодное пиво, которое Андрей щедро подливал в высокие бокалы, хрустели чипсами и вели пустяковые, обычные разговоры. Но мне почему-то казалось, что пустая болтовня – это просто вступление к серьезной и важной беседе, в ходе которой придется оголять потайные уголки души. Ведь сама обстановка располагает именно к такой интимной беседе. Да и не спроста Андрей зашел за мной на работу!
И точно, поговорив со мной о музыке, делах, работе, Андрей, переключившись на «новую волну», неожиданно спросил:
— Значит, твоего парня зовут Игорь?
— Да, — я кивнула головой, мысленно гадая, какую линию разговора сейчас выберет Андрей, начав ее строить с такого вопроса.
— И давно ты с ним?
— Не очень. Андрей, мы сейчас будем говорить обо мне и Игоре? – я спросила напрямую, вызвав своим вопросом у Андрея смущенную усмешку.
— Да. Нет… То есть не только… Просто мне интересно. Если не хочешь, не будем.
— Нет, почему же… — я улыбнулась и сквозь бокала посмотрела на свет бра. Пиво на свету оказалось янтарным. Я задумчиво поболтала его и снова отпила.
— Я знакома с Игорем уже очень давно, со второго курса. У нас был тогда роман… Если хочешь знать интимные подробности, то именно он и был моим первым мужчиной… И единственным…
Я усмехнулась и лукаво поинтересовалась:
— Ничего, что я так подробно?
— Ничего. Ты меня не засмущала. Продолжай.
— Налей-ка, Андрей, еще пива… Все, все, хватит! Самсонов, пена уже через край! – я рассмеялась и поспешно убрала бокал, из которого пива, перелившись через край, захлестало на стол.
— Так я ж щедро, Мариш, от души!
— Вот и беги за тряпкой, щедрый мой!
— Ладно, потом. Ну так что, на чем мы остановились? – он снова вернул разговор в исходное русло.
— На том, что я с Игорем знакома уже давно. Только тогда отношения у нас оборвались внезапно и глупо. Можно сказать, это я была виновницей того, что мы расстались. Наши пути разошлись почти на четыре года.
— И ты все это время мучалась из-за того, что упустила то, что надо было держать обеими руками?
— Угадал, — я снова улыбнулась и поверх бокала посмотрела на Андрея. – Проницательный ты мой, ничего от тебя не утаишь!
— Просто я тебя достаточно хорошо изучил за двадцать три года твоей жизни. Знаю, что ты иногда очень мнительная и можешь подолгу переживать из-за какой-нибудь неудачи или упущенной возможности, особенно если считаешь виновной себя.
— Это уже в прошлом, Андрей. Сейчас я другая.
— И где вы снова встретились?
— На улице. Случайно. А потом он сам меня нашел и… Короче, мы снова вместе. Я его очень люблю, Андрей.
— Так-с, понятно.
— Я тебе разбила сердце? – я засмеялась и шутливо потрепала Андрея по волосам.
— Мне – нет, а вот… Ладно, теперь уже не важно, главное, что у тебя все в порядке.
— Что значит «неважно»?! Самсонов, кому я разбила сердце? Ну?
— Не скажу, это просто так, к слову пришлось.
— Ну Самсонов…
— Отстань! Пей пиво, а то испарится, уже стакан нагрела.
— Ну вот, выпытал у меня все подробности моей личной жизни и отвял. Пойду-ка схожу на кухню за тряпкой, а то от тебя не дождешься.
Когда я вытирала пролитое пиво, Андрей неожиданно сказал:
— Мне вчера Олег на работу звонил.
— Да? И как он?
— Нормально. Спрашивал о тебе.
— Вот это новость! И что именно?
— Просто как у тебя дела и все.
— Ясно.
Я еще раз махнула тряпкой по столу и, тяготившаяся неожиданно возникшей паузой, произнесла:
— Хороший он парень…
— Олег? – Андрей живо отозвался.
— Да, он.
— Неплохой, — Самсонов усмехнулся и утвердительно кивнул головой. — Характер у него отличный. С Ланским как-то спокойно и уверенно себя чувствуешь. Если что-то пообещает, так знай, исполнит точно, гарантия – двести процентов. Спокойный, уравновешенный, но далеко не «тюфяк», вот так. За ним, как за каменной стеной.
— Не парень, а клад! – я тихо рассмеялась. – И на внешность очень даже привлекательный. Скажи, Андрюх, у него есть девушка?
— А чего это ты вдруг этим заинтересовалась? Ведь у тебя же есть парень! – Самсонов, сощурив один глаз, подначил меня.
— Да я безо всяких мыслей! Просто интересно! – я даже в шутку обиделась. – Ну? Или оставишь вопрос без ответа?
— Нет, не оставлю. У Олега достаточно поклонниц – парень он видный, насколько я в этом разбираюсь. Девчонки западали и западают на него влегкую – это я помню еще по военному училищу, вернее по увольнительным, когда мы с ребятами ходили на дискотеки. Так вот, из всей нашей ватаги девчонки в первую очередь начинали строить глазки именно Олегу, часто довольно откровенно «вешались» на него.
— А он?
— А он? Он достаточно серьезный, чтобы пользоваться этим. У него есть девушка, которая уже давно ему очень нравится.
— Вот как? – я с деланным безразличием спросила. Почему-то меня неожиданно задело это откровение Андрея насчет наличия у Олега любимой девушки, хотя, если подумать, что в этом удивительного? Просто вспомнился вечер в диско-баре, который мы с Олегом очень неплохо провели. Признаться, тот вечер я вспоминала неоднократно.
— Значит, у него есть любимая девушка. И что же она?
— Что же она? Дурью мается. Встречается с другим парнем, по уши в него влюблена, а Олега даже замечать не хочет.
— Точно дура… — я буркнула себе под нос и удалилась на кухню, захватив с собой тряпку и пустые упаковки из-под чипсов.
— Знаешь, Марин, не только у тебя возврат к прошлому произошел… — Андрей, как только я вернулась в комнату, сразу сменил тему. – Вот что значит, что мы с тобой почти что родственные души: даже личная жизнь у нас словно под один шаблон написана. Я тоже хотел тебе кое-что рассказать… Да садись, садись же! Будешь еще пиво?
— Нет, спасибо, иначе от туалета не отойду, а мне хочется тебя послушать. Откровение за откровение?
— Ага, — Андрей кивнул и смущенно улыбнулся. Вот, кажется, мы и подошли к тому, ради чего это «пивопитие» и затевалось: у Андрюшки тоже что-то накопилось за душой.
— Помнишь Ирку?
— Какую Ирку?
— Ну ту, с которой я… Которая, в общем, меня не дождалась.
— А-а, помню, конечно. И?
— Я с ней встретился.
Он снова нервно усмехнулся и принялся перекатывать между ладоней пустой стакан, устремив на него все свое внимание, словно ничего сейчас на свете не было важнее этого стакана. Я молчала, ожидая, когда Андрей снова заговорит.
— Ну так вот, я встретился с ней… Позавчера. Посидели вместе в баре, поговорили о том, о сем… Такая же она красивая, как и раньше, только стрижку короткую сделала и перекрасилась в рыжий цвет, но ей очень идет!
И снова пауза, которую я не решаюсь нарушить: Андрей еще не договорил – я чувствую это, а такая пауза ему нужна.
— Знаешь, а она полгода назад развелась! – он быстро вскинул на меня глаза и опять усмехнулся – как-то трогательно, смущенно, неуверенно.
— Развелась? – я приподняла брови, не зная, какую реакцию изобразить: удивление, радость или, наоборот, сочувствие. Какую реакцию ждет от меня Андрей?
— Да, она теперь свободна. Не сложилась у нее жизнь с мужем. И ведь так и знал, что она не будет с ним жить! Не за того вышла замуж.
— Она сама виновата.
— А кто из нас не делал ошибок?
— Ты ее простил?
Андрей не ответил, только лишь неопределенно пожал плечами.
— Значит, простил.
— Я бы, наверное, хотел снова возобновить с ней отношения. Да и она, как мне показалось, тоже.
— Ну еще бы она была против! – последние слова Андрея возмутили меня не на шутку. – Хлебнула дегтя, а теперь снова к медку хочет вернуться! Андрей, да она тебе тогда так в душу наплевала, неужели ты это забыл?!
— Нет, не забыл! Но если быть злопамятным, то так и останешься один на один со своей злобой, — Андрей тоже взвился, обиженный тем, что я приняла его признания «в штыки». – Почему бы не дать еще один шанс и себе, и ей? Она тогда оступилась…
— Она не просто оступилась, она предала тебя!
— Вот как ты все понимаешь… А я рассчитывал, что ты поймешь меня, поддержишь. Тем более что сама вернулась к прошлому, не так ли?
— Это совсем другое! Игорь не предавал меня так, как тебя Ирина!
— Ладно, я все понял. Зря, видимо, я поделился с тобой. Не думал, что встречу такое осуждение с твоей стороны.
— Это не осуждение, Андрюшка! Это просто недоверие – мое недоверие к ней, — я сделала акцент на словах «мое» и «к ней». – Я просто тебя очень люблю и переживаю за тебя. Боюсь, чтобы ты снова не наступил на те же грабли.
— Но ведь еще один, последний, шанс можно дать? – он, смягчившись от моих последних слов, спросил. – Думаешь, я тоже не боюсь снова получить по лбу? Но ведь, Маринка, если не рискнуть и проворонить этот шанс, не будешь ли потом кусать себе локти, жалея об упущенной возможности? Я ведь, если честно, знал, что рано или поздно она все равно вернется ко мне – я это чувствовал, верил в это! И терпеливо ждал, когда это произойдет. Я ведь поэтому и не женат до сих пор! Понимаешь?
— Не только понимаю, а знаю.
— Вот видишь!
— Только будь осторожен, не бросайся снова в омут с головой.
— И ты тоже, Маришка, будь осторожна. У возврата к прошлому есть свои подводные камни, на которые можно напороться.
— Это ты хорошо сказал, — я улыбнулась, — насчет подводных камней. Только пусть их не окажется ни у тебя, ни у меня.
Я поднялась из кресла, понимая, что вечер откровений закончился.
— Андрюш, уже поздно. Проводишь меня?
— О чем речь! Конечно! Иди собирайся, я здесь сам все приберу.
**************
Я люблю весну. Люблю ту пору, когда она только-только начинает заступать в свои владения. Как правило, такой период не всегда совпадает с календарным: на календаре уже март, а на улице еще февральская метель – отголосок зимы, которая вынуждена отступать, но при этом, дабы не сдаваться без боя, пускает в ход последние резервы. Но все равно сквозь густую отчаянную метель уже пробивается звон скорой капели, а ветер несет запах, который не спутаешь ни с каким другим – запах весны. У каждого времени года есть свой запах. Если зима пахнет хвоей и мандаринами, то запах весны у меня ассоциируется со смесью запахов мимозы, воды и свежих тепличных огурцов.
Мне нравится наблюдать за ранней весной – за ее зарождением, взрослением. С каждой новой проталинкой, с каждым новым высушенным кусочком земли, с каждым лучом солнца она становится взрослее и опытнее, настолько опытнее, что потом решается зажечь деревья зеленью и тихо и незаметно перейти в лето. Весна, на мой взгляд, единственное время года, которое перетекает в последующее постепенно, без ярких границ. Всегда можно заметить, когда закончилось одно время года и началось другое. Лето заканчивается резко, словно кто-то невидимым острым ножом отсекает окончание: еще сегодня было солнце и тепло, а уже завтра – холодный ветер, серое затянувшееся небо, моросящий дождь и деревья, перекрашенные в рыжий цвет. А потом… Засыпаешь еще осенью, под равномерное постукивание дождя о подоконник, а проснувшись и выглянув в окно, замечаешь робкий тонкий слой недолговечного первого снега – и понимаешь, что наступила зима. И только весна не имеет такого резкого окончания. Она перетекает в лето плавно, постепенно, вливается в него словно одна река в другую. И нельзя сказать, что вчера еще была весна, а сегодня уже наступило лето.
— Игорь, ты любишь весну?
Он подошел ко мне сзади и обнял. Оказавшись в кольце его рук, я прижалась спиной к его груди и прикрыла глаза – мне нравилось, когда он обнимал меня сзади. И еще нравилось, когда он вот так, как сейчас, прижимался щекой к моему затылку.
— Тебе должна нравиться весна, ведь ты – человек творчества, — я открыла глаза и снова посмотрела в окно.
— Да, мне нравится весна, но только более поздняя, когда сходит снег, нет грязи и уже тепло.
— Ты меня не совсем понял… Тебе нравится весна? Именно тогда, когда она еще почти не ощущается, когда больше походит на зиму. Я говорю о совсем молодой весне.
— Честно? – я почувствовала, что Игорь улыбнулся. – Мне больше нравится осень, а если точнее – бабье лето – в нем больше красок.
— Но ведь потом на смену ему приходит настоящая осень – холодная, унылая, серая, моросящая. Тебе это нравится?
— Нет. Но в период бабьего лета не хочется думать об этом.
— … А после весны наступает лето. Думаешь об этом и жизни радуешься!
Игорь тихо рассмеялся. Его дыхание тронуло теплом мои волосы, вызвав от удовольствия по спине волну «мурашек».
— Спорим-спорим, и каждый все равно остался при своем! Тебя ведь, Маринка… — он не договорил. Его голос прервал писк «мобильника» оставленного в одиночестве на столе – он, видимо, приревновал хозяина ко мне и своим отчаянным пиликаньем решил вернуть к себе его внимание. И ему это прекрасно удалось: Игорь тут же разжал руки и подскочил к столу, чтобы успокоить дорогую «игрушку». Теперь его щека ласково касалась не моих волос, а пластиковой неодушевленной поверхности аппарата. И мобильник, впитывая тепло его щеки, тут же ожил, зажурчал голосом незнакомого мне собеседника.
— Ты? – в интонации Игоря преобладала смесь разочарования и раздражения, словно позвонивший человек был неприятен ему. Он метнул на меня быстрый взгляд и неожиданно вышел в коридор, тем самым дав мне понять, что не желает, чтобы я слышала разговор. И мне почему-то стало неприятно от этого, хотя я прекрасно понимала, что у каждого человека есть свои небольшие секреты, в которые не хочется посвящать даже самых близких людей, точно так же не хочется, чтобы твои письма, в которых пусть даже нет ничего секретного, адресованные определенному человеку, читал другой. Я все это понимала, но почему-то позволила неприятным мыслям ненадолго посетить мою голову. Просто раньше Игорь, разговаривая по мобильному телефону, никогда не стеснялся моего присутствия и вел переговоры прямо при мне.
Он долго разговаривал с кем-то по телефону. Я не пыталась подслушивать, но Игорь, словно забывшись, неожиданно заговорил во весь голос, даже, как мне показалось, еле сдерживался, чтобы не перейти на крик – и я волей-неволей услышала часть его разговора. Конечно, обрывочные фразы не помогли мне составить полной картины, но, судя по тем, которые долетали до моего слуха и по интонации, в которой раздражение смешалось с гневом, я поняла, что собеседник был не просто неприятен Игорю, а даже противен.
— …Я же просил тебя больше не звонить мне! Русского языка не понимаешь?.. Твои проблемы! Ах, и мои тоже? Ну извини! Это не я тебя достал, а ты меня. Я, по крайней мере, не названиваю тебе по телефону и в «гости» не вваливаюсь. Ну да, конечно, спасибо и на этом…
Он, опомнившись, снова перешел на более спокойные тона, затем надолго замолчал, слушая, что ему говорят, а потом взорвался:
— Что?! Опять деньги?! И не жирно тебе?.. Нет? Ну да, конечно, я забыл – это мои проблемы тоже. Ловко же ты… Нет. Я сказал «нет»! Я сейчас на мели… Долго еще будешь доставать меня? Ладно, договор… Я дам, и ты отстанешь. Лады? Когда?… Послезавтра. Че-го?! Ты что, с ума сош… Что? Я не могу сегодня! Занят! Ладно… Ладно… Ясно. Сегодня… Ты сейчас где? Все, буду. И ты после этого отстанешь. Все? Договор! Я, в отличие от тебя, свое слово держу. Все, пока. Да, сейчас. Там, где договорились. Все.
Он вошел в комнату и, отключив телефон, небрежно швырнул его на диван – удивительно, что он так обошелся со своей дорогой «игрушкой». И только после этого поднял на меня глаза, в которых еще сохранились следы плохо скрываемого раздражения. И плотно сжатые губы, с обозначившими около них складками – Игорь еще ничего не произнес, но я уже догадалась, что именно он сейчас мне скажет. И в душу закрался неприятный холодок разочарования: наше свидание безнадежно испорчено из-за неведомого мне человека, который, я поняла это по обрывочным фразам, что-то требовал от Игоря. Я даже не смогла понять, кто этот человек – мужчина или женщина, но мне было все равно… Все равно неприятно. И я угадала.
— Малыш, мне надо сейчас уйти.
Именно это я и ожидала услышать. А Игорь мучительно пытался подобрать объяснения и предлоги, оправдывающие столь внезапную поспешность его ухода.
— Понимаешь, так получилось… Я сам не знал, что так выйдет, но это срочно…
У него был такой растерянный и расстроенный вид, что мне искренне стало его жаль. Он, похоже, расстроился даже больше меня.
— Понимаю. Я тоже пойду, — я сдвинулась с места, собираясь выйти в коридор, но Игорь, обняв меня за плечи, запротестовал:
— Нет-нет, пожалуйста! – в его глазах появились умоляющие искорки. – Я скоро вернусь. Я отлучусь всего на час, не больше, поверь мне! Я не хочу, чтобы этот день закончился именно так и именно сейчас. Пожалуйста, не уходи. Дождись меня, я очень прошу.
Наверное, мне не хотелось уходить. Или мне хотелось, чтобы он вот так, с умоляющим выражением в глазах, попросил меня остаться… Наверное и то, и другое, потому что я, быстро передумав, согласилась:
— Хорошо, я дождусь тебя.
— Вот и ладно! – Игорь заметно повеселел и засуетился, собираясь. – Я быстренько! Одна нога здесь, другая – там. Я скоро!
Он вытащил из серванта свое портмоне и, перевернув его, вытряхнул из него все имеющиеся деньги.
— Черт, этого мало… — он негромко выругался, нервно, с каким-то раздражением и неприязнью пересчитывая наличность. – Но это все, что осталось. Обойдется и этим.
Он быстро сунул деньги в карман брюк. А я, следя за его суетливыми сборами и вспоминая обрывки телефонного разговора, оказалась во власти одной неприятной догадки, от которой мне стало не по себе: Игорь во что-то вляпался. И я, чувствуя, что эта догадка, разрастаясь, способна полностью завладеть моим сознанием, не удержалась от прямого вопроса:
— Игорь, ты во что-то вляпался?
Я поняла, что не успокоюсь, не услышав от Игоря ответа – такого, который бы развеял все мои страхи.
— Вляпался? Я? Во что? – он нервно усмехнулся и сделал вид, что не понимает моего вопроса.
— Ну… В какой-нибудь криминал. Нет-нет, не то! Просто… У тебя кто-то вымогает деньги? Шантажирует? Может, рэкет? За картины… Или… Ну, в общем…
Я, смущаясь, не договаривая и перебивая саму себя, попыталась объяснить ему свои страхи и догадки, но Игорь с заметным облегчением рассмеялся:
— Рэкет? Шантаж? Ну ты что, Маринка! Придумала же! Нет, это совсем не то, что ты подумала, успокойся. Это… Это просто один мой старый знакомый… Который… Который влипает в истории, что называется, по самые «помидоры». Пару раз он уже занимал у меня деньги… «Занимал» – не то слово, просто брал и не возвращал. И вот опять позвонил, попросил. Видимо, снова во что-то влип, например, разбил чужую машину или еще что-нибудь в этом роде – отсюда и срочность.
— И ты, зная, что он не возвращает деньги, опять ему даешь? Удивительно, Игорь.
— Удивительно? Да, действительно удивительно, — он задумчиво почесал подбородок, сощурив глаза, но тут же нашелся:
— Старые обязательства, Марин, никуда не денешься. Просто однажды он очень мне помог, и я почувствовал себя обязанным. Но сегодня я отдам ему деньги в последний раз. Ну так что, я пошел? – и он, забавно наморщив лоб, с выражением провинившейся собаки в глазах посмотрел на меня.
— Иди, я тебя не держу.
— Но ты ведь обязательно дождешься меня, не уйдешь?
— Дождусь.
— Хорошо! Я скоро, — он наспех чмокнул меня в щеку и, подхватив куртку, умчался.
Я услышала стук захлопнувшейся за ним двери, и после этого наступила тишина – неприятная, гнетущая, позволяющая настроению испортиться. И оно испортилось – так же неожиданно, как портится осенью погода, резко меняя солнечный настрой на занудно-дождливый.
Я одна. Одна в чужой опустевшей квартире. И пусть это только на час, все равно неприятный холодок покинутости пролез под одежду и надежно обосновался в душе. Впервые я в этой квартире одна, без Игоря. Если бы не этот странный звонок, принесший мне непонятную тревогу, у нас бы сейчас было замечательное свидание.
Игорь мне соврал… Я поняла это по его бегающим глазам и неубедительным предлогам. Я не поверила в его историю про старого приятеля, она показалась мне слишком неубедительной. Хотя, черт его знает! Я ведь совсем не знакома ни с Игоревыми друзьями, ни с его образом жизни – я видела только внешнюю сторону, ту, которую он позволял мне видеть, но не успела проникнуть вглубь. Сколько уже мы вместе? Чуть больше месяца. И все это время меня интересовало только то, что касалось нас обоих, как единого целого, но ведь порознь мы живем своими жизнями. И как у меня есть школа, Ритка Дронова и Андрей Самсонов, так и у Игоря есть его работа – официальная в рекламном агентстве, неофициальная, больше похожая на старое хобби – в импровизированной домашней мастерской, и свой круг знакомых, о котором я мало что знаю. Я часто слышала от Игоря только одно имя – Сергей – хозяина этой квартиры и самого близкого, как мне показалось, друга. Мелькали еще какие-то имена, которые не пожелали остаться в моей памяти, видимо, они не были такими значимыми, раз прошли через мою память, как вода через сито. И все. Больше никаких имен, к которым бы я оказалась допущенной. Возможно, от таких людей, как позвонивший, Игорь старается меня уберечь, умалчивая о них. А впрочем – это только мое разыгравшееся воображение. Игорь не занимается ничем криминальным. Простой художник-оформитель, работающий не в самом дорогом рекламном агентстве, на досуге пишущий свои картины, которые иногда удачно продаются на Арбате и в маленьком художественном салоне-магазинчике. Вот и все. Я просто начиталась криминальных романов и газетных хроник, и мне показалось, что кто-то у него вымогает деньги. Это действительно мог оказаться нагловатый приятель, влипающий в истории и вовсю пользующийся безотказанностью Игоря. Возможно, все так и есть на самом деле.
И все же мне очень одиноко… Я действительно расстроилась из-за внезапного ухода Игоря. Всего лишь час вынужденного одиночества, но он мне покажется вечностью.
Я покружила по пустой комнате и прошла на кухню – такую же пустую и большую. Квартира была последней планировки, с большим коридором и огромной светлой кухней. Я всегда в душе завидовала владельцам таких квартир, в которых кухни размерами напоминают комнаты, а не кладовки, но сейчас одного моего присутствия оказалось мало, чтобы заполнить пустоту огромного пространства этой кухни, и я отметила про себя первый «минус» подобной планировки. Такое пространство не способствует скрашиванию одиночества, оно не скрадывает его, не глушит, а безжалостно подпитывает, увеличивая до необъятных габаритов. Или это я только нагнетаю?
Нет, определенно, мое воображение разыгралось, поддавшись на уговоры испорченного настроения. Но тем не менее я не покинула кухню, сиротливо пристроившись на табуретке в углу. Я подтянула колени к себе, обняла их и ссутулилась. Так, скукожившись на маленькой табуретке, я, ни о чем серьезном не думая, просидела минут пятнадцать. Уже пятнадцать минут одиночества прошло. Интересно, где сейчас Игорь?
Мне скучно. Можно было бы развлечь себя приготовлением ужина, но все уже готово, мы как раз собирались поужинать, если бы не этот звонок. И посуду мыть не надо – ее еще просто нет в раковине. Девственно-чистая убранная кухня, в которой нечем заняться. Я встала и включила чайник. Пока закипала вода, пошурудив в холодильнике и вытащив из него колбасу и сыр, соорудила парочку бутербродов. Есть мне не хотелось, но я решила перекусить просто от скуки, не найдя другого занятия, чтобы скоротать время ожидания. Я жевала бутерброды и одновременно рассматривала одинокий оранжевый апельсин, каким-то чудом, если учесть патологическую страсть Игоря к этим ароматным плодам, уцелевший. Мой ненаглядный поглощает апельсины килограммами, причем чуть ли не за один присест и не успокаивается, пока купленный килограмм не испарится. Я уже неоднократно удивлялась тому, что у Дмитриева никогда не бывает аллергии на цитрусовые, если учитывать, в каких количествах он их трескает, Может, он с другой планеты, на которой нет такого понятия, как аллергия?
Апельсин лежал на самом видном месте, посреди стола. Непонятно, как Игорь его не разглядел и не съел. Или уже наконец-то объелся апельсинов? Тоже невероятно. Я улыбнулась, вспомнив эту Игореву слабость, и протянула за апельсином руку. Пальцы коснулись неровной бугристой корочки, я медленно погладила ее, а затем подкатила плод к себе. Ароматный, аппетитный, дразнящий. Съесть или оставить Игорю? Вообще-то больше апельсинов я люблю мандарины: их проще очищать от кожуры, и они не так брызгаются соком. Мне вспомнилась одна из проделок детства. Однажды я (мне тогда было лет пять, не больше) на пару с Андреем Самсоновым выкрала из буфета пакет с мандаринами. Тетя Валя – Андрюшкина мама – купила мандарины к новогоднему празднику и припрятала их до поры до времени, чтобы потом положить гостинцы нам под новогоднюю елку. Но Андрей каким-то образом пронюхал, где спрятан пакет и подбил меня совершить «налет» на буфет. Оставшись с ним вдвоем (нас мамы неоднократно оставляли одних: Андрей, как старший, должен был няньчится со мной), мы без труда нашли припрятанный гостинец и, долго не мучаясь почти Шекспировским вопросом «быть или не быть» (есть или не есть) и забыв об остатках совести, быстро прикончили все два или три килограмма. Андрей, помнится, тогда еще предложил есть мандарины наперегонки – чтобы не делить поровну. Не почувствовав подвоха, я сразу же согласилась, но потом быстро поняла, что прокололась по-крупному: Андрей, в силу своего возраста, оказался намного проворней. Я с тоской и завистью следила, как он ловко и удивительно быстро чистит один мандарин за другим и так же быстро, почти не жуя, их глотает. Куда мне было угнаться за ним! Я, конечно, старалась тоже побыстрей орудовать своими маленькими, по-детски непослушными пальчиками, стараясь поспеть за Андреем (сейчас он съест все мандарины и не оставит мне!), но только больше пачкалась соком. Наше «преступление» раскрылось быстро: я, перепачканная соком и подозрительно источающая запах цитрусовых не осталась не замеченной. Тетя Валя только ахнула, увидев в буфете пакет, который Андрюшка предусмотрительно набил мандариновыми корками и сунул на место. Ей не было жалко съеденных мандаринов, она испугалась, что у нас с Андреем будет аллергия на такое количество цитрусовых. Ничего подобного! Никакой сыпи и в помине не было, история с мандаринами закончилась благополучно, если не считать того, что остроумный Самсонов, срифмовав «Маринка-мандаринка», дразнил меня так почти целый год, а потом сократил до просто «мандаринки». Самое интересное, что он и сейчас, много лет спустя, вспоминает тот эпизод из нашего детства, и тогда мне снова приходится откликаться на «мандаринку». Самсонов, Самсонов, милый мой друг, ставший таким родным, почти что братом. Пусть у тебя все сложится так же хорошо, как у меня сейчас с Игорем. И, похоже, что и у него тоже колесо личной жизни тронулось с места и завертелось с бешенной скоростью. В прошлые выходные родители Андрея уехали куда-то, оставив его одного на два дня. Я, зная это, зашла к Андрею в воскресенье утром, чтобы узнать, не надо ли чего ему приготовить, так как мне уже давно известно, что он абсолютно не умеет и не любит заниматься стряпней, в таких вот «экстремальных» ситуациях старается обойтись простым бутербродом с чаем или, что еще хуже, пивом с чипсами. Из самых лучших побуждений я отправилась к Самсонову, чтобы накормить его хоть чем-то существенным, но все мои самые худшие предположения не оправдались. Двери мне открыл сам Андрей – улыбающийся и удивительно счастливый. А по квартире уже витал пробуждающий аппетит запах свежесваренного кофе, ванили и чего-то печеного.
— О, моя драгоценная подружка пришла! Как раз вовремя, Мариш – к завтраку!
Андрей, радостно напевая что-то, крутился около меня, помогая раздеться, и нетерпеливо пританцовывал от переполняющего его хорошего настроения.
— Уж не ты ли сам приготовил завтрак? Не верится! – я еще раз потянула носом аппетитно пахнущий воздух, сглотнув слюнки (черт возьми, а ведь пахнет свежеиспеченными ванильными булочками!) и недоверчиво посмотрела на Андрея: или в нем нежданно-негаданно проснулся кулинарный талант? Он, словно прочитав мои мысли, засмеялся:
— Нет-нет, Марин, это не моя заслуга! – и, понизив голос, загадочным шепотом добавил:
— Я, знаешь, не один, а … с женщиной моей мечты! И свежие булочки – ее выдумка.
Больше ни он, ни я не сказали ни слова: я – от изумления, радости и неловкости, а он… Он, конечно, от счастья.
Он проводил меня на кухню, хоть я попыталась было возразить: мне не хотелось мешать ему, я бы предпочла покинуть квартиру, оставив его наслаждаться обществом любимой девушки, но Андрей не дал мне и слова возразить, просто обнял за плечи и отвел на кухню.
— Привет, — я смущенно поздоровалась с хлопотавшей там девушкой, хотя правильнее было сказать молодой женщиной, которой было уже где-то в районе двадцати пяти — двадцати шести лет.
— Здравствуй, — она, повернувшись на мой голос, тоже застенчиво улыбнулась и вытерла ладонью раскрасневшееся от кухонного жара лицо. Смутное чувство узнавания слабо шевельнулось в моей голове, но Андрей успел опередить меня:
— Это Ира. Та самая, — он, понизив голос, сделал акцент на последних словах. – А это – Марина…
И он указал на меня, все еще сжимая мои плечи.
— … Та самая, — Ирина улыбнулась и закончила Андреевыми словами. Видимо, она тоже уже была наслышана обо мне.
И мы, чтобы немного снять напряжение, рассмеялись.
— Да, та самая Марина, — Андрей охотно подтвердил. – Ириш, она с нами позавтракает.
И, отметая все мои возражения, с легкой силой надавив на плечи, усадил меня на табуретку. А Ирина, еще раз смущенно улыбнувшись (она, видимо, тоже испытывала неловкость: одно дело – хлопотать на чужой кухне в обществе только своего молодого человека, и совсем другое – при посторонних лицах, которые на этой самой кухне бывали намного чаще), поставила на стол блюдо с еще горячими румяными булками и разлила по чашкам кофе.
Булочки на поверку оказались удивительно вкусными. Я даже немного позавидовала Ирине: я-то сама такие ни за что не испеку. Наверное, все же опыт семейной жизни, пусть и не совсем удачный, никуда не денешь. Я с удовольствием жевала булки, запивая их горячим кофе, и молчала. Ира тоже отмалчивалась и лишь иногда бросала на меня короткие взгляды, которые я никак не могла правильно истолковать: то ли я ей действительно мешаю, то ли это чисто женское любопытство, смешанное с маленькой долей ревности, то ли эти взгляды вызваны простой неловкостью от того, что ее застали хозяйничающей на чужой кухне. И если бы не Андрей, который весело балагурил, совершенно не испытывая никакого смущения, кухню бы наполняло гробовое молчание, не оживленное даже еще сохранившимся ароматом свежей выпечки.
А потом я вдруг разгадала взгляды Ирины: они были вызваны совсем не тем, о чем я вначале подумала, ей просто хотелось поговорить со мной, поделиться по-женски и спросить совета. Моя догадка подтвердилась, когда Андрей, неожиданно заявив, что ему хочется угостить нас вином, слинял в магазин. Ирина тут же воспользовалась удобным случаем и, чуть поколебавшись, решилась вызвать меня на разговор, заявив об этом прямо и уже уверенно:
— Мне с тобой поговорить надо… Это такая удача, что ты зашла. Андрей очень много о тебе рассказывал. Похоже, и ты его тоже достаточно хорошо знаешь.
— Как облупленного! – я, усмехнувшись, подтвердила. И мне вдруг нежданно-негаданно стала симпатична эта взрослая девушка с ухоженным лицом и отсутствием стервозности во взгляде (я почему-то, после того, как она бросила Андрея, представляла ее этакой стервозной фифочкой с капризно изогнутым ртом и алчным блеском в глазах). Или потрясающе вкусные булочки кардинально изменили мое мнение о ней?
— Вот поэтому я и хотела поговорить с тобой, — Ирина кивком головы подтвердила, а затем, взяв с подоконника пачку сигарет и как бы извиняясь, посмотрела на меня:
— Не возражаешь?
Я мотнула головой, мол нет, не возражаю, и уже после этого она закурила, предварительно открыв форточку.
— Андрею не нравится, когда я курю. Чтож, ради него придется бросить.
Ирина снова застенчиво и как-то ранимо улыбнулась:
— Закурила я после того, как мой муженек стал вытворять потрясающие вещи…
Она, начав, резко обрубила себя и неожиданно затушила сигарету, хоть и сделала всего пару затяжек. Выбросив ее в окно, она решительно села, придвинув стул ближе ко мне.
— Ты, наверное, не очень хорошо ко мне относишься, — она безошибочно угадала мое мнение. – Ну да я и не набиваюсь к тебе в подруги и не прошу тебя относиться ко мне душевно. Хотя, конечно, и хотелось бы этого, потому что я сама к тебе отношусь тепло. Андрей тебя обожает, и я волей-неволей заражалась от него этим отношением к тебе. Хотя, знаешь, немного и ревную.
Она улыбнулась, и в ее глазах промелькнул игривый блеск – на мгновение, взгляд тут же сделался снова серьезным.
— Я еще не знаю, как относиться к тому, что происходит между мной и Андреем… Это так неожиданно! Ты, наверное, думаешь, что я, воспользовавшись ситуацией, снова беспардонно влезла в его жизнь, чтобы загладить неприятные впечатления, оставшиеся после неудачного замужества.
Я промолчала, не отрицая, не подтверждая. Действительно, я так вначале и думала – она угадала.
— Это не так, Марина. У меня нет никакой корысти. Просто, когда я случайно встретилась с Андреем, нас обоих захлестнуло что-то, подобное ностальгии. Захотелось забыть все разлады и обиды и попробовать снова быть вместе. Я ведь его любила, действительно любила. И сейчас не могу понять и простить себе тот финт, который я выкинула несколько лет назад, выйдя замуж за другого человека, который оказался совсем не тем, кто мне нужен. Я много думала об Андрее. И ничего, абсолютно ничего о нем не знала! Думала, он женился, детишек завел… — она снова ранимо улыбнулась. И я поверила ей – неожиданно для себя самой.
— А то что произошло… Не знаю, я даже опомниться не успела. Не думала, что наши давние отношения возобновятся.
— Ну и прекрасно! – я воскликнула, недоумевая, что же настораживает Ирину. Или ей так важно мое мнение о ней?
— Прекрасно, — она усмехнулась, по-прежнему не глядя на меня, и принялась суетливо переставлять чашки, медля с ответом.
— Так в чем дело? – я продолжала недоумевать. – Или тебе вдруг опять разонравился Андрей?
Ирина быстро вскинула на меня глаза и серьезно ответила:
— Нет, в том-то и дело, что он нравится мне все больше и больше, я, похоже, снова в него влюбилась – если такое возможно. Но проблема вся в том, что я как бы комплексую из-за того, что произошло несколько лет назад. Я никак не могу отделаться от ощущения вины, мне кажется, будто на мне клеймо, от которого я никогда не смогу отмыться. Это мешает мне полностью отдаться нашим с Андреем отношениям. Я боюсь, что он когда-нибудь рано или поздно припомнит мне тот случай. Я просто не могу поверить, что Андрюшка принял меня безо всякого, что я ему по-прежнему нравлюсь. Меня мучает эта вина, Марина! Она мне так мешает. Боюсь, из-за нее я наделаю глупостей.
— Вот тогда и будешь дурой! – я брякнула, совершенно не подумав о том, что реплика, хоть и была искренней, прозвучит грубо. Но Ирина, угадав искренность, не обиделась.
— Андрей простил тебя, еще раньше, до вашей встречи. И ты ему действительно нравишься.
— Ты думаешь? – ее лицо просияло. Она перестала двигать чашки, с жадностью прислушиваясь к моим словам. – Вот это я и хотела узнать от тебя.
— Шпионка! – я шутливо поддела ее, заставив снова улыбнуться. – Только смотри, не наделай глупостей. И не напоминай Андрею о минувшем, раз сам он решил о нем забыть, а не то чувство вины погубит все. А вот этого я тебе не прощу, если Андрюшка по твоей вине снова будет страдать.
Последние слова я сгладила улыбкой, превратив их в полушутку-полуправду.
— Я постараюсь, — она серьезно пообещала и, неожиданно пожав мои пальцы, произнесла:
— Спасибо.
В этот момент вернулся счастливый Андрей, который разорился не на бутылку дешевого вина, а на дорогой мартини и сок.
— За моих самых любимых девушек! – он радостно провозгласил первый тост и со зовном чокнулся с нами. А я подумала, что ради его счастливой улыбки готова изменить свое былое мнение об Ирине.
— Марин, о чем задумалась? – Андрей шутливо щелкнул меня по носу.
— Да вот думаю, как бы поудобней подкатить к Ирине, чтобы выпытать у нее рецепт булочек.
Рецепт тогда я все же получила, только вот еще не успела им воспользоваться. Надо будет как-то попробовать испечь булочки для Игоря. Кстати, о нем. Где его носит? Уже почти два часа его нет. Мне стало очень тоскливо, и от этой тоски нестерпимо захотелось домой. Я думала сейчас только об одном: наконец-то дождаться Игоря и уйти. Не знаю почему, но мне захотелось уйти.
Я даже не заметила, как съела апельсин. От него осталась только горка оранжевый, еще источающих аромат корок. Я сгребла со стола апельсиновую кожуру и выбросила в мусорное ведро. Может, написать Игорю записку и уйти? Но я ведь пообещала ему дождаться. Но и он ведь тоже пообещал, что вернется через час, а на самом деле отсутствует почти два. А вдруг мне прийдется ждать его до утра? Я покружила по кухне. От нечего делать разогрела ужин, но есть не стала. Дмитриев, где же ты? Мне подумалось, что два часа ожидания по сравнению с четырьмя годами того же ожидания – ничто. Я ждала Игоря долгих четыре года и дождалась. Он снова со мной, большего мне и не надо. Если понадобится, я буду ждать и три часа, и четыре, и сутки, только пусть он прийдет.
И он пришел. Спустя два с половиной часа после своего ухода.
— Извини, маленькая, за то, что заставил тебя так долго ждать, — он прямо с порога заключил меня в объятия и виновато потерся щекой о мои волосы. – Непредвиденные обстоятельства, пришлось задержаться.
— Все нормально? – мне хотелось только получить утвердительный ответ.
— Да, в порядке, — он улыбнулся, но, как показалось мне, неуверенно и натянуто. Эта улыбка не удовлетворила меня, но я промолчала. Мне не хотелось задавать ему вопросы, на которые, я уже это знала, все равно не получу прямые честные ответы, а только лишь туманные, слишком расплывчатые отговорки. Сегодня произошло что-то, что Игорь предпочел от меня скрыть, причем сделал это очень явно, неумело, чем разбудил мою тревогу. Может, именно из-за этой его недомолвки мне и захотелось уйти. Все равно вечер уже испорчен, как бы Игорь ни старался, я не смогу сегодня забыть и простить ему этой недосказанности. В другой день, но не сегодня.
— Игорь, я пойду.
— Как? – а огорчение в его удивленно расширившихся глазах – искреннее. Боюсь, оно меня подкупит, и я останусь.
— Давай увидимся в следующий раз. Сегодня уже не получилось, как-то все смазалось… Встретимся в другой раз, Игорь, а? – я почти умоляюще посмотрела на него, боясь, что он начнет меня уговаривать.
— Ты просто устала так долго меня ждать? – он нежно взял меня за подбородок и ласково погладил пальцами его кожу. Еще одно его слово, ласка, и я останусь.
— Да. Устала.
— И обиделась?
— Нет. Не обиделась.
— Правда?
— Честное пионерское! – я шутливо отсалютовала и увидела ответную улыбку на его губах.
— Хорошо, тогда я тебя провожу. А в следующий раз постараюсь загладить свою вину. Только, чур, условие: я сейчас провожу тебя до самого дома, идет?
— Идет! – я обрадовалась. Как бы там ни было, мне все же хотелось побыть с ним еще какое-то время. – Кстати, почему ты еще ни разу не был у меня дома?
— А ты и не приглашала, — он рассмеялся и сгреб меня в охапку.
— Разве? – я даже удивилась. Как это раньше мне не приходило в голову пригласить Игоря к себе? – Тогда приглашаю.
— Хорошо, как-нибудь приду. Ну что, идем?
По дороге ко мне мы почему-то молчали, словно нам больше не о чем стало говорить, и это молчание тяготило меня и подпитывало неприятные ощущения, оставшиеся после сегодняшнего вечера. Игорь не захотел поделиться со мной своими неприятностями, и это почему-то угнетало меня, заставляя думать, что он не совсем мне доверяет. И именно сейчас мне подумалось о том, что как мало мне известно об Игоре. Тех его расплывчатых рассказов о себе оказалось явно недостаточно, но я не решалась расспрашивать о большем. Пока мы дошли до моего дома, я передумала о многом, и эти мрачные мысли усугубили мое и без того подпорченное настроение.
Он довел меня, как и обещал, до самого подъезда и остановился, то ли ожидая, что я приглашу его на чашку чая, то ли желая поскорее покончить с церемонией прощания и уйти – я подумала даже об этом, но так и не угадала его настроения, не зная, что сделать, чтобы попасть в «точку»: пригласить или поскорее распрощаться? Вопрос, к моему облегчению, разрешился сам собой. Мы только подошли к подъезду и остановились, еще не решив, как действовать дальше, как вдруг меня окликнула неизвестно откуда появившаяся Ритка.
— Марин! – она радостно позвала меня и тут же, заметив Игоря, осеклась и стушевалась. Она, видимо, шла ко мне в гости, но, увидев, что я не одна, смутилась и почувствовала себя лишней, и теперь, вероятно, судорожно придумывает предлоги тактичного ухода, чтобы не мешать нам. Но мне совсем не хотелось, чтобы Ритка уходила! Ее появление так удачно сыграло мне на руку.
— Ритка, привет! Ты ко мне? Здорово!
— Привет, — она все же подошла и остановилась с нами. По ее лицу я поняла, что она решила сейчас уйти и зайти ко мне позже. Но мне так не хотелось, чтобы она уходила! И прощаться с Игорем тоже расхотелось. Я перевела взгляд с подруги на него: тоже в нерешительности мнется, не зная, как поудобней попрощаться и уйти. Вероятно, ему все же хотелось попасть ко мне в гости на чашечку чая, но появление моей подруги сбило его планы. И Рита тоже колеблется. Вот-вот кто-то из них, сдавшись, опередит другого и произнесет: «Ну, пока… Увидимся позже». Я почувствовала этот момент, и мне вдруг нестерпимо захотелось побыть еще какое-то время и с Игорем, и с Ритой, и я, поддавшись порыву, опередила их обоих:
— А пойдемте-ка ко мне на чай!
Мое предложение прозвучало так естественно, просто и весело, что ни он, ни она не сумели отказаться, приняв его.
— Заодно и познакомитесь. Игорь, это Рита, моя близкая подруга. Рита, это Игорь.
— Очень приятно! – они оба одновременно улыбнулись и произнесли полагающиеся в таких случаях слова.
Чаепитие, однако, прошло не так легко и непринужденно, как бы мне этого хотелось, чувствовалось напряжение. Игорь все больше отмалчивался и, казалось, был погружен в свои, мне неизвестные проблемы. Мне даже стало казаться, что он жалеет о том, что не ушел сразу, а принял мое приглашение на чай. Он как будто тяготился и моим обществом, и обществом Риты. Пробыв у меня не больше получаса, он распрощался и ушел, оставив нас с подругой вдвоем. И как только он ушел, я тут же поинтересовалась у Маргариты ее мнением по поводу Игоря. Мне хотелось, очень хотелось, чтобы она положительно оценила мой выбор, но она, поколебавшись, неуверенно произнесла:
— Знаешь, я почему-то представляла его себе совсем другим…
По ее тону я поняла, что Игорь совсем не понравился ей – это неприятно и как-то тревожно кольнуло, ведь Риткино мнение для меня очень важно. Она прочитала на моем лице огорчение и поспешно произнесла:
— Нет, я не говорю, что он мне совсем не понравился!
— Но ты представляла его другим.
— Да. Не знаю, в чем дело… На внешность он – да, симпатичный мальчик, как раз в твоем вкусе.
— Но совсем не в твоем, — я рассмеялась, зная Ритины пристрастия.
— Не в этом дело, — она мотнула головой. – Что-то в поведении настораживает… Не знаю, Мариш…
Она жалобно посмотрела на меня, чувствуя себя виноватой из-за того, что не оправдала мои ожидания и не вынесла положительный «вердикт».
— Игорь сегодня не такой, как обычно, — я почему-то стала оправдываться. – У него что-то произошло… Но вот что…
Я снова поддалась недавнему настроению, позволяя мрачным мыслям вновь посетить мою голову.
— Что-то у него случилось, Рит, и он не хочет со мной делиться. Знаешь, это мне тоже как-то… не понравилось. Задело. Я считала, что мы друг с другом достаточно откровенны, а сегодня произошло что-то не то…
Я рассказала Рите о сегодняшнем происшествии, но и она не смогла ничего сказать мне «в утешение», просто покачав головой.
— Не знаю, Мариш… Но что-то он мне не совсем внушил доверие, уж прости. Не открытый какой-то… Вот, точно, я нашла слово! Он показался мне скрытным, в том смысле, что не угадаешь, что у него за душой. Надеюсь, я ошибаюсь, но он показался мне тихим омутом, в котором водятся черти. Возможно, я ошибаюсь, — она улыбнулась и перевела разговор на другую тему, а я все же не смогла просто так выкинуть из головы ее слова: за много лет нашей дружбы я уже не раз имела возможность убедиться в том, что у Маргариты чутье, как у собаки, подводит редко. Дай бог, чтобы она в этот раз ошиблась.
**************
Сегодня хороший по всем статьям денечек. Во-первых, выходной. В выходной можно выспаться всласть, что я и не замедлила сделать, бессовестно продрыхнув до половины двенадцатого. Во-вторых, погода замечательная. Наконец-то запахло настоящей весной. Наконец-то воздух прогрелся до пятнадцати градусов, и обозначился сухой асфальт, высушенный солнцем. Теперь можно обуть туфли и надеть легкий плащ. Ну а в-третьих, меня на целых два дня оставили одну: родители решили открыть дачный сезон и уехали на нашу дачу на все выходные. Можно было, конечно, воспользоваться ситуацией и пригласить к себе Игоря… Но у меня на эти выходные другие планы: у Андрея Самсонова сегодня день рождения. Повезло же ему родиться в такой погожий весенний денек! Жаль, Андрюха сегодня, как и на новый год, попал под ночное дежурство – охранял чужое добро. Точно, накаркала я, подумав как-то о том, что если он Новогоднюю ночь провел на ночном дежурстве, то и дальше, в течение года, ему будет так же «везти». Ну ничего, поправимо. Сейчас Андрей, наверное, дрыхнет дома без задних ног, отсыпается, чтобы к вечеру быть свежим, как огурчик. А вечером соберется веселая и шумная компания, чтобы бурно отметить Самсоновское двадцатишестилетие. Вечернее веселье наверняка плавно перетечет в ночное и продлится почти до самого утра, как уже бывало неоднократно. Андрей любит отмечать свои дни рождения широко, с размахом. Вечеринки по этому поводу затягиваются до тех пор, пока обессиленные гости не начнут валиться с ног и сами собой тихо-мирно складываться в штабеля в каком-нибудь укромном уголке. Так что следует подготовиться к вечеру и физически, и морально.
Я пила на кухне кофе, удобно пристроив ноги на соседней табуретке. Телевизор я настроила на канал МТV. И надо же было такому случиться – попала на клип своей любимой группы, который уже давно мечтала посмотреть. Тридцать три удовольствия! Нет, день определенно складывается удачно. И только я подумала об этом, как в дверь позвонили. Я недовольно поморщилась: не могли подождать с визитом одну минуту, когда я досмотрю клип. Что за свинство!
В дверь трезвонили настойчиво, непривычно резко. Так никто не звонит из моих знакомых. Я практически всегда угадываю визитера по звонку. Темина звонит мягко, надавит кнопку и отпустит. Самсонов выдает две громкие уверенные трели. Все мои давние приятельницы, изредка наведывающиеся ко мне в гости, звонят по-разному, но тоже узнаваемо. У родителей всегда с собой ключи, они не трезвонят в дверь, это у меня склонность забывать ключи, но не у них. А сейчас мне в дверь звонит посторонний человек: резко, длинно, нетерпеливо, я бы даже сказала нахраписто. Не дождавшись ответа, позвонили снова – настойчиво, нервно, требовательно.
— Иду-иду! – я громко крикнула, приближаясь к двери, а про себя с раздражением подумала: «И что за черт так трезвонит?». Нет, это определенно чужой человек.
И все же я ошиблась. В дверь трезвонила Темина. Она уж было снова, в третий раз потянулась к кнопке звонка, но в этот момент я распахнула дверь. Увидев на пороге свою близкую подругу, я несколько опешила: такая «игра» на дверном звонке совсем не в ее репертуаре. Да и вид у Маргариты был, надо сказать… Первое, что бросилось мне в глаза – ее испуганный, какой-то застывший взгляд и бледные, без помады, заметно подрагивающие губы.
— Ритка, ты? – я удивленно спросила. И она, прежде чем я успела что-либо добавить к своему вопросу, прямо с порога, не поздоровавшись, выдала мне в лицо всего три слова, смысл которых дошел до меня не сразу:
— Андрея убили. Собирайся…
**************
Я одна в квартире…
Я ненавижу весь мир. Ненавижу за то, что в этом мире родился и живет тот нелюдь, который стал причиной этого несчастья.
Я катаюсь по дивану, колочу кулаком по пружинящей под ударами поролоновой подушке и кусаю губы от бессилия и непоправимости, но мои глаза сухие. Мне хочется рыдать, но слезы комом застыли в горле – от этого еще хуже. Мне хочется стонать, орать, выть, и я, кажется, все же тихонько вою в подушку, не в силах выдавить из себя ни слезинки. В голове не укладывается… Андрюшки больше нет. Что за сволочь посмела… У кого поднялась рука выстрелить в упор в молодого парня, который еще только начинал жить.
У него ведь сегодня день рождения. Ему ведь сегодня, как раз сегодня исполнилось бы двадцать шесть лет.
Его больше нет.
Хочется проснуться, открыть глаза и с облегчением понять, что все случившееся – лишь приснившийся кошмар.
Такой длинный день… Он, наверное, никогда не закончится. Когда он начался? Год, два, десятилетие, тысячелетие назад? Неужели сегодня? С трудом верится… Неужели от звонка Риты в мою дверь и до настоящего момента прошло всего каких-то восемь-девять часов? Не верится.
Родители Андрея ждали его сегодня с ночного дежурства с нетерпением, им хотелось первыми поздравить его с днем рождения. Тетя Валя хлопотала на кухне, готовила праздничный стол. Они ждали его. Он вот-вот должен был прийти. А вместо него пришел перепуганный растерянный парнишка – его напарник – и сообщил, что Андрея больше нет. Его убили под утро. Застрелили из пистолета. Фирму, которую охранял Андрей с двумя напарниками, этой ночью решили ограбить. Какие-то сволочи, нелюди – иначе я и не могу их назвать, влезли в помещение и столкнулись там с тремя охранниками – молодыми ребятами. В Андрея выстрелили в упор. Он, видимо, первый встретил непрошеных «гостей». И принял в грудь маленький смертоносный кусочек свинца.
Его даже не успели довезти до больницы. А та дрянь, которая убила Андрея, живет. Отсидит сколько-то лет за убийство и дальше будет жить. Разве это справедливо?! Убила бы своими руками…
Я весь день провела с родителями Андрея. Вернее, с его мамой. А отец Андрюшки собрался и куда-то поехал. Я догадалась, куда: в милицию, в морг, в похоронную контору – все необходимые хлопоты он взял на себя. Рита с Сергеем Дроновым поехали вместе с ним – у них машина. На машине ведь быстрее… А меня оставили с тетей Валей. Ее нельзя было оставлять одну. И я весь день была с ней.
Видеть мать, только что потерявшую сына, страшно… Страшно видеть ее глаза: они больше ничего не выражают. Они словно потухли. В них больше нет жизни. Они пустые, застывшие, и единственное, что в них отражается – боль, такая глубокая и безграничная, как Мировой океан. Бедная тетя Валя… Она за один сегодняшний день постарела лет на десять. Наверняка она уже не сможет окончательно оправиться после такого горя: невозможно оправиться после смерти единственного ребенка. Андрюшки больше нет…
Мы сидели, обнявшись, на маленькой кухоньке. Ни она, ни я не плакали: она еще не пришла в себя от услышанного известия, а я, хоть и хотела, но не посмела разреветься при ней. Я ждала момента, когда смогу остаться одна. И тогда я выревусь. Без свидетелей. Без утешителей. Я даже отказалась от Риткиного и Серегиного предложения провести эту ночь у них, чтобы не оставаться одной в пустой квартире. Я отказалась. Я хотела наоборот, уединиться. Чтобы выреветься. У Ритки глаза были зареванные: она наверняка плакала в машине, не стесняясь ни Сергея, ни отца Андрюшки. А я так не могу. Я хочу без свидетелей. Одна.
Мы с тетей Валей сидели на кухне, обнявшись. Молча. Какие тут могут быть слова? К нам два раза заходил друг Андрея Олег. Он тоже куда-то ездил: в часть, где служил Андрей, к его друзьям, еще куда-то… Сообщал, что-то узнавал, о чем-то договаривался. Спасибо ему, взял на себя часть хлопот.
…Наверное, я все же погорячилась, опрометчиво отказавшись от Ритиного предложения переночевать у нее. Хотела побыть одной, а теперь вот схожу с ума от одиночества. И нет телефона, чтобы позвонить Ритке…
Я не могу переносить это несчастье одна, заперевшись в пустой квартире! Теперь мне хочется, чтобы со мной рядом оказался кто-то. Игорь… Был бы у меня его телефон… Может, он бы приехал. Эта мысль на секунду мелькнула в голове, и ей тут же на смену пришла другая, абсолютно противоположная. Я почему-то подумала, что Игорь – это не тот человек, которого бы мне хотелось сейчас видеть рядом с собой. Все же он чужой… Чужой в том смысле, что это несчастье совершенно не касается его – ни прямо, ни косвенно. Он не знал Андрея, не был с ним знаком, поэтому смерть Андрюшки была бы для него не более чем смерть незнакомого человека, с которым жизненные пути ни разу не пересеклись, смерть чужого человека, не близкого, не родного… И мое горе было бы для него чужим горем, не прочувствованным. А мне совсем не хочется выслушивать чьи-то, пусть даже Игоревы утешения и соболезнования. Дежурные слова… Они не нужны мне. Я не хочу, чтобы меня утешали, я просто хочу, чтобы это горе пережили со мной. Молчаливо. Без дежурных слов. Тот человек, для которого бы это несчастье было таким же близким, как и для меня. Родители… Но их сейчас нет здесь. Они даже не знают о том, что случилось. И мне еще предстоит им об этом сообщить. Слезы и причитания моей мамы – это тоже надо будет вынести. Мамочка, милая, я знаю, тебе будет так же плохо, как и мне. Прости… Тетя Валя для моей мамы все равно что родная сестра, и Андрюшка – даже больше, чем родной племянник. Господи, господи, дай нам всем сил!
Самсонов, ну почему ты?! Почему, Андрей? Кто же тебя?..
Его больше нет…
Я, нащупав на спинке дивана книгу, которую оставила здесь еще с вечера, с силой запустила ею в стену. Книга рассыпалась. Мягкий переплет не выдержал сильного удара о стену. Теперь часть ковра на полу усеяна белыми листками с мелким шрифтом. Томик Цвейга… Я люблю читать Цвейга, вот и вчера, на ночь, перечитывала любимую новеллу…
О Господи, я больше не могу это вынести?!
Я вскочила и стала торопливо одеваться. Не могу больше оставаться одна в этой пустой квартире. Побегу к Теминой. И меня не остановит то, что за окном уже непроглядная темень.
Я потянулась к плащу, но меня опередил неожиданный звонок в дверь. Родители вернулись? Сердце глухо стукнуло: я еще не готова им сообщить…
— Кто? – я все же из осторожности, прежде чем открыть дверь, поинтересовалась.
— Это я, Марина, Олег.
Олег… Я торопливо открыла дверь.
— Извини, уже поздно, — он в нерешительности переминался с ноги на ногу. – Шел на автобусную остановку, но решил ненадолго зайти к тебе, чтобы узнать, как ты.
Господи, неужели ты услышал мой отчаянный немой крик?
— Плохо… Зайди, — я кивнула головой, приглашая войти.
— Ты уходишь? – он удивленно посмотрел на мой плащ, который я все же успела снять с вешалки. – На ночь глядя?
— Я не могу больше здесь оставаться. Не могу! Одна… Понимаешь, я одна?! – у меня, кажется, готова была начаться истерика. Чирий зрел, зрел в течение дня и вот сейчас решил прорваться. У меня уже дрожали губы, а голос срывался от надвигающегося шквала слез.
— Тш-ш, тш-ш, — Олег безошибочно разгадал эти симптомы надвигающейся истерики. Приблизившись ко мне он привлек меня к себе и обнял. Я с облегчением уткнулась лицом ему в плечо и наконец-то расплакалась.
— Поплачь, легче будет… — он нисколько не удивился моим слезам. И не испугался их, как многие мужчины, теряющиеся перед женскими слезами.
— Поплачь, — его ладонь легонько и ласково коснулась моих волос, замерла на затылке, и от этого ее пульсирующего, слегка покалывающего тепла я стала постепенно успокаиваться. Или просто первая порция слез иссякла?
— Ты куда хотела идти?
— К Те… Теминой…
— Тебя проводить?
— Нет, не надо, — я уже справилась со слезами. – Я не пойду к ней.
— Останешься здесь?
Я кивнула головой и неожиданно и для него, и для себя попросила:
— Останься… Пожалуйста, останься со мной. Я больше не могу одна об этом думать. Не уходи, прошу тебя.
— Хорошо, не уйду, — он ответил не сразу, задумавшись, видимо справляясь с какой-то внутренней борьбой. В другой ситуации мое предложение показалось бы недвусмысленным, но сейчас… Я отняла лицо, мокрое от слез, от его плеча и посмотрела ему в глаза:
— Только ты не подумай… Я просто… Я больше не могу оставаться одна в пустой квартире. Мои родители вернутся только завтра к вечеру. Они еще ничего не знают. Не знают, что Андрея… — я не договорила. Мое горло снова сжал спазм, и слезы вот-вот готовы были снова хлынуть.
— Я побуду с тобой, только не нервничай так… Постарайся держать себя в руках, — это он, а не я, держал меня в руках.
— Я не могу… Я целый день пыталась держать себя… Сколько можно?! – мой голос снова истерично зазвенел. Я не могла и не хотела больше сдерживать себя. Я сойду с ума, если и дальше буду копить в себе слезы, не давая им выхода.
— Пойдем, — Олег вдруг повел меня куда-то, мягко и осторожно обнимая за плечи. Как оказалось, в комнату. Он усадил меня на диван и сам сел рядом, все так же поддерживая меня за плечи. И я больше не чувствовала себя одной. И при нем могла расплакаться, совершенно не стесняясь, где-то в душе понимая, что сейчас нет человека ближе мне, чем он.
Я тихо уткнулась лицом Олегу в грудь. Он ничего не говорил, только нежно и как-то осторожно обнимал меня, словно поддерживая, и легонько поглаживал мои волосы. Я не плакала, просто сидела так, спрятав лицо у него на груди, и думала о том, что Андрей был близким другом не только мне, но и Олегу тоже. Я могла лишь догадываться о том, что у Олега в это время творится в душе, понимая, что ему намного хуже, чем мне, ведь, в отличии от меня, он не может вот так разреветься, чтобы хоть чуть-чуть облегчить боль. Самсонов… Ну почему же ты?!
— Отец Андрюшки уже вернулся? Он ведь еще куда-то поехал с Сергеем Дроновым, я уже не дождалась его, — я подняла голову и спросила. Молчать и дальше стало невыносимо. Олег кивнул:
— Да, вернулся.
— И?
— Похороны послезавтра. В десять утра.
Слово «похороны» больно резануло слух. Это ведь не об Андрее мы говорим! Мы говорим о ком-нибудь другом, но не об Андрюшке Самсонове!
— Мои родители еще не знают о том, что произошло. Они вернутся только завтра, к вечеру…
— Хочешь, я останусь, и мы вместе сообщим им?
— Нет, не надо. Я сама. Олег, неужели это мы говорим об Андрее? – я подняла лицо и посмотрела в его глаза – черные, глубокие, опушенные густыми смоляными ресницами – я надеялась увидеть в них совсем другой ответ, не тот, который уже знала. – Не верится. И как ты держишь себя в руках?
— Не знаю… Если бы я не зашел сейчас к тебе, я бы пошел и напился до беспамятства, чтобы хоть на время забыться и ни о чем не думать… А потом не знаю, что бы натворил. Наверное, утро бы встретил в каком-нибудь отделении милиции. Хочется что-нибудь разрушить, разбить или кого-нибудь изметелить — в отместку за Андрея. Так хреново…
— Я сегодня больше не могу ни думать, ни говорить об Андрее, иначе просто свихнусь, тоже натворю что-нибудь, только в масштабах моей квартиры… У меня есть открытая бутылка водки, давай по чуть-чуть, чтобы хоть немного успокоиться и прийти в себя. Чувствую, я так и не смогу уснуть этой ночью.
Олег совсем не удивился моему предложению, молча кивнув головой в знак согласия. Я встала с дивана и отправилась на кухню, где в холодильнике хранилась ополовиненная бутылка «Гжелки», оставшаяся со дня рождения папы, который был две недели назад. Вообще-то водку я не пью, но тут почувствовала необходимость опорожнить стопку, чтобы хоть таким способом пригасить разрывающую боль, терзающую сердце.
— Давай за Андрюшку… — я разлила принесенную водку по стопками и протянула Олегу одну из них. Он кивнул головой, молча соглашаясь со мной и в два глотка опорожнил ее, поморщившись и закусив колбасой, нарезанной мной и разложенной на тарелке. Я тоже сделала большой глоток и тут же поперхнулась, не привыкшая к такому высокому градусу. Огненный спазм сдавил горло, и я закашлялась.
— Ничего-ничего, не торопись, — Олег тихонечко похлопал меня по спине. – Если не «идет», не пей, отставь.
Я отрицательно помотала головой, не соглашаясь с ним, и допила водку, заедая ее колбасой.
— Еще будешь? – я кивнула на бутылку, в которой оставалось предостаточно прозрачной жидкости, но Олег отказался:
— Нет, хватит.
— Я тоже больше не буду.
И мы снова какое-то время сидели в полной тишине, не желая материализовывать свои мысли в слова. Впрочем, наши мысли были схожи и понятны без слов – мы оба думали об Андрее, о его гибели, в которую не хотелось верить. Еще я думала о его родителях – о тете Вале – что теперь с нй будет, как она со всем этим справится. Молчаливое присутствие Олега меня не смущало, а, наоборот, успокаивало и поддерживало. Не знаю, что бы я делала, не приди он ко мне этим вечером…
Выпитое спиртное дало о себе знать: меня стало клонить в сон. Я украдкой зевнула, прикрыв рот, но Олег заметил.
— Ложись-ка спать и постарайся уснуть. Сегодня был слишком тяжелый день, и последующие два тоже будут не менее тяжелыми. Отдохни хоть чуть-чуть.
Я кивнула, понимая разумность его доводов и соглашаясь с ними, и поднялась, унося на кухню водку и тарелку с остатками колбасы.
— Я постелю тебе в своей комнате, а сама лягу у родителей. Постарайся тоже уснуть. Если захочешь завтра уйти рано, разбуди меня.
— Мне бы не хотелось тебя будить…
— Хорошо, тогда я оставлю на столе запасную связку ключей. Запрешь за собой дверь, а ключи вернешь мне позже.
— Ладно. Дай мне постельное белье, я сам себе постелю, а ты лучше иди отдыхай. Постарайся уснуть.
— Как хочешь, — я равнодушно пожала плечами и достала ему комплект белья. В другое бы время я возразила, взяв на себя все заботы о госте, но сейчас у меня уже не осталось сил на то, чтобы оспаривать его желание избавить меня от всех этих мелких хлопот. Я просто молча протянула Олегу белье и удалилась в соседнюю, смежную с моей, комнату родителей, неплотно прикрыв за собой дверь, чтобы хоть таким образом, через узкую щель, ощущать присутствие другого, надежного человека – это придавало мне немного спокойствия, помогая не раскиснуть вконец.
Но как только я коснулась щекой подушки, сон пропал, и все пережитое за день воскресло так явно, словно я заново проживала кошмарные мгновения этого черного дня. Темнота обнажила еще свежие воспоминания, вернула боль и отчаяние, утроив их до такой степени, что мне даже стало трудно дышать. О сне не могло быть и речи – я прекрасно поняла всю обреченность попыток уснуть. Присутствие Олега еще хоть как-то поддерживало меня, а теперь, когда я осталась одна в комнате, мной овладело невыносимое отчаяние от сознания того, что ничего нельзя изменить. И снова, во второй раз за день, я заплакала, уткнувшись в подушку. Только сейчас, оставшись наедине с темнотой, я полностью осознала всю непоправимость случившегося. Днем и вечером, когда я видела других людей, окружавших меня, я гнала от себя непрошеные мысли. Я понимала что произошло страшное, но не верила в него до конца, мне то и дело казалось, что все происходящее на самом деле кошмарный сон, который когда-нибудь прервется. И вот сейчас, уткнувшись в подушку и ощущая щекой влажную от слез ткань наволочки, я поняла, что этот кошмар – не сон. И что Андрей больше никогда не войдет в эту квартиру, не поприветствует меня бодрым голосом. И если я приду к нему домой, я больше не встречу его там. Потому что его больше нет. Нет!!!
Я то ли всхлипнула, то ли застонала, а может вскрикнула – наверное, слишком громко, потому что вскоре почувствовала рядом с собой постороннее присутствие, и теплая ладонь легла на мое плечо.
— Тш-ш, успокойся… — Олег присел рядом со мной на край кровати. – Тебе надо отдохнуть, а так ты ведь не уснешь.
Я повернулась и села. Глаза уже немного привыкли к темноте, и я явственно различала во мраке силуэт Олега. Поднявшись, я оказалась совсем рядом с ним. И мне захотелось, чтобы он снова меня обнял.
— Не надо так плакать. Побереги силы, они еще пригодятся тебе.
— Я не могу уснуть. Закрываю глаза и вижу Андрея. Живого… Я не видела его мертвым, поэтому весь день не верила в его гибель, а теперь, оставшись в темноте, поняла, что больше нельзя тешить себя иллюзиями. В темноте они растворяются, и оживает правда – настоящая, понимаешь?
— Сейчас, погоди… — Олег пошарил в темноте и нащупал выключатель бра, висевшего на стене над кроватью. Мягкий приглушенный свет разрезал темноту.
— Спасибо. Да, так лучше – со светом.
— Я побуду с тобой, пока ты не уснешь.
— А ты?
— А потом я тоже постараюсь уснуть. В соседней комнате.
— Возишься со мной, как заботливая нянька… Тебе и без того паршиво, а тут еще я со своими соплями навязалась.
— Не надо так. Вдвоем легче перенести это, чем поодиночке. Ложись?
Я помотала головой и громко всхлипнула.
— Ну что же ты? – Олег растерялся. Любой мужчина рано или поздно пасует перед женскими слезами – и он не стал исключением.
Я видела черные растерянные глаза Олега, в которых мерцающими огоньками отражался свет от бра – красиво, словно яркие звезды на черном ночном небосклоне, и пыталась успокоиться. Он прав: надо немного поспать, чтобы набраться сил. Предстоящие дни будут тяжелыми. А слезы все набегали на глаза… Олег неожиданно приблизился ко мне и легонько – на мгновение – коснулся губами моих мокрых глаз.
— Прости, — он тут же отпрянул и смущенно извинился. – Не удержался… Увидел слезинки на твоих ресницах – крупные, блестящие – и захотел их снять. Не надо больше плакать…
Теперь эти слезинки блестели на его губах.
— Ты очень красивая, Марина…
И он тут же попытался встать, поспешно проговорив сквозь зубы:
— Мне лучше уйти.
Но я удержала его, схватив за руку:
— Не надо. Не уходи, пожалуйста, — и сама потянулась к его губам, на которых еще хранились мои слезы.
Я просто не смогла остаться этой ночью одна, наедине с бессердечной темнотой и горем, во власти ранящих мыслей. Потом я все же смогла уснуть – позже, после всего… Я уснула раньше Олега. Он еще шептал мне на ухо какие-то теплые, успокаивающие слова, но я уже не различала их, погружаясь в тяжелый обволакивающий сон. Я спала…
А утром, еще не открыв глаз, я сразу же все вспомнила: вчерашний день, известие о гибели Андрюшки, минувшую ночь… Мне не хотелось открывать глаза, чтобы не возвращаться в новый, мучительно-долгий день, заполненный тяжелыми хлопотами. Я, как ребенок, пыталась спрятаться от действительности, крепко зажмурив глаза и натянув одеяло до самого подбородка: я не хотела, чтобы мысли, от которых мне удалось избавиться на несколько коротких часов, вновь овладели мной. Мне хотелось бы открыть глаза только для того, чтобы с улыбкой произнести: «Ох и страшный же сон мне приснился… Как хорошо, что это всего лишь сон!» и вздохнуть с облегчением. А чуть позже услышать звонок в дверь и впустить в квартиру Андрея – немного заспанного и «помятого» после бурного веселья, устроенного в честь его вчерашнего дня рождения. Но он не придет… Завтра похороны. Подумав об этом, я глухо застонала и перекатилась со спины на живот, уткнув лицо в подушку. На мгновение мне показалось, что сейчас теплая ласковая ладонь коснется моего затылка, и голос Олега, как и вчера, произнесет: «Не надо… Пожалуйста, не надо». Но никто не прикоснулся к моим волосам. И тишина была мне ответом. Рядом со мной никого не было. Я открыла глаза и приподнялась на локте, растерянно глянув на пустое место рядом с собой. Мелькнула слабая надежда: может, все же приснилось? Но нет, эта ночь не могла присниться… Кожа еще хранила ощущения от прикосновений нежных, но вместе с тем осмелевших и требовательных рук. И губы – чуть припухшие от поцелуев… Это не могло мне присниться.
Я встала и надела мамин халат, закутавшись от шеи до щиколоток в мягкую байковую ткань, пахнувшую мамой – такой родной и успокаивающий запах, нежный и ласковый, как прикосновение ее руки. Мама еще не знает… Она узнает обо всем только сегодня вечером – и от этой мысли больно сжалось сердце. А завтра – похороны… Надо еще будет позвонить на работу и предупредить руководство о том, что я не выйду. Сегодня звонить бесполезно: воскресенье, выходной. Придется завтра.
Олег, оказывается, не ушел, как я подумала. Он просто встал раньше и не стал будить меня, решив дождаться, когда я сама проснусь.
Я застала его на кухне. Повернувшись к входной двери спиной, он не заметил меня. Я вошла тихо и остановилась, прислонившись к дверному косяку. Затаившись, я смотрела на Олега – с этим человеком, едва мне знакомым, я провела минувшую ночь. Он, пододвинув стул, сидел у приоткрытого окна и курил, пуская сизые струйки дыма в щель так, чтобы запах табака не распространялся по кухне. А под чайником, поставленным на плиту, была зажжена конфорка.
Встав так, чтобы видеть Олега не только со спины, но и в профиль, я молча смотрела на него и любовалась им, как произведением искусства, потрясающей скульптурой, шедевром природы – но не более. Сейчас, при дневном свете, обнаженный до пояса, он показался мне великолепным. Мужественно-широкий разворот плеч – крепких и сильных, гладкая смуглая кожа спины, которой хочется касаться, которую хочется гладить; крепкая шея и черные волосы, коротко и аккуратно подстриженные на затылке. От его атлетически сложенной фигуры веяло силой. Иногда застенчивый и смущающийся, сейчас же он показался воплощением уверенности.
Странно даже как-то… Я люблю одного мужчину, но другой вызывает во мне чувство смутного, тревожащего восхищения, хотя Олег по внешности – полная противоположность Игорю: смуглый, темноволосый, черноглазый. Мне никогда не нравились брюнеты, но, видимо, даже в устоявшихся предпочтениях бывают исключения. Хотя, конечно, сейчас я любовалась Олегом просто как привлекательным мужчиной – не более. И мысль, что я провела с ним ночь, казалась мне нереально-смутной, расплывчатой, как воспоминания о приснившемся сне. И если бы я не застала сейчас Олега на своей кухне, наверное и продолжала бы думать, что близость с ним мне всего лишь приснилась – приятный эротический сон и только.
Я наблюдала за ним, стараясь не выдать своего присутствия. Мне нравилось смотреть на него. Я не люблю, когда мужчины курят. Не смотря на то, что сама иногда «баловалась» сигаретами, я не выношу табачный дым, поэтому отрицательно отношусь к курильщикам, а тут… Словно зачарованная, не могла оторвать от Олега взгляда. Мне понравилось, как он курит: немного нервно, но вместе с тем с каким-то равнодушным спокойствием. Он курил красиво – не побоюсь этого слова и, признаться, ему это шло. Мне нравилось смотреть, как он подносит ко рту руку с зажатой в двух пальцах зажженной сигаретой, как вдыхает в себя горький дым – как будто бы безразлично, отрешенно, думая о чем-то воем, а затем так же равнодушно, практически машинально выпускает его в приоткрытое окно.
Докурив, он затушил окурок прямо пальцами и щелчком выстрелил его в форточку. И только после этого, словно внезапно очнувшись, оглянулся и, заметив меня, кивнул головой:
— Доброе утро.
— Доброе ли, Олег? – я усмехнулась и села за стол.
— Нет, не доброе, — он согласился со мной и, закрыв окно, тоже пересел за стол. Я, мельком глянув на него, перевела взгляд на плиту.
— Чайник уже вскипел, Олег.
— Ой! – он встрепенулся и, вскочив, схватил голой рукой дребезжащую крышку, но, обжегшись, со звоном бросил ее на место.
— Осторожно! – я тоже испуганно вскочила и, подлетев к Олегу, выключила конфорку под злополучным чайником. – Обжегся?
— Ничего страшного, — он подул на обожженные пальцы. – Это все пустяки…
— Да… Пустяки, по сравнению со вчерашним, — я поняла и договорила за него то, что он не произнес.
— Когда твои приедут?
— Вечером. Еще есть время…
— Я к тому времени успею уйти, не беспокойся, — он неправильно расценил мою последнюю фразу.
— Я не о том, Олег. Еще есть время… у мамы. Она ведь пока находится в счастливом неведении. И у меня есть время, чтобы собраться с духом и сообщить ей. Андрей ее крестник, ты просто не знаешь, как она любит его…
Я почувствовала, что снова могу разреветься и, сделав паузу, сменила тему:
— Давай пить чай или кофе – что ты больше любишь?
— Мне все равно. Я как и ты.
— Тогда кофе: не хочу возиться с заваркой.
— Хорошо, пусть будет так, — он согласно кивнул.
— Доставай чашки из того вон ящика и разливай кипяток. Только осторожно, смотри снова не обожгись.
— «Нескафе»? – он повертел в руках банку с растворимым кофе и прочитал этикетку. – Пойдет.
Мы старательно избегали двух тем: гибели Андрея и того, что произошло между нами этой ночью, хотя оба думали только об этом. Затрагивать вслух эти темы не хотелось. Я вспомнила, что еще всего сутки назад моя жизнь рисовалась мне в радужных цветах, я вот так, как сейчас, здесь же пила кофе и смотрела телевизор, думая о предстоящем вечере. А вечер оказался отрывком из фильма ужасов…
— Марина, не надо…
Голос Олега неожиданно вклинился в мои мысли.
— Что «не надо»? – я непонимающе уставилась на парня.
— Плакать.
— Плакать? Я плачу?
— Да.
Я машинально коснулась своей щеки: влажная. Вот почему кофе кажется соленым.
— Я даже не заметила…
— Хочешь поговорить об…
— Нет. Сейчас не хочу. Если мы будем говорить о нем, я не выдержу. Вот, я уже не плачу. Видишь? – я вытерла глаза и выдавила улыбку.
— Вижу.
— Невыносимо… Невыносимо молчать. И говорить тоже… Только не об Андрее! Не сейчас. Потом, хорошо?
Он молча кивнул и поднес чашку к губам.
— Красивая у тебя татуировка, — я только сейчас заметила на его правом плече небольшой рисунок в виде скорпиона. Признаться, эта татуировка действительно красиво смотрелась на его мускулистой руке. Не люблю, когда подобные рисунки наносят на щуплые бледненькие плечики: смотрится убого и вульгарно. И совсем другое дело – на таком вот широком плече. Да и выполнен рисунок был безукоризненно, мне действительно понравился.
— Татуировка? – Олег перевел взгляд на свое плечо. – Это так… Сделал по глупости. Один друг уговорил за компанию сделать. Давно еще, когда я только училище закончил.
— Хорошо очень!
— Тебе нравится?
— Да.
— А я вот выводить собирался.
— Зачем? Пусть останется.
— Ладно, пусть останется, — он усмехнулся и посмотрел на меня. «…Если тебе нравится…», — словно это сказал его взгляд. А я почему-то подумала, что татуировка на плече Игоря так бы не смотрелась. Дмитриев скорее худощавый, чем атлетически сложенный, да и кожа у него прозрачно-светлая, как у большинства блондинов, а у Олега – матовая и смуглая. Хорош собой парень, ничего не скажешь. При других обстоятельствах я, может, и отдалась бы во власть приятных эротических грез, связанных с ним, но сейчас… Андрей погиб – только этим и заняты мои мысли. Больше ни о чем не могу думать.
— Не вовремя произошло…
— Что? Ты что-то сказала?
Оказывается, я мыслю вслух – я даже не заметила, поняла лишь тогда, когда Олег обратился ко мне с вопросом.
— Эта ночь, Олег… Не при тех обстоятельствах, да? Это, наверное, кощунственно? У нас друг погиб, а мы…
— Не думай так. Андрей, думаю, нас поймет и простит, верно?
Он не спрашивал, а утверждал, отметая все мои сомнения и колебания.
— Да, может и так… — я задумчиво покачала головой. Мне не хотелось отпускать Олега. Если он уйдет, я снова окажусь во власти отчаяния. Я сойду с ума в пустой одинокой квартире, где атмосфера пропиталась горем и не пролитыми слезами! А с Олегом я чувствую себя как будто защищенной и оберегаемой.
— Мне страшно… Как подумаю о том, что сейчас надо идти к родителям Андрея… Но не пойти я тоже не могу, понимаешь? Нужно чем-то им помочь, хотя бы просто побыть рядом. И еще Андрей… Я боюсь увидеть его мертвым. Какой-то глупый страх… Я боюсь своей реакции: я не смогу сдержать себя, я слабая, не сильная, а при тете Вале…
— Мы пойдем вместе. Я тоже собирался идти туда. Тебя это немного успокоит?
— Да.
**************
Я не знаю, как смогла пережить понедельник. Я не хочу вспоминать этот день, но знаю то, что буду помнить его всю жизнь. Мне уже доводилось и раньше присутствовать на похоронах: когда умерли дедушка, мамина тетка. Но в этот раз я была на похоронах молодого здорового парня, которого знала с самого детства и который был мне словно родной брат.
Я ничего не хотела понимать, отказываясь принимать эту ситуацию. Мне хотелось думать, что я смотрю в кинотеатре картину – я старалась видеть все происходящее со стороны, словно я не принимаю в нем участие. Мне бы так хотелось, но на самом деле все было по-другому.
Время тянулось невыносимо долго. И везде, куда ни глянь, — серые скорбные лица, одинаковые, словно расклонированные. Наверное, мое собственное лицо – тоже снятая копия с одного оригинала.
Первый ком земли, брошенный на крышку гроба, отозвался в сердце таким же коротким глухим стуком. Все, это уже все… Я больше никогда не увижу Андрея. И все последующие сухие удары земли о гроб отпечатываются в душе, причиняя пульсирующую боль: стук – импульс боли. Раз… Два… Три… Я считала эти глухие удары. Досчитав до двадцати шести – возраст Андрюшки – сбилась.
Вот и все. Закончилось… Свежий выросший холм земли, скрытый венками и цветами, с деревянной табличкой в изголовии, на которой две одинаковые даты, только с разностью в двадцать шесть лет. Дата рождения и дата смерти совпали. «Любимому сыну… внуку… другу… сослуживцу…» – ветер треплет черные ленточки. Они словно порываются взлететь, покинуть это унылое место, но не могут, привязанные к зеленой искусственной хвое венков.
Мои родители, как только опустили в могилу гроб, подошли к родителям Андрея и остались рядом с ними.
Я стою и смотрю на свежий холм и ничего не хочу понимать. Я не хочу понимать то, что Андрея Самсонова нет, что теперь он принадлежит не миру живых людей, а этой холодной мертвой земле, укравшей его у нас – так беспощадно, неожиданно и рано. В двадцать шесть лет, Андрей, еще слишком рано!
Кто-то легонько приобнял меня за плечи и отвел в сторону.
— Пошли, уже все.
Олег. Он, заметив, что я осталась одна, подошел ко мне и простоял всю церемонию за моей спиной. Я оглянулась и кивнула головой, позволяя ему меня увести. И только сейчас заметила, что народ расходится, направляясь к автобусу, поджидающему нас за воротами кладбища.
В автобусе Олег сел со мной и просидел всю дорогу рядом, не проронив ни слова. Я, отвернувшись к окну, машинально рисовала пальцем на пыльном стекле какие-то фигурки, а перед глазами стояло лицо Андрея. Мы так и не отметили его двадцатишестилетие…
**************
Жизнь – это долгий или короткий, как кому отведено, аттракцион под названием «Русские горки»: то вверх, то вниз. Подъем, спуск, снова подъем, непродолжительное нахождение на самом пике и снова спуск – более резкий и быстрый, чем подъем. И, как чаще бывает, долгое простаивание в самом низу.
Я и подумать не могла, что мое нахождение на самом пике очередной «горки» будет таким непродолжительным. И что таким скорым окажется спуск, больше похожий на падение. Со смертью Андрюшки я сорвалась с вожделенной верхушки скалы и теперь нахожусь внизу. И еще не знаю, лежу ли я уже на самом дне или еще только падаю…
Прошел месяц с того черного дня, ровно месяц, как не стало Андрея. За это время он мне несколько раз снился и всегда – хорошо. Я верю, что существует какая-то связь с потусторонним миром, иначе бы Андрей не просил меня во сне: «Маришка, не плачь больше… И береги мою маму», И каждый раз он улыбался, произнося эти слова. А я каждый раз, вопреки его просьбам, просыпалась в слезах. Он был мне даже ближе и любимей, чем родной брат.
Тетя Валя сильно сдала. Недаром Андрюшка во сне просит меня беречь его маму. Она очень похудела за этот месяц, словно высохла, и постарела. Если раньше ей никто не давал ее пятидесяти лет, то сейчас она выглядела не моложе шестидесяти. Я почти каждый день бываю у родителей Андрея. Часто мы с тетей Валей сидим и рассматриваем альбомы с Андрюшкиным фотографиями. И всегда говорим о нем, как о живом. Тетя Вали ни разу при мне не заплакала. Я не видела ее слез, но знаю, что они копятся у нее в душе и точат изнутри, как вода камень. Боюсь за нее. Боюсь, как бы она так тихо не угасла, словно свечка. Лучше бы она плакала, не стесняясь меня… А однажды я застала отца Андрея одного. Я никогда не видела его таким… Пьяный «в стельку», он плакал навзрыд, как малый ребенок и без конца повторял: «Что же ты, сынок, не женился… Хоть бы ребеночка после себя оставил – нам с матерью в утешение», Я не смогла выдержать этого зрелища и тоже разревелась – с ним за компанию.
Мне очень не хватает Андрея. Иногда мне начинает казаться, что он и не умирал вовсе, а просто уехал куда-то далеко-далеко на неопределенный срок, например, снова, как и тогда, когда он еще учился, вернулся после отпуска в свое училище, и не пройдет и недели, как он пришлет мне письмо. Признаться, я даже стала иногда заглядывать в почтовый ящик, словно действительно ждала от Андрея писем.
С Игорем в последнее время мы стали видеться все реже и реже. За этот месяц – не больше пяти раз. У него появились какие-то дела, о которых он почему-то умалчивает. Однажды я попыталась расспросить его об этих делах, но он вдруг резко переменился в настроении и довольно грубо отрезал, что это не мое дело. А потом, спохватившись, извинился и произнес что-то вроде того, что мне это будет не интересно, и что он не хочет перекладывать на меня свои неприятности. Что за неприятности – он умолчал. И этот его поспешный, словно только что выдуманный ответ не успокоил меня. Но я больше не пыталась расспрашивать Игоря. Захочет – сам расскажет, когда придет время.
Наши встречи стали короткими, больше напоминающими украденные свидания. Так, украдкой, встречаются люди, которые боятся того, что их могут «засечь» нежелательные свидетели. Почему у меня возникло подобное сравнение?
Я ничего не рассказала Игорю о той единственной, случайной связи с Олегом и, скорей всего, никогда не расскажу. Пусть это останется моей тайной. Не во все тайны следует посвящать любимых. Игорь тоже что-то пытается от меня скрыть… Откуда взялось это обоюдное… недоверие что ли… У нас появились тайны. А ведь совсем недавно мы были открыты друг для друга как две книги. И вот, словно облачко на чистом небе, появились какие-то утайки. Они ведь могут отравить наши отношения. Но все равно я не смогу рассказать Игорю о той ночи с другим мужчиной просто потому, что той ночи могло и не быть. Та связь была просто спровоцирована временным порывом, вызванным горем, страхом остаться той ночью в одиночестве наедине с темнотой, и потребностью в чьей-то поддержке. Олег просто стал тем человеком, который в тот момент случайно оказался рядом со мной. На его месте мог быть кто-нибудь другой. Но, боюсь, я не смогу объяснить Игорю всего этого. Он не поймет эту ситуацию в том свете, в котором она должна выглядеть на самом деле, а истолкует ее по-своему. Лучше промолчать… Заглушить голос совести и промолчать.
И все равно эта тайна в какой-то мере способствует отчужденности, невесть откуда-то появившейся в наших отношениях. Иногда мне даже начинает казаться, что они угасают. Пытаюсь понять, почему, и не могу… Я люблю Игоря. И он меня, кажется тоже. Но уже нет былого фейерверка страсти. За этот месяц у нас только однажды была близость. И то у меня тогда возникло ощущение, что я отбираю что-то чужое, мне не принадлежащее. Или мы уже пресытились друг другом? Невероятно… Если бы кто мне раньше сказал, что я могу пресытиться отношениями с Игорем Дмитриевым, я бы просто недоверчиво рассмеялась, не поверив в такую нелепость. А сейчас – даже не знаю… Что-то все же изменилось. И в нем, и во мне. А что именно и в чем причина этих изменений – не могу понять.
С Олегом я тоже виделась. Он зашел ко мне как-то раз. В комнату пройти отказался, сославшись на то, что заскочил всего лишь на минуточку (он, я знаю, тоже бывает у родителей Андрюшки). Мы недолго постояли в коридоре моей квартиры, побеседовав на отвлеченные темы. Наш разговор можно передать одной короткой фразой: «А ты как?» – «Да так, тоже, как и ты, потихонечку…». О том, что произошло между нами, мы не обмолвились ни словом. Олег, видимо, еще тогда понял, что между нами ничего не может быть, что та случайная связь в ночь после гибели Андрея не будет иметь продолжения. Мы немного побеседовали и разошлись – буднично и обыденно, как расходятся люди, знакомые шапочно, словно и не было ничего между нами. Словно то горе мы и не пережили вместе…
**************
Мы с Риткой сидели вдвоем за круглым пластиковым столиком в полупустом зале «Макдоналдса». Сюда мы забрели совершенно случайно, не планируя заранее посещение этой закусочной. Мы просто решили в этот погожий субботний денек выехать в центр и пробежаться по магазинам – купить кое-что по мелочам, в основном те милые и необходимые штучки, покупка которых приносит любой женщине небольшую радость. И так увлеклись «шопингом», что прозевали время обеда. Опомнились только тогда, когда очередной на нашем пути магазинчик прямо перед нашим носом закрылся на обед.
— Ни фига себе! Уже два часа. Ну мы и загулялись с тобой, подружка, — Ритка сверилась с часами и удивленно присвистнула. – Дронов мой уже наверняка потерял меня. Ну ничего, с тоски не умрет. Этот день я решила провести с любимой подружкой, с которой в последнее время вижусь очень редко. Гулять так гулять!
У Риты в обеих руках уже было по пакету, наполненных покупками. Сергей Дронов снабдил ее довольно приличной суммой денег, так что моя подруга сегодня не отказывала себе в удовольствии покупать дорогую косметику и элитное белье. Я же на свою копеечную учительскую зарплату так шикануть не могла, но все же разорилась и купила себе флакон дорогих духов, о которых уже давно мечтала. Эта единственная покупка смогла доставить мне временную радость и поднять настроение, которое у меня в последнее время находилось на нулевой отметке.
— Мда-а, подружка… — Рита озабоченно нахмурила бровки и равнодушно поболтала коктейль трубочкой. Идея с «Макдоналдсом» принадлежала ей. Это она затащила меня сюда, заявив, что проголодалась как волк и что она меня угощает. Хоть мне, в отличие от Ритки, не хотелось есть, я все же приняла ее приглашение: беготня по магазинам изрядно вымотала меня..
— Знаешь, Мариша, если честно, твой Игорь мне не очень симпатичен.
— Знаю. Тебе абсолютно не нравится этот типаж.
— Не в этом дело, — Маргарита протестующе помотала головой. – На внешность он довольно-таки смазливый. Но вот есть в нем что-то такое… Не так он прост, как кажется на первый взгляд.
— Может быть, — я лениво согласилась с ней и вяло отщипнула от чизбургера маленький кусочек, безо всякой охоты отправляя его в рот. Мы с Ритой обсуждали проблему моих отношений с Игорем. Почему-то у меня с ним стало все разлаживаться, безо всякой видимой причины. Игорь отдалялся от меня – я не могла не заметить этого. Может, он разлюбил меня? Но мне не хотелось так думать. Можно свихнуться, если постоянно думать об этом. Я не хочу его терять, я не хочу, чтобы он отдалялся от меня, я хочу знать, в чем причина угасания наших отношений (а в том, что они неотвратимо угасают, я уже почти не сомневалась). Мне хотелось бы знать, что от меня утаивает Игорь — он ведь что-то скрывает, я чувствую это, что-то скрывает, то, что убивает нашу любовь. Я хочу это выяснить. Но как? Самый простой способ – напрямую поговорить с Игорем, но когда и где? Ведь мы почти перестали видеться. И я до сих пор не знаю ни его настоящего адреса, ни телефона. Я только сейчас поняла, что практически ничего не знаю о жизни Игоря. Даже такая необходимая деталь, как номер его телефона, мне не известна…
— «Темная лошадка» твой Игорь, — Маргарита словно прочитала мои мысли.
— Да, наверное, ты права… — я снова без энтузиазма согласилась с ней.
— А поговорить с ним напрямую ты пыталась?
— Неоднократно.
— И?
— Без толку. Игорь либо обращает все в шутку, либо не очень вежливо обрывает меня. Бесполезно с ним говорить, если он не хочет. Может, Ритка, он мне изменил и боится в этом признаться?
— А черт его знает!
— В таком случае мы квиты… — я криво усмехнулась, а Рита повела бровью.
— Ты ему сказала? Об Олеге…
— Нет. Зачем?
— Ну и правильно, лучше не говорить. А Олежка, если честно, мне намного симпатичней твоего Игоря, — она неожиданно сменила тему. Я пожала плечами:
— У каждого свои вкусы. Тебе всегда нравились такие яркие брюнеты, как он.
— Я не о том, — Темина отмахнулась, досадливо поморщившись. – Не о внешности. На внешность их вообще нельзя сравнивать – они абсолютные антиподы и каждый хорош по-своему. Я о том, что Олег более открытый, располагающий к себе.
— Да, он хороший парень, не спорю. Как человек он просто замечательный. Еще Андрей мне не раз говорил, что Ланской надежен, как броня. Мн е нравится он, но только как приятель, друг, понимаешь? Хотя, если честно, и как мужчина он мне тоже нравится. Только это не повод его мне сватать.
— А я и не сватаю его тебе, просто заметила, что он мне больше нравится, — она усмехнулась, и я вместе с ней. Больше об Олеге мы не говорили. Заговорили об Андрее: мы все еще никак не могли прийти в себя после его гибели. А позавчера как раз было сорок дней…
— Он мне часто снится, Ритка… И каждый раз я реву во сне. Просыпаюсь и реву уже наяву. По сравнению с этой утратой все остальные проблемы – семечки. Это уже непоправимо.
— Он мне тоже снился. Правда, всего пару раз, не больше. Улыбался во сне так грустно-грустно… Знаешь, Маринка, я до сих пор вздрагиваю, когда звонит телефон. Мне кажется, что я сниму трубку и снова, как и в тот день услышу голос тети Вали: «Андрея убили…». Мне ведь первой сообщили, потому что у меня есть телефон. А я пошла уже за тобой.
— Тетя Валя сильно сдала.
Рита согласно кивнула головой:
— Я заметила. Позавчера на поминках я увидела ее ужаснулась тому, как она похудела и постарела.
— Я боюсь за нее, Ритка. На людях она держится молодцом, а вот что у нее в душе на самом деле творится… Да еще дядя Коля в последнее время стал с горя выпивать: он в Андрюшке вообще души не чаял. В общем, Ритуль, ничего хорошего теперь нет, такое ощущение, будто жизнь полтора месяца назад переломилась на две половинки – счастливую и несчастливую и границей раздела послужила смерть Андрея.
— Да-а…- Рита сокрушенно протянула и снова задумчиво поболтала в стакане трубочкой. Какое-то время мы сидели молча, думая о своем. Говорить не хотелось. И никуда не хотелось уходить.
— Почему не ешь?
Я, задумавшись, вздрогнула от Риткиного голоса – он прозвучал неожиданно для меня, глубоко ушедшей в свои мысли.
— Так… Не хочется. Нет аппетита. У меня в последнее время часто бывает отвращение к еде.
— На нервной почве.
— Естественно, с чего бы еще. И голова раскалывается, словно я угорела.
— Слушай, Баурина, может, ты беременная?
Я вскинула на Ритку глаза. Нет, она не шутит, говорит вполне серьезно. Я хотела было в ужасе отмахнуться от ее слов: что ты, господь с тобой! Но вместо этого произнесла:
— Не знаю. Все может быть.
— Что будешь делать?
— Тоже не знаю. Я вообще не грешила на беременность, только вот сейчас, с твоей легкой подачи подумала о ней.
— А если окажется, что это так?
— Надеюсь, не окажется.
— И все же? – Рита продолжала пытать, встревожено всматриваясь в мое лицо.
— Поговорю с Игорем.
— Думаешь, он?..
— А кто же еще? – я даже удивилась.
— Олег. Ты ведь с ним не предохранялась.
— И с Игорем один раз тоже. Но надеюсь, Ритка, что я не беременная, я всего лишь два раза не предохранилась.
— Ты рассуждаешь, как твои четырнадцатилетние подростки, которые тешат себя фольклором о том, что в первый раз не «залетишь», что если один раз не предохранилась, то тоже не забеременеешь и тому подобными байками. С Игорем ты не предохранялась один раз. И с Олегом тоже: не в том состоянии оба были, чтобы думать о презервативе. «Всего» два раза. Но одного из этих «разов» могло оказаться вполне достаточно, чтобы…
— Темина, перестань! Я боюсь об этом думать. В таком случае я буду гадать, кто отец. Тьфу, черт, я уже рассуждаю так, словно действительно беременная. Смешно! – и я попыталась улыбнуться, словно затронутая тема действительно показалась мне смешной. Но Рита не улыбнулась и даже нахмурилась:
— Совсем не смешно, Баурина. Лучше тебе провериться. Месячные-то хоть были?
— Нет… — я покачала головой и тут, окончательно все осознав, похолодела от ужаса. – Но я не придала этому значения, решив, что задержка вызвана нервными потрясениями. У меня цикл никогда не был регулярным, месячные приходили, когда им вздумается, особенно если я понервничаю. Так что я подумала…
— Подумала она! – Маргарита даже вскрикнула, привлекая к себе внимание людей за соседними столиками, но, спохватившись, понизила голос:
— В понедельник же марш к врачу! Это не шутки, Марина.
— Я уже сама понимаю, что не шутки. Хорошенькая ситуация! Мне только этого не хватало.
У меня окончательно испортилось настроение, поднять которое уже не смог даже приобретенный флакон духов. Мне стало по-настоящему страшно: а что если я и правда беременная? В таком случае мне остается только утопиться. Или повеситься.
**************
Я беременная… Сегодня все мои опасения подтвердились – окончательно и бесповоротно. Во мне зародилась другая жизнь. Хочу ли я того, не хочу – она зародилась. Маленькое семечко дало росток, и теперь мой организм готовится к материнству. Внешне это еще никак не проявилось, но пройдет совсем немного времени, и моя «тайна» будет обнародована.
Я в растерянности… Я морально еще не готова стать матерью. Тем более сейчас, когда на меня свалилась куча проблем.
С Игорем отношения натянутые. Мы уже сравнительно давно не виделись. Мысль о том, что придется как-то сообщать родителям о своей беременности, приводит меня в настоящий ужас. Конечно, родители у меня довольно современные люди, но только тогда, когда дело не касается их родной дочери. И пусть мне уже двадцать три года, они все равно продолжают относиться ко мне так, словно мне шестнадцать. Мама даже не знает, что я веду половую жизнь. И она мне не раз, «на будущее», говорила, что ребенок обязательно должен расти с отцом и матерью, а не с кем-то одним из родителей, а иначе и рожать не стоит. Кстати, вопрос об отце… Хорошенькая ситуация – я не знаю, кто «повинен» в моей беременности. Это одинаково может быть как Игорь, так и Олег. И выяснится это только после рождения ребенка – на кого он будет похож.
Чушь какая-то! И эту «чушь» я допустила сама, винить некого. Сорвало «башню», я даже не подумала о презервативе. Ужасно! Такое состояние, что хоть садись посреди улицы и реви. Даже ума не приложу, что мне делать. И с кем посоветоваться – тоже не знаю. С Теминой? К маме идти на поклон? Придется, а что делать. Будет еще «веселенький» вечерочек! Если бы я хоть точно знала, кто отец моего ребенка! Размышляю, как последняя шалава, «залетевшая» неизвестно от какого по счету партнера. Увы и ах, даже срок беременности не помог мне установить истинного отца: близость с Игорем, когда мы «побрезговали» противозачаточными средствами, произошло за два дня до подобного «эпизода» с Олегом. Вот дура-то я! И винить, кроме себя, некого. Ой, мамочка родная, ну что же мне делать?!
**************
Я больше не смогла вынести эту неопределенность и, скрепя сердце, решила начистоту поговорить с Игорем. Может, если бы не беременность, я бы еще подождала, но не сейчас. Решать надо немедленно. Игорь, где бы ты ни был, я тебя найду, и ты мне все, хочешь того, не хочешь, объяснишь. У тебя проблемы, у меня тоже, хотя было бы правильней сказать не «мои» проблемы, а «наши». И решать их должны мы вместе.
Я отправилась на «нашу» квартиру, очень надеясь, что Игорь окажется там. Сегодня суббота, так что вряд ли он сейчас на работе, должен быть дома или… неизвестно где. Но я, отправляясь по знакомому адресу, очень надеялась на то, что «неизвестно где» в этот раз заменится на присутствие Игоря. По дороге я молилась все богам, чтобы это оказалось так.
Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж (в этой новостройке лифт чаще находится вы отключенном состоянии, чем в рабочем), я почувствовала, как волнение и непонятный страх наполняют мою душу, словно с каждой преодоленной ступенькой уровень волнения поднимается выше. Моя душа в этот момент почему-то напомнила мне градуированный мерный стакан, один из многих, которые присутствовали в химических лабораториях нашего университета: ступенька – и уровень страха и волнения поднимается еще на одну отметку. Я даже замедлила шаг, приближаясь к заветному этажу. А уже стоя под дверью, обитой синим дерматином, долго не решалась нажать кнопку звонка.
… Мне долго не открывали. И только уже тогда, когда я развернулась лицом к лестнице, собираясь уходить, щелкнул дверной замок, своим неожиданным звуком заставив мое сердце глухо стукнуть: неужели?
Мы долго с ним рассматривали друг друга – я и незнакомый парень, открывший мне дверь. На нем были только хлопчатобумажные летние шорты до колен и махровое полотенце на обнаженных плечах, а темно-русые волосы были влажными. Ясное дело, он только что из душа, выскочил на мой звонок.
— А… где Игорь? – я, забыв от изумления поздороваться, ляпнула первое, что подвернулось на язык.
— Игорь? А он здесь больше не живет, — парень безразлично пожал плечами и снова с любопытством уставился на меня.
— Как… не живет? А где он тогда?
На моем лице, видимо, было написано такое изумление, смешанное с отчаянием, что парень, вдруг посторонившись, кивнул мне, приглашая войти:
— Заходи, объясню. Ты Марина?
— Да, — я нерешительно переступила порог. И парень, заметив мои колебания, усмехнулся:
— Да не бойся, ничего тебе не сделаю. Так ты та самая Марина? – он снова уточнил и, получив еще один мой утвердительный кивок, представился:
— А я Сергей – друг Игоря и настоящий хозяин этой квартиры. Игорь съехал отсюда, но кое-что для тебя оставил. Сейчас, погоди.
Он сходил в комнату (в ту, которая служила Игорю временной мастерской и в которой он рисовал меня. При воспоминании об этом сжалось сердце) и вернулся оттуда со сложенным вчетверо листком бумаги.
— Держи, — он протянул его мне.
— Что это? – я, развернув лист и не найдя никаких объяснительных слов, кроме какого-то адреса, подняла на Сергея глаза.
— Это адрес его места работы, а остальное Игорь тебе сам объяснит. Он написал только адрес и просил, чтобы ты приехала. Это все, Марина, чем могу помочь. Скажу только, что сегодня Игорь там, на работе.
— Спасибо, — я бесцветным голосом поблагодарила парня, а сердце неожиданно заныло от какого-то необъяснимого и еще непонятного тревожного предчувствия.
**************
Я сидела на неудобном стуле в кабинете Игоря и пыталась понять то, что он мне говорит. Его слова почему-то выпадали из моего сознания, не желая задерживаться. Мой взгляд, как ни странно, зафиксировался на желтом глиняном зайце-сувенире, стоявшем на заваленном какими-то бумагами столе. Я почему-то думала о том, что этот желтый заяц, показавшийся мне уродливым, абсолютно лишний на этом столе и совершенно не вписывается в обстановку кабинета. И удивлялась, почему Игорь не разобьет его. Мне, в отличии от него, очень бы хотелось разбить этого несчастного зайца – с силой запустить им в стену и с наслаждением услышать громкий звук удара и глухой звон рассыпающихся глиняных осколков. Почему Игорь не сделает этого? Я бы на его месте сделала. Слишком уж противная морда у этого зайца – смеющаяся, с уродливой улыбкой «от уха до уха». Мерзость, одним словом.
Я внешне, наверное, выглядела совершенно спокойно. И даже внутри меня разлилось какое-то странное спокойствие. Я удивлялась ему, недоумевая, почему мне не больно. Или шок от услышанных слов Игоря подействовал как анестезия, временно обесчувствив душу, как больной орган. А больно будет потом?
Я не сказала почти ни слова, говорил в основном Игорь. Вначале он мялся и медлил, не решаясь произнести эти слова, а теперь, ободренный или напуганный моим спокойным молчанием, тараторил, перебивая сам себя, без конца оправдываясь и прося прощения.
А он, оказывается, женат. Уж чего-чего не ожидала, так этого. По его словам, женился по глупости. Вернулся из армии, обрадовался свободе и обилию симпатичных девушек, общества которых в армии был лишен, сорвался, пустился во все тяжкие. И догулялся до того, что жениться пришлось: одна из случайных подружек забеременела, и ее отец припер, что называется, виновника к стенке. Игорь женился – не по любви, с его слов, а по «залету». Дочке его сейчас девять месяцев. Ее он любит, а вот жену – нет. Из-за частых ссор с женой Игорь ушел из семьи, поселился в квартире друга. А тут и я подвернулась. Решил, видимо, вспомнить былые радости, развлечься со мной, и ни словом не обмолвился о своей семье. Уж не знаю, правда ли он хотел разводиться, как мне сейчас заявил, пытаясь оправдаться, или нет – это уже не важно, но сейчас он снова вернулся в семью из-за проблем со здоровьем дочери. Девочка родилась недоношенной и болезненной и сейчас, видимо, серьезно заболела – это и послужило главной причиной возвращения Игоря к жене.
Что он еще говорит? Уже молчит? Ждет, что я скажу? А что я могу сказать? Сволочь ты и подлец, Игорь, раз скрыл от меня свою несвободу. Но я тебе ничего не скажу. Не хочу. Ты и так знаешь, что можешь услышать в ответ. Со страхом ждешь истерик? Не будет, я выше этого. Я просто молча встала со стула и вышла, только сейчас начиная понимать, что рухнул мой мир счастью, до этого казавшийся таким прочным.
**************
Я выскочила на улицу и, не разбирая дороги, побежала сама не зная куда, но лишь бы подальше от этого проклятого дома, от Игоревых колдовских глаз и его все еще звучавших в ушах слов, так безжалостно разрушивших все. Все… У меня больше ничего не осталось. В груди пусто и больно, словно вырвали сердце. Вырвали, забрали, растоптали. Так больно и пусто… Игорь, что же ты натворил?! Лжец, ненавижу тебя. Ничего больше не хочу о тебе знать. Ты оказался не тем человеком, которого я любила все эти годы. А может, я просто придумала тебя? И свою любовь – тоже придумала? Но разве будет легче от осознания того, что это так. Не хочу, не хочу расставаться с этой сказкой. Я привыкла к тому, что мои мысли заняты только этим человеком, а губы привыкли повторять его имя – Игорь. Нет-нет, так не должно было быть. Мой идеал не может быть женатым на ком-то другом, но не на мне. И ребенок… У него уже есть дочь, рожденная другой женщиной. А я… Он даже не знает о том, что я жду ребенка!
Нет-нет, абсурд. Это не могло произойти со мной. Да, я сколько угодно наслышана о подобных историях, но они всегда происходили с кем-то другим, но не со мной. Игорь не мог так поступить! Но поступил. Он, значит, не особенный, не идеальный, ни чем не лучше отрицательных героев из тех самых слезных женских историй. Он просто трус, лжец и негодяй. Подонок. Ненавижу.
Улица. Другая улица. Редкие прохожие. Я на кого-то налетаю, кого-то толкаю и, не извиняясь и не останавливаясь, бегу дальше. Мне что-то говорят вслед, я не разбираю, что именно. Я не слышу чужих голосов, потому что слышу только один, который звучит внутри меня – Игорев: «Я женат… Женат… Женат…. У меня есть дочь…». Дочь! Сволочь он… Почему он все скрыл от меня, почему не рассказал сразу — тогда я, может, еще была готова к таким признаниям, но не сейчас, когда у нас все зашло так далеко!
Любит он свою жену, не любит – от этого ни холодно, ни жарко. Он не разведется с ней, я это знаю. Не разведется из-за дочери, из-за нее он решил вернуться в семью, забыть о разладах. А я… Я была лишь небольшой отдушинкой, развлечением – не более. Он не разведется ради меня, это точно. Да и не знаю уже, хочу ли я этого. Наверное нет, потому что больше не верю Игорю. И глупо надеяться на то, что никогда не произойдет. Мне надоело жить призрачной мечтой, лелея в душе и сердце идеал, которого никогда не существовало. Я прожила в этом сне больше четырех лет и вот, наконец, открыла глаза. Идеалов нет: теперь я буду это знать. Сделанное открытие жестоко и болезненно, но правдиво. И сейчас я начинаю понимать, что любила все эти годы не человека, а образ, придуманный мной и мною же наделенный несуществующими добродетелями. И этот золотой идол в мгновение ока взорвался, рассыпаясь на тысячи, миллионы сверкающих осколков, которые тут же тускнеют. Этот идол оказался сотворен даже не из золота, а лишь из позолоченного стекла – ослепляющего, но недолговечного и хрупкого, разбившегося от неожиданного прикосновения. И имя этому идолу – Ложь. И больно мне сейчас не из-за Игорева предательства, а из-за того, что все мои мечты, мысли, придуманные образы, которые, казалось, прочно и навечно поселились в моей душе, оказались гнилыми, не настоящими. И я больше не знаю, кому и чему можно верить в этой жизни.
Незнакомый переулок. Я здесь ни разу не была. Кирпичные пятиэтажные дома, маленькие квадратные дворики, незнакомые люди – у каждого свои мысли, проблемы, переживания – такие разные. Индивидуальные. Так вот значит какие обстоятельства, которые мешали нам… Он просто не свободен, но открыл это слишком поздно. Женатый мужчина, угораздило же меня с ним связаться! До сих пор считала, что такая участь минует меня. Для меня всегда обручальное кольцо на пальце мужчины служило своеобразным стоп-сигналом: сюда нельзя, территория занята. Нельзя. Табу. И каким бы интересным и привлекательным не показался мне мужчина, у меня тут же пропадал весь интерес, стоило лишь мне заметить кольцо на его безымянном пальце. Такая уж я…
Но Игорь, Игорь… Сбило меня с толку отсутствие кольца и его молчание. И почему я считала его честным и открытым? Наверное, это просто наказание мне за то, что я скрыла от него свою случайную связь с Олегом. Не знаю. Теперь я уже ничего не знаю.
Где это я? Совсем незнакомая улица. Я даже не знаю, в какой стороне находится метро. Заблудилась и в пространстве, и в своих мыслях. Так хочу домой! Скорей, скорей бы домой, закрыться в своей комнате, включить магнитофон и остаться наедине со своими мыслями. Я хочу, чтобы меня сегодня все оставили в покое, не хочу никого видеть. В какой стороне метро? И как назло, не у кого спросить – эта улица пустая, безлюдная. Сколько я еще буду плутать по городу? Домой, мне пора домой. На той стороне улицы есть прохожие, они мне объяснят, как выбраться отсюда. Я хочу домой!
…Пронзительный визг. Толчок. Ослепляющая вспышка боли. И все. Больше я ничего не помню.
**************
Пробуждение было тяжелым. Я с трудом открыла глаза и увидела желтые расплывчатые пятна, которые почему-то ходили по кругу. Уже позже я поняла, что пятна – не что иное, как тусклый свет от ламп, количество которых я не смогла точно сосчитать — они раздваивались и кружились, наплывая друг на друга и снова раздваиваясь. И от этого раздваивания и непонятного кружения мутило и укачивало, словно на палубе корабля.
Это не моя комната… Но тогда где я? Я пошевелилась и попыталась приподняться.
— Мариночка, Мариночка, лежи!
И мама тоже здесь. Это она не дала мне подняться, мягко, но настойчиво пресекая мою попытку встать. Я, признаться, не без облегчения опустила голову, ставшую почему-то свинцово-тяжелой, обратно на подушку и посмотрела на мать. Ее большие, такие же зеленые, как и у меня глаза полны тревоги. Но почему? Что произошло? Ничего не помню!
— Мариша, не надо вставать, — мама снова повторила, но уже спокойнее и поправила на мне одеяло.
— Мам, где это мы?
Язык сухой и шершавый, словно наждачная бумага, мне даже показалось, что он царапает нёбо.
— В больнице. Не надо разговаривать, тебе лучше помолчать.
— Что произошло? – я не приняла мамину просьбу во внимание.
— Тебя сбила машина. Мариш, потом поговорим.
— Машина? Но где и как? Я ничего не помню из того, что произошло. Какой-то провал в памяти. И только где-то внутри шевельнулось смутное тоскливое чувство и тут же пропало, оставив какой-то неприятный след – так бывает, когда проглотишь горькую пилюлю: ее уже нет на языке, но горечь сохранилась.
— Я позову сейчас врача, он так просил. Велел тут же послать за ним, как только ты придешь в себя. Я сейчас, быстренько. Будешь умничкой?
И разговаривает она со мной так ласково и нежно, как с маленькой, когда я заболевала.
— Ма, погоди… Давно я здесь?
— С вчерашнего вечера. Маринка, ну что ты за непослушный ребенок, ведь я же просила тебя не разговаривать!
Я улыбнулась на ее «ребенка» («ребенку» – то целых двадцать три года) и сдалась:
— Хорошо, буду молчать.
Осмотр изрядно утомил меня. Пожилой доктор с седой бородкой все время пытался шутить, видимо чтобы успокоить мою мать и подбодрить меня, но это ему совсем не удавалось. Мама без конца прерывала его шутки тревожными вопросами, получая на них бодрые, но какие-то расплывчатые ответы, которые, видимо, не удовлетворяли ее, ненадолго замолкала и тут же снова обрушивала на доктора новые порции вопросов. Я же помалкивала и иногда морщилась от боли и противной тошноты, которая не хотела меня отпускать. Больше всего на свете терпеть не могу ощущение тошноты, я его просто не выношу. Помнится, год назад я чем-то отравилась, лежала дома в постели, мучаясь нестерпимыми позывами к рвоте, и тихонько ревела в подушку из-за того, что не могу справиться с тошнотой. И вот сейчас опять… Мало того, что внутри все болит, так еще это. И как это меня угораздило попасть под машину? И, главное, не помню, где и при каких обстоятельствах. Но я вспомню, знаю, только вот не могу понять, хочется ли мне вспоминать или нет. Такое ощущение, будто этот провал в памяти как защитная реакция организма, словно «заблокирован» какой-то ненужный, вредный блок памяти.
— Можно с Вами поговорить? – мама, когда осмотр закончился, взяла доктора под локоть и увлекла его в сторону. Она, видимо, не хотела, чтобы я слышала их разговор, боясь растревожить меня. Ну и пусть! Я вздохнула и попыталась перевернуться на бок, к ним спиной. Но все же краем уха уловила мамины слова, прозвучавшие для меня очень неожиданно:
— Скажите, доктор, она еще сможет иметь детей?
Дети? Причем здесь дети?
**************
Я все вспомнила . Вспомнила и поняла, что лучше бы было оставаться и дальше в полном неведении. Все же смутное чувство тревоги не обмануло меня: «разблокирование» памяти не сулило мне ничего хорошего.
Я вспомнила все до мельчайших подробностей, вплоть до того, где и как меня сбила машина, и что этому предшествовало.
Игорь… Все началось с него и им же и закончилось. Тот наш разговор у него в кабинете – это был конец, крах моего мира, землетрясение, благодаря которому земля разошлась у меня под ногами, и я упала в глубокую бездонную пропасть. Я ожидала чего угодно, но только не этого. Прав был Андрей, сказав когда-то, что у возврата в прошлое есть свои подводные камни. Игорь, дрянь, ни словом, ни намеком не выдал того, что женат и имеет ребенка. Развлекался со мной, наплевав и на свою семью, и на мои чувства и надежды. Окрутил меня, а я и рада была этому, растаяла, доверилась, принялась строить планы на наше совместное будущее. А его нет – нашего будущего. Все закончилось вместе с его признаниями. Жалею только о том, что узнала его тайну сейчас, а не раньше, когда еще можно было остановиться. Но, как говорится, знал бы где упасть, соломку бы подстелил. Нет моей вины в том, что я так ему доверилась, потеряла голову, забеременела. Забеременела… Я потеряла ребенка – мне осторожно сообщили об этом вчера. Удар в живот спровоцировал выкидыш. Когда мне сообщили об этом, я не знаю, что почувствовала. Может, даже облегчение, хоть и грех так говорить. Просто я еще не успела привыкнуть к мысли, что внутри меня зародилась жизнь: я не успела почувствовать ее, и то, что находилось внутри, для меня еще не было ребенком, а всего лишь скоплением клеток, из которых этот ребенок мог бы развиться, но не развился. Теперь я даже не хочу гадать, чей это был плод – Игоря или Олега. Это так и останется неразгаданной тайной. Все равно о моей беременности не узнает ни тот, ни другой.
Мне еще какое-то время придется провести в больнице: помимо выкидыша у меня сотрясение мозга. И слава богу, что ничего не сломано, отделалась ушибами и ссадинами. Но все равно приходится соблюдать постельный режим, мне еще не разрешают вставать, и сколько продержать в «лежачем» состоянии – не известно. Знаю только, что на выпускной к своим девятиклашкам я уже не попаду. И за это очень обидно.
Мама не отходит от меня ни на шаг. Она, спасибо, ни о чем не расспрашивает меня. Правда, сегодня все же осторожно поинтересовалась, чей это был ребенок (представляю, какой она испытала шок, узнав, что я была беременной!), на что я ей ответила:
— Того, от кого я пыталась убежать.
Больше она не стала задавать мне вопросов на эту тему. Может, до поры до времени, когда я окончательно поправлюсь.
У меня очень плохо на душе, хотелось бы поговорить с кем-нибудь, но не с кем. С мамой я, может, и хотела бы поговорить на эту тему, но, боюсь, она не так все поймет: либо скажет, что я виновата сама, не надо было так терять голову (хотя, конечно, сейчас она при данных обстоятельствах так не скажет), либо начнет убеждать меня, что все пройдет, только не стоит на этом зацикливаться, либо, что еще хуже, примет все близко к сердцу и еще больше будет переживать. Нет, с ней я поговорю не сейчас, потом, когда более-менее «переболею» и смогу говорить об этом случае спокойно. С Риткой бы поговорить… Но ее еще не пускаю ко мне.
Плохо, плохо, плохо! И душа болит, и тело. Такое ощущение, будто боль срослась со мной, не отпустит никогда. Скорей бы это все закончилось. Хочется расплакаться, но мама рядом – не хочу ее еще больше тревожить, она и так сильно переволновалась из-за меня. Хочу ненадолго остаться одной, но ведь не выгонишь же маму! А я так хочу побыть одной, дома, не здесь, в этой занюханной больнице. Плохо!!!
**************
Я плакала, уткнувшись в тощую больничную подушку. Я наконец-то смогла расплакаться, чтобы вылить в это жалкое подобие подушки всю свою боль. Как хорошо, что сейчас рядом со мной никого нет: не надо притворяться, чтобы казаться сильной, не надо улыбаться и говорить, что все будет в порядке, не надо отвечать на заботливые вопросы вроде не болит ли у меня что и не хочу ли я съесть йогурт или выпить сок. Нет! Не хочу! Ни йогурт, ни сока. Как мне надоела эта суетливая забота! Нет, я не неблагодарная тварь, я просто хочу ненадолго остаться одной, чтобы поплакать, не стесняясь никого, чтобы никто не утешал меня и не говорил, что все будет в порядке. Я и сама знаю, что когда-нибудь все действительно будет в порядке, но сейчас просто не могу об этом думать. Сейчас мне кажется, что мир рухнул и восстановлению не подлежит. С таким разочарованием очень сложно справиться. Я же ведь уже практически была уверена в том, что встретила человека, с которым проведу всю жизнь. Теперь мне сложно будет начать что-нибудь снова. Строить отношения с другим мужчиной – не знаю, смогу ли я это… Может когда-нибудь, но не сейчас. Очень сложно все «проглотить», переосилить. А сейчас я даже не знаю, смогу ли вернуться в прежнюю колею. Наверное все же да. Когда вылью в подушку всю свою горечь. Когда окончательно перестану думать об Игоре. Когда упоминание его имени не будет отзываться в сердце болезненным толчком. И когда снова смогу поверить в жизнь.
Первая мысль, которая посетила меня после того, как я все вспомнила: жаль, машина не сбила меня насмерть. Тогда бы все закончилось. И не надо было бы, превозмогая боль физическую и душевную, возрождаться снова. Я ведь не такая сильная, какой меня хотят видеть близкие. Хотя, может, я сильней, чем представляю себе: что мои родители знают о том, что у меня творится в душе? А улыбаться и утвердительно кивать на вопрос, все ли у меня в порядке, на это сил ой как много требуется.
У меня еще будут дети – врач поспешил успокоить. Конечно, сказал он, еще какое-то время придется полечиться, нельзя беременеть хотя бы полгода (господи, знал бы этот великодушный улыбчивый старичок о том, что я не захочу теперь вступать в интимные отношения с мужчинами еще очень долгое время, ведь восстановлению подлежит не только тело, но и душа, а она, знаю, выздоравливает гораздо дольше). Я сейчас уверена только в одном: с Игорем у меня уже больше ничего не может быть. Женатый мужчина. Табу. Я не из тех, кто разрушает семьи. Я выбрала исчезновение. Без всяких объяснений. Мы уже объяснились, еще тогда, до… Я все поняла и приняла решение. И оно из всех решений самое верное.
**************
Стыдно признаться, но Ритке я обрадовалась больше всех из допущенных ко мне посетителей. Она, словно чувствуя, что мне захочется поговорить с «глазу на глаз» пришла одна, без мужа.
— Держи, страдалица!
И пластиковую корзиночку, наполненную крупными спелыми ягодами клубники я тоже приняла с превеликой радостью: Маргарита знает, что за вкус и аромат свежей клубники я готова черту душу продать.
— Только она немытая, смотри, не объешься грязной, а то у тебя ко всем твоим злоключениям еще и дизентерия добавится! – Ритка, заметив, что я, уже облюбовав самую крупную ягоду, нетерпеливо пытаюсь ее достать, цыкнула на меня и поспешно выхватила корзиночку.
— Давай помою.
— Да ну тебя, Темина! Прямо как моя мама, — я попробовала было возмутиться, но Рита, ополоснув под краном клубнику, уже вручила ее мне.
— Вот и всех делов-то! Ты, Маринка, прямо как маленький ребенок, нетерпеливая, чуть было грязной клубники не обтрескалась.
— А ты – как заботливая мамка, — я тут же парировала, и мы обе рассмеялись. Впервые за последние дни у меня было хорошее настроение. Наверное, благодаря визиту Риты, да еще тому, что мое самочувствие заметно улучшилось – уже не было так больно, и тошнота отпустила. Я с аппетитом еле клубнику, чувствуя, что мое настроение с каждой минутой (или с каждой съеденной сочной ягодой) повышается на градус. Ритка же от предложенной клубники отказалась, категорически заявив, что это все мне, для поправки здоровья.
— И как это тебя угораздило? – она наконец-то задала этот обязательный вопрос.
— Долго рассказывать. Хотя, наверное, можно все рассказать в двух словах.
— Тебя занесло чуть ли не на окраину Москвы, где тебя и сбила машина. Что ты там делала? – этот вопрос, похоже, терзал Ритку все это время, и теперь она наконец-то получила возможность узнать ответ от меня самой.
— Что я там делала? – я улыбнулась и сунула в рот еще одну ягоду. Нет, действительно, клубника потрясающая, зря Ритка отказалась. – Пыталась вернуть вчерашний день.
— Игорь?.. – Маргарита, кое о чем догадавшись, нахмурила брови и в ожидании посмотрела на меня. – Ты искала его? И… нашла?
Я молча кивнула головой и без всякого перехода ляпнула:
— Он женат, Рита.
Я произнесла эти слова и удивилась, как легко они мне дались. Словно фраза «он женат» касается не Игоря, а кого-то другого, совсем мне не знакомого и постороннего. Видимо, больничная подушка как промокашка впитала вместе с моими слезами и душевную боль.
— Что?!
А Рита, напротив, была настолько поражена услышанным известием, что, забывшись, даже вскрикнула.
— Игорь женат. Женат, Рита, женат. Женат! Ясно? – я с каким-то странным наслаждением несколько раз повторила слово «женат», все больше и больше расплываясь в глупой, Ритке не понятной, улыбке.
— Женат мой Игоречек, Риточка. Вот видишь, как все просто и обыденно! Вот и есть объяснение всему – его странным исчезновениям, непонятным звонкам по телефону. Я ведь думала, что он во что-то вляпался криминальное, а это, оказывается, женушка его беспокоила, просила деньжат подкинуть. На содержание ребенка. Как, я еще тебе не сказала? Да-да, у него еще и ребеночек есть. Дочка. Слабенькая болезненная девочка, которая и вернула Игоря в семью. Вот так вот, моя милая подружка. Видишь, как все просто и обыденно?
Я постепенно заводилась, поддаваясь непонятному веселью, неожиданно овладевшему мной. Меня веселили мои слова, веселило то, насколько просто они мне дались, веселило вытянувшееся в изумлении лицо подруги, ее расширенные глаза, веселила сама обстановка: голые стены больничной палаты, выкрашенные унылой светло-голубой краской, надоевшая казенная постель, мой собственный внешний вид – простая ночная сорочка, бледное лицо с красноречивой ссадиной на скуле, которая будет заживать еще долго, растрепанные волосы. Так все убого! И меня веселило это убожество. Не убогой была только Ритка, одетая, как всегда, со вкусом, потрясающе стройная и привлекательная, умело подкрашенная и благоухающая дорогими духами. Не убогой была и пластиковая корзинка с почти доеденной клубникой. Вот и все. А все остальное – убожество. Меня просто распирало от непонятного веселья. Я не смогла остановиться и рассмеялась – весело, от души, непринужденно. А Ритка, еще больше нахмурившись, покачала головой и буркнула:
— У тебя, Баурина, и впрямь непорядок с головой, уж прости меня за такие слова. Совсем не вижу повода для веселья!
— Ну как же, Риточка? Я смеюсь над тем, какая я дура, разве это не смешно?
— У тебя просто истерика.
— Ага, наверное! А что же мне остается делать? Плакать? Наревелась уже! Осталось только смеяться.
— И… что теперь будешь делать? В смысли… с Дмитриевым?
— Как что, Рита? Ничего! Пошел он на фиг! Все кончено, неужели не ясно? Или ты думаешь, что я буду снова за ним бегать, унижаться, вымаливать редкие свидания и слушать его рассказы о жене-стерве и больной дочери? Фигушки! Мне этого не надо.
— А… если он разведется?
— Разведется?! Ты что, с ума сошла? – я недоверчиво рассмеялась. – Да он никогда не разведется, так и будет бегать туда-сюда. Его жена прекрасно научилась им манипулировать, бессовестно используя девочку. Кстати, он, кажется, действительно очень любит дочку. Потрясающий семьянин: жену терпеть не может, а в дочери души не чает. Нет, Рит, он не разведется. Да если бы и так… Он мне наврал, Рита! Он скрыл от меня все, понимаешь? Если бы он с самого начала был бы честен со мной, я бы, может, и поняла, но ведь нет же, утаил наличие семьи, запудрил мне мозги и жил в свое удовольствие. Нет, Риточка, после этого я к нему не вернусь, даже если просить будет. Я – гордая маленькая девочка, обиженная до смерти.
— А ребенок? Ты ему сказала о своей беременности? – Рита все так же осторожно, тщательно подбирая слова и интонации, продолжала допытываться.
— Нет, не успела. А теперь уже и говорить не о чем: выкидыш, ребенка больше нет. Нет ребенка, нет больше связи, нет, как говорится, проблемы. Звучит цинично? Зато правдиво.
— Да уж… — Маргарита сокрушенно вздохнула и решила прекратить расспросы. Полученная от меня информация ее расстроила – было видно невооруженным глазом. Она поникла и растерялась, не зная, что еще сказать. Утешать и жалеть меня она не осмелилась, прекрасно зная, что я терпеть не могу напрасные утешения, общие слова и акцентированное сочувствие. Немного помолчав и переварив услышанные новости, она решила больше не касаться этой темы. По крайней мере сегодня.
— Давай сюда корзинку. Вкусные были ягоды?
— Очень! – я искренне ответила, протягивая подруге опустошенную пластиковую коробочку. – Я так тебе благодарна за клубнику!
— Знаю твою слабость, — Рита улыбнулась. – Хоть этим тебя порадовала. Здесь, я так полагаю, кормят не ахти?
— Точно! Все «деликатесы» – протертые то ли супчики, то ли кашки. Бр-р! Не вкусно! И еще здесь страшная скукотища, делать абсолютно нечего. Даже книжки пока запретили читать.
— Это понятно – чтобы не переутомлялась. С твоим-то сотрясением… Болит голова?
— Сейчас уже получше. А вначале, как только я очнулась… Мрак, Ритка! И тошнило так, хоть реви. То ли от лекарств, то ли от сотрясения – черт его знает! А сейчас уже сравнительно лучше – грех жаловаться. Глядишь, скоро и вставать разрешат и на улицу выпустят в скверике погулять. Здесь, я уже знаю, больным разрешают гулять в скверике, дышать свежим воздухом. Выписывать меня еще пока не собираются, так что… Жалею только об одном: у моих бедовых девятиклашек выпускной на днях, а я здесь торчу. Обидно!
— Опять ты о школе, — Рита одновременно и поморщилась, и улыбнулась. – Даже в больнице не перестаешь о своих бандитах думать. Фанатка!
— А что остается, Рита? В последнее время я думала не о них, а о… Какой у тебя, Ритуль, костюмчик классный! – я перебила саму себя, резко сменив тему. – Дронов разорился?
— Нет, это я сама на него заработала. Получила премию и потратила – себе на костюм, Сереге на рубашку, чтобы тоже был доволен. Кстати, он тоже сегодня к тебе рвался, но я улизнула одна, зная, что нам надо поговорить с глазу на глаз.
— Передавай своему Дронову привет. Я его обожаю.
— И он тебя тоже, — Рита усмехнулась и засобиралась. – Мариш, пора. Мне наказали не переутомлять тебя, а я и так уже засиделась. Пойду?
— Иди. Когда еще придешь?
— Как-нибудь на днях, после работы заскочу. Может быть к тому времени тебе уже разрешат выходить в сквер, тогда погуляем. Ну, чао?
Она нагнулась и поцеловала меня в щеку. На меня пахнуло Риткиными духами – «Облик» от Живанши, потрясающе нежный и свежий запах. И от этого запаха у меня почему-то болезненно сжалось сердце.
А с уходом Риты вновь накатила меланхолия. Недавнее безудержное веселье сменилось густой и непроглядной тоской. Снова захотелось плакать. Все же не так просто вычеркнуть из своих мыслей и сердца Игоря! Даже обидно, насколько прочно он обосновался в моей душе. И даже зная о том, что он женат и понимая, что он поступил со мной отвратительно, мне все равно думается о нем. Не просто вот так сразу, в одночасье вычеркнуть из мыслей человека, который занимал в твоей жизни такое место.
Я даже не заметила, как снова расплакалась. Я не вытирала слезы, позволяя им катиться по щекам и капать на ночную сорочку и одеяло. Мне снова было грустно и плохо. И я, во вред своим давним твердым решениям, позволили себе ненадолго раскиснуть. Вот в таком «сопливом» состоянии и застала меня мама, неожиданно вошедшая в палату.
— Мариночка, не надо… Он не стоит твоих слез… — она, похоже, догадалась о причине моих «соплей». Я, видимо, недооценивала ее проницательность.
— Не надо, Мариш… Не надо, милая, — она подошла ко мне и погладила, как маленькую, по волосам. А я, обняв ее за талию и вцепившись пальцами в платье, уткнулась головой ей в живот и еще сильнее заплакала, зная, что этот выплеск отчаяния будет последним, после которого уже по настоящему установится спокойствие.
**************
Я не ожидала увидеть его здесь. Его приход оказался для меня полной неожиданностью. Я увидела его – такого подтянутого, привлекательного, видного, и мне стало стыдно и неловко за свой собственный внешний вид.
— Привет! Не помешал? – Олег немного смущенно улыбнулся и положил мне на одеяло три белые калы, упакованные в шуршащий целлофан
— Откуда ты взялся? – я улыбнулась в ответ и растерянно потянула на себя одеяло, пытаясь скрыть под ним свою нелепую ночную сорочку. Вот черт! До чего же неожиданно!
Олег, похоже тоже испытывая подобную неловкость, в поисках стула пошарил по палате глазами. Я, перехватив и угадав его взгляд, кивнула в сторону:
— Стул вон там.
— Спасибо, — он придвинул его поближе ко мне и сел.
— Так откуда ты взялся? – я нова повторила вопрос, в который вложила все свое искреннее удивление.
— С Луны свалился, — Олег пошутил, избегая прямого ответа.
— Это точно!
— Неожиданно? – он сощурил черные глаза и с интересом посмотрел на меня. Мне показалось, что он рассматривает красноречивую ссадину на моей скуле, и я, еще больше смутившись, прикрыла ее ладонью.
— Да уж, неожиданно! И цветы… Такой сюрприз!
— Надеюсь, приятный.
А действительно, приятный ли для меня сюрприз в виде визита Олега? Не знаю. Наверное, да. И это не смотря на то, что до этого мне чертовски нравилось находиться в одиночестве. Но от Олега так интригующе пахло солнцем и улицей!
— Я на днях зашел к тебе домой, хотел повидаться, но твои родители сказали, что случилось… Вот… Не мог не навестить тебя. Что произошло, Марин? – он так искренне наморщил лоб, проявляя беспокойство, что я растаяла. Трогательно, что кто-то еще беспокоится обо мне.
— Решила померяться силами с чьим-то драндулетом. Последний не пострадал, а вот я получила незапланированный отпуск, который, увы, провожу пока в полулежачем-полусидячем состоянии.
— Что с тобой? – моя шутка не смогла разгладить морщинку беспокойства между его черных густых бровей.
— Так… Сотрясение мозга и парочка ушибов. Да еще эта «красота» на лице, — я отняла руку от скулы и выразительно похлопала пальцами по ссадине. О выкидыше я, естественно, умолчала. – Если честно, сейчас я больше обеспокоена не своими ушибами, а подпорченным фейсом и всклокоченными волосами.
— Ох уж эти женщины! Внешность для них превыше всего, — Олег весело и заразительно рассмеялся. – Пройдет, Марин! Уверяю, эта ссадина нисколько не портит красоты твоего личика, уж поверь мне!
Вот, хитрая уловка, и я напросилась на комплимент, слышать который, признаться, приятно. Весьма, весьма! Особенно если принять во внимание то, что отпустил его довольно привлекательный молодой мужчина, принесший белые калы и свежий многообещающий запах улицы. Улицы… Мне до мурашек по коже захотелось очутиться за этими стенами – хоть на минуточку, только чтобы полной грудью вдохнуть свежий воздух поздней весны, практически перешедшей в лето.
— Как там, за пределами этого помещения? – я почти безнадежно спросила, не сумев скрыть тоскливую жажду улицы в голосе. Олег легко и безошибочно уловил ее, поэтому посмотрел на меня с искренним сочувствием. Вероятно, он сравнил меня с птицей, попавшей в силки и очутившейся в клетке. «Ну ничего, ничего, тебя скоро выпустят из этой неволи…» – затем произнес его взгляд. – «Потерпи еще чуть-чуть…».
— Как там? – он переспросил и кивнул головой в сторону окна. – Почти лето. Жарко очень, даже в такой легкой рубашке. Прямо хоть майку с шортами надевай!
Олег улыбнулся, а я вдруг пожалела, что он пришел ко мне не в майке, а в рубашке. Просто рукава скрывали его руки почти до самых локтей, а мне захотелось — неожиданно и так же сильно, как и очутиться на улице, снова увидеть татуировку на его плече. Я хорошо запомнила ее: маленький скорпион, выполненный довольно профессионально, в верхней части правого плеча. А еще сильней, чем увидеть, захотелось потрогать рисунок пальцами: гладкую упругую поверхность кожи, на которую он был нанесен. Я даже стиснула зубы, чтобы не высказать свое желание вслух. Оно удивило и напугало меня свой режущей остротой: не слишком ли быстро я смела веником и отправила на помойку черепки своей самой сильной, но уже разбитой любви, ведь еще полдня назад я уверяла себя, что теперь двуногие твари в штанах, именуемые мужчинами, вызывают во мне только одни эмоции – стойкое отвращение и недоверие и уж никак не интерес. И вот нате, появляется в этом затхлом помещеньице улыбчивый черноглазый Олег, и я, как суетливая болонка, уже готова завилять перед ним хвостом. И даже способна продать душу, лишь бы снова полюбоваться на его крутые плечи, не прикрытые тканью рубашки. Татуировка – предлог, которым я малодушно пытаюсь оправдаться перед самой собой.
Это желание возникло так неожиданно и больно, словно удар по почкам, и оно прорвалось-таки даже сквозь стиснутые зубы:
— А ты не вывел свою татуировку?
Только увидев, как от удивления Олег переменился в лице, я поняла, что произнесла величайшую нелепость. Он ожидал от меня любых вопросов, но только не этого. Я бы, наверное, тоже так удивленно расширила глаза, услышав от какого-нибудь знакомого, с которым долгое время не виделась, зашила ли я дырочку на колготках телесного цвета или еще какую-нибудь глупость в том же духе.
— Не вывел, — Олег усмехнулся, постепенно справляясь с удивлением, и задал вполне логичный вопрос:
— А что?
— Да так… Просто. Просто спросила, — и я, кажется, залилась краской, выдав себя с головой. Дура! В следующий раз, прежде чем ляпать подобные нелепости, проглоти таблетку «Контрасекса», рекомендованного для мурок в течный период. Но Олег тактично не заострил на моей неловкости внимание. И простодушно, даже не подозревая о моих крамольных мыслях, которые, я так поняла, долетели то ли до небесного, то ли до темного царства – уж не знаю, кто на аукционе перекупил мою так безрассудно проданную душу, подцепил пальцами правый рукав рубашки.
— Вот она, в целости и сохранности, — он оголил, как по заказу, плечо (точно! Мою душу уж таки купили!) и продемонстрировал мне и волнующие бугорки бицепсов, и маленького четкого скорпиончика, так удачно на них разместившегося. На, мартовская кошка, получай, а в следующий раз скушай две, нет, три таблетки «Контрасекса». А ничего не подозревающий Олег, на секунду побаловав меня этим бесплатным «мини-стриптизом» уже опустил рукав, скрыв и рельефное плечо, и изображение скорпиона, оставив в моей душе смутное чувство восхищения и разочарования (как, уже все? Так мало!). Мне осталось только мысленно поблагодарить его за то, что он не заострил на этом эпизоде внимание, а тут же принялся рассказывать мне какую-то забавную историю, не имеющую ничего общего со скорпионами на волнующих плечах, но зато предназначенную для поднятия моего настроения. Что и произошло. Я рассмеялась искренне, от души, едва дослушав байку до конца. А Олег, ободренный моим приподнятым настроением, сразу же принялся за новую. Похоже, я раньше недооценивала его: у Олега, оказывается, имеется целый арсенал смешных историй и анекдотов. И рассказывать он тоже умеет. Это только поначалу он стеснялся (или просто скромничал – бог его знает), а сейчас разухабился, отточил свое обаяние – и в путь. Он словно почувствовал, что сейчас он – один единственный мужчина, чье присутствие я допускаю, и кто не вызывает у меня стойкого отвращения. Да у тебя хорошая интуиция, Олег! И мне стало стыдно за свою хандру, глядя на него, такого улыбающегося, бодрого, подтянутого. Он сумел поднять мне настроение, которое осталось на высоком уровне даже после его ухода.
**************
Ритка снова навестила меня, когда я уже могла вставать. Теперь поверх моей сорочки был накинут шелковый темно-зеленый халатик – мой любимый, я специально попросила маму принести мне именно его, а волосы – тщательно расчесаны и аккуратно собраны на затылке в «хвост». Наученная горьким опытом, когда я принимала Олега совсем не в блестящем виде, я постаралась привести себя в относительный порядок. Мало ли кто еще вздумает меня навестить? А я тут – Баба Яга на метле, неумытая и нечесаная. И неважно, что моему неопрятному виду было объяснение в виде болезни, я до сих пор помню, как мне было неудобно и неловко перед Олегом в тот раз.
Больше таких неожиданных визитов не было. Как всегда, приходили родители, сидели со мной очень долго, засыпая заботливыми вопросами, на которые мне приходилось слишком уж жизнерадостно (а иначе родителей не успокоишь) улыбаться и заученно тараторить: «Нет-нет, все в порядке, я просто отлично себя чувствую».
Приходила тетя Валя. Я ей так обрадовалась! Вначале она тоже, как и моя мама, обрушила на меня поток встревоженных вопросов, подкрепив их восклицанием:
— Господи, Маринка, ну ты и напугала! Мало нам Андрюшки, так еще и ты… — и сразу же осеклась и перевела разговор в другое русло. Мы как старые добрые приятельницы поболтали обо все на свете: о погоде, о моих временно «осиротевших» ребятишках, о том, что как жалко, что я не попаду к ним на выпускной, пошутили на тему больничных ужасов, особенно заострив внимание на столовской еде («какая дрянь, ей богу». – «Да-да, Мариночка, понимаю»). В дополнение к последней теме тетя Валя извлекла из сумки маленький термосок с домашним куриным бульоном и еще кучу всяких коробочек и баночек с творожками, йогуртами, пюре и тому подобной снедью. У меня при виде такого изобилия еды обречено ухнуло сердце: ну все, попала ты, девочка, под усиленную заботу, закормят тебя до полусмерти. Но чтобы не обижать тетю Валю, пришлось у нее на глазах торжественно опорожнить термос с бульоном. А так, если закрыть глаза на «кулинарную тему», я очень обрадовалась, увидев тетю Валю у себя в «гостях». Она для меня все равно что вторая мама, и меня порадовало то, что она постепенно возвращается к жизни. Снова стала следить за собой: неброский макияж, обновленная стрижка, аккуратный маникюр. У нее даже в разговоре со мной в глазах появлялся прежний блеск. Я понимала, что она, общаясь со мной, старается как бы восполнить потерю сына, и теперь ее материнская забота направлена на меня. В один из моментов я поймала на себе ее взгляд, в котором прочитала горькое желание, которому не суждено было сбыться: попав в больничную обстановку, она подумала об Андрее. Ей даже не пришлось ухаживать за ним. Она бы все отдала, лишь бы Андрюшкино ранение не оказалось смертельным. Пусть бы даже тяжелым, она бы все равно выходила сына, подняла на ноги с помощью своей заботы и любви, но только бы не смертельным. Если бы его успели тогда довезти до больницы!.. Я прочитала все это в глазах тети Вали и, не выдержав, отвела взгляд.
— Николай мой устроился на новую работу. Ушел со старой, — тетя Валя поделилась со мной новостью, которой я тоже обрадовалась: дядя Коля, запивший после гибели сына, тоже стал постепенно возвращаться к жизни. – Бросил ее, потому что, как говорит, не выносимо стало сочувствие коллег, которые знали об Андрее. Сказал, что они своим немым сочувствием, которое явно читается в их взглядах, только усугубляют положение, постоянно напоминают. Так что он бросил все и ушел туда, где его никто не знает…
… А сегодня пришла Ритка. «Нарисовалась» у меня в палате такая, как всегда, эффектная, со вкусом одетая и умело подкрашенная. Эх, Ритка, Ритка, подиум просто рыдает по тебе! И почему ты в свое время не проявила целеустремленности и свела все свои «модельные» начинания на нет! Я тут же высказала свои сожаления вслух, вызвав у Ритки довольную улыбку: мои комплименты польстили ее женскому тщеславию.
— Поздно теперь сожалеть, Мариш.
— А все же жаль, Темина. Эх, была бы тогда у меня близкая подруга-модель, а я бы, серая мышка, грелась в лучах ее славы и была бы несказанно этому рада.
— Это кто у нас тут «серая мышка»?! – Темина искренне удивилась и возмутилась. – Ты что ли? Баурина, хватит прибедняться! Уж не ты ли записалась в роковые женщины, из-за которой холостые друзья моего мужа рыдают крокодиловыми слезами…
— Скажешь тоже… — я, польщенная, скромно улыбнулась.
— … А женатые ради тебя забывают о своих семьях. Ой, прости! – и она, осекшись, испуганно закрыла рот ладонью. – Я не хотела, Мариш! Вот дура-то, да?
— Ничего, проехали. Я почти перестала рыдать в подушку из-за этой окольцованной твари. Хватит, все, — я уже без шуток ответила, решительно обрубая все концы. И я, и Рита должны понять, что Игорь меня больше не волнует. Маргарита сделала вид, что поверила. И я сама тоже сделала перед собой вид, что принимаю свои последние слова как аксиому.
— Ой, какие цветы классные! – Маргарита, заметив на тумбочке калы, стоящие в стеклянной банке, направилась к ним. Она прошла мимо меня, распространяя запах духов, на этот раз «Кензо», и ткнулась носом в цветы.
— Не пахнут. Но очень красивые. Кто принес? Мама? Или тетя Валя?
— Олег.
— Кто?! – Темина развернулась на каблучках и недоверчиво уставилась на меня. Я подтянула под себя ноги, сев на кровати по-турецки, и невозмутимо повторила:
— Олег принес. Ланской.
— Вот это да! – Маргарита восхищенно прошептала, видимо сочиняя в своей прелестной головке зажигательную «лав-стори», и тут же плюхнулась на кровать, придвигаясь ко мне поближе.
— Баурина, давай колись! – она не терпящим возражений тоном потребовала от меня. – Когда это Ланской нагрянул к тебе?
— Два дня назад.
— Супер! – ее глаза заблестели в предвкушении захватывающей истории. Мне уже был знаком этот блеск. Ритка была падкой на всякие мелодрамы, а особенно на темпераментные «лав-стори», изрядно приправленные острым чилийским соусом. Ничего подобного рассказать ей я не могла, потому что еще чувствовала себя героиней сопливой мелодрамы, пусть уже и законченной, и просто потому, что новый сюжет еще не был даже задуман.
— ничего нет, Ритуль, — я поспешила разочаровать подругу. – Просто визит, дань вежливости. Он узнал от моих родителей, что я «загремела» в больницу и навестил меня. Вот и все.
— Все? А цветы? – Рита не желала сдаваться.
— А цветы… — я на секунду задумалась. – Погоди, Ритуль, сейчас придумаю. Так к чему дже здесь цветы?
Я старалась подыграть ей, но, ничего не придумав, сдалась:
— Не знаю.
И мы обе рассмеялись.
— Не знаю, Рит, причем здесь цветы, честное слово. Наверное, в качестве гостинца. Но получить их было приятно.
Темина закатила глаза к потолку, поражаясь моей недальновидности.
— Господи, Баурина, ты наивна и дремуча, как чукотская девочка! Да Олег просто неровно к тебе дышит, вот и все! Поэтому и цветы!
— Да ну тебя, — я отмахнулась, — скажешь тоже…
Но мне почему-то было приятно услышать от Риты подобные слова. «Неровно дышит»… Пусть она произнесет их еще!
— Да это сразу было ясно, что Олег Ланской положил на тебя глаз, только ты со своим Игорем сбила ему все карты. Не вовремя Игорешка вклинился!
— Нет уж, не скажи, — я даже обиделась. – Игорь – это Игорь и все тут. Но теперь он, конечно, в прошлом.
— Ну и слава богу! А Олег…
— Да что Олег, Рита?! Это был просто визит и все. Если хочешь знать, у Олега есть любимая девушка, по которой он уже давно сохнет – это мне Андрей недавно открыл. Под большим секретом.
— Да ладно… — Рита недоверчиво протянула, меняясь в настроении и заметно расстраиваясь. Похоже, ей очень понравилась затея выстроить сюжет новой мелодрамы, в которой героями были бы мы с Олегом.
— Да, так, подружка. С Олегом мы просто приятели…
— … Хоть и были любовниками…
—… Один раз. Да и то… случайно.
Предложение закончила все же я, уверенно, но с каким-то сожалением поставив точку. И эта предательская интонация, замеченная Риткой, дала ей повод возобновить начатый разговор, но уже в другом русле:
— Да ведь он тебе нравится!
Это был удар под дых. Крамольная мысль, которую я не допускала даже в своей голове, была озвучена вслух и другим человеком.
— С ума сошла?! – мой бунт был нормальной реакцией. – Кто?! Олег? Да мне ведь нравятся блондины! Да и Игорь… Нет, Игорь уже нет.
— И все же… Олег. Да? – Ритка тут же ввернула вопросик, хитро сощурив глаза. Ей так хотелось подловить меня! И все потому, что ей хотелось, чтобы я поскорей утешилась из-за истории с Игорем и обратила бы внимание на другого парня. Клин клином, как говорится…
— Ритка, Темина, Дронова или кто ты там еще, ты что, пытаешься подкопать под меня с Олегом? Я тебя рассекретила, не думай.
— Мариш, ну я просто хочу, чтобы ты окончательно избавилась от всего, что связано с Игорем Дмитриевым, — она, еще ближе придвинувшись ко мне, жалобно заныла.
— Еще мало прошло времени, — я без улыбки, совершенно серьезно ответила.
— Да, знаю, — Маргарита вздохнула и рывком встала, прошлоась по палате, постукивая каблучками и распространяя свежий запах «Кензо».
— Сволочь… — она процедила сквозь зубы и резко повернулась ко мне, остановившись посередине палаты. – Прости уж меня, но я этого Игоря заочно возненавидела и нечего не могу с собой поделать.
Я лишь пожала плечами: твое дело. Ритка была очень эмоциональной, намного эмоциональней меня, и если ее что-то (или кто-то) выводило из себя, она готова была часами бурно выплескивать эмоции. Впрочем, положительные эмоции она выплескивала не менее бурно.
Я приготовилась к долгому и утомительному шквалу, именуемому «Рита раздражена», но Темина-Дронова, вопреки моим ожиданиям, стихла и бушевать не собиралась. Видимо, стены больничной палаты подействовали на нее усмиряюще.
— Ладно, чего уж там воздух сотрясать, — она вздохнула и села на стул напротив меня. – Прости, что я затронула тему о Дмитриеве, не хотела в лишний раз напоминать, но как-то сорвалось с языка.
— Ничего, — я встала с кровати и прошлась к окну. Оперевшись ладонями об узкий грязный подоконник, посмотрела на серый больничный дворик. Окна моей палаты выходили как раз во двор центрального входа, и я, как только мне разрешили встать, взяла в привычку смотреть в это окно и наблюдать за входящими и выходящими людьми: посетителями, больными, врачами.
— Ничего, — я задумчиво повторила. И мне почему-то сейчас подумалось, что Игорь никогда, никогда не войдет в эту дверь центрального входа, как многие посетители, и никогда не принесет мне клубнику и калы, потому что калы мне уже принес другой человек, который, мне бы хотелось так думать, искренне обеспокоился тем, что со мной произошло.
— Знаешь, Ритка, — я обернулась и посмотрела на подругу и смущенно улыбнулась, решившись на маленькое признание, — когда ко мне пришел Олег, я действительно ему обрадовалась! И, знаешь, хочу тебе кое в чем признаться… Ты же ведь видела его не однажды, да?
— Ну, — Рита, еще не понимая, куда я клоню, утвердительно кивнула.
— И как он тебе? Я имею в виду пока только внешность.
Рита только красноречиво фыркнула, высказывая этим, что я – полная дура, раз задаю такой глупый вопрос. Конечно, он ей очень понравился, тем более что она всегда «выделяла» именно такой «типаж». «Только вот у меня уже есть Дронов…» – ее взгляд тут же поправился и извинился.
— Я тоже нахожу его очень привлекательным, — я поняла ее с полувзгляда и снова улыбнулась. – Знаешь, когда он возник тут у меня, такой подтянутый, улыбающийся, на редкость симпатичный, я не могла не отметить его привлекательности. А потом, когда мы разговаривали, вдруг подумала о том, что у него очень красивое тело – я ведь видела его, еще когда… И вспомнила, что у Олега на правом плече есть одна маленькая татуировка в виде скорпиона и…
— Татуировка?! – Темина, не дав мне договорить, аж задохнулась от восхищения. Татуировки, искусно выполненные, уже давно были ее слабостью, она даже когда-то всерьез задумывалась о том, чтобы пойти в тату-салон и нанести себе на щиколотку небольшой рисунок.
— О-ох, Баурина, ты режешь меня без ножа! И почему я не познакомилась с Олегом намного раньше?
— Остынь, подружка. Неужели тебе разонравился Дронов? – я недоверчиво переспросила, криво усмехнувшись. – Ведь он – еще тот красавчик, каких поискать надо. И любит тебя безумно.
— Спасибо за напоминание, — Ритка состроила мне рожу. – Дронову я не собираюсь изменять, он мой единственный ненаглядный. Вздохи по Олегу – это так. Не принимай всерьез, не ревнуй.
— Постараюсь, — я снова усмехнулась (это же надо так сказать – «не ревнуй»! Да Ритка уже все для себя про меня с Олегом решила!) и отомстила:
— А то смотри, Темина, наябедничаю я Дронову! Скажу, что его жена задумала совратить молодого-холостого, очень привлекательного к тому же!
— Этого «молодого-холостого» ничем не прошибешь, он в мою сторону даже не плюнул! – Ритка обиженно дернула плечом. А я шутливо съехидничала:
— А ты не пробовала снять обручальное кольцо? Может быть тогда Олег и глянул в твою сторону.
— Ай, — она досадливо отмахнулась. Эта шутливая, совершенно несерьезная перепалка забавляла нас обеих. – Просто, Марина, он никого вокруг не хочет замечать, кроме тебя с твоими зелеными глазищами!
— Да ну тебя! У Олега уже есть любимая де…
— Ой, ладно! Андрей много чего мог наговорить. Может, у Олега сменился интерес. Попомни мои слова.
— Да он даже больше не приходит ко мне!
— Придет! – Темина уверенно рубанула и тут же, как обычно в таких случаях, предложила:
— На спор?
— На спор! – я, естественно, кивнула головой. Сколько уже в жизни мы с ней заключили всяких разных пари! Спорили по любому, даже самому пустяковому поводу. Подогреваемые азартом, заключали пари за пари, не удержались и на этот раз.
— На что спорим? – Рита деловито поинтересовалась.
— На что хочешь, — я безразлично пожала плечами.
— Давай на… — она, задумавшись, подняла глаза к потолку, — … на кило персиков!
Во, выдала! На персики мы еще не спорили. Я высказала по этому поводу свое удивление, на что Ритка заявила, что ей очень охота персиков. И мне пришлось согласиться.
— Так что там насчет татуировки? Ты так и не договорила, — она, сразу же после того, как мы заключили пари, напомнила.
— Про татуировку? – я, смутившись, поколебалась, но все же выдала Ритке все подробности, не утаив своих эмоций, о которых Олег даже не подозревал.
— Ну вот, а я о чем! Я же говорила, что он тебе нравится! – Темина тут же довольно подвела итог и не без зависти добавила:
— Я бы тоже хотела полюбоваться на его обнаженные плечи, так уж ты мне их «разрекламировала». А еще лучше – на его торс полностью.
— Любуйся торсом своего мужа! – я беззлобно поддела ее и ухмыльнулась. Ритке осталось только поджать губы.
**************
И все же я проспорила Теминой. Олег пришел через день после заключенного пари. Признаться, я даже не ждала его, решив, что прошлый визит был первым и последним. Но он пришел, на этот раз с большим плюшевым псом в подарок и без цветов. Пробыл у меня с полчаса, повеселил смешными анекдотами, справился о моем здоровье и ушел, оставив в моей душе смутное чувство удивления и непонятного ожидания. Я поняла, что мне хочется, чтобы Олег пришел еще. А через день он нанес мне еще один визит, а потом – еще и еще. За эти две недели, что прошли со дня того шутливого спора с Ритой, Олег навестил меня раз семь-восемь. Я проспорила Ритке не килограмм персиков, а целых десять. И все это не прошло для меня без последствий: я стала замечать за собой, что жду Олега. Когда я смотрела в окно, ловила себя на том, что высматриваю среди посетителей его силуэт, а дни, когда он не приходил, стала относить к числу неудачных и зря прожитых, в такие вечера мне делалось тоскливо. Зато после его визитов я просто летала. Темина, узнай об этом, расцвела бы от радости.
Об Игоре я вспоминала все реже и реже. Мысли о нем до сих пор причиняли боль, хоть и притупившуюся уже, и поэтому я старалась думать о нем как можно меньше. Заменила мысли об Игоре на мысли об Олеге. Мозг не может не работать, ему постоянно требуется «жвачка», которую можно пережевывать, перетирать, обсмаковывать. И если раньше так много я думала об Игоре, то сейчас большую часть моих мыслей стал занимать Олег.
…Он пришел сегодня, накануне моей выписки. Я знала, чувствовала, что он придет сегодня и поэтому уже с самого утра ждала его. А когда маленькая стрелка часов, висевших в коридоре над столом дежурной медсестры приблизилась к отметке «шесть» – время визитов Олега, заметно разволновалась. Я не могла понять, почему так волнуюсь сегодня, ведь визиты Олега стали уже почти привычными, и все же не могла справиться с неожиданно охватившим меня волнением. Я словно чувствовала, что сегодня должно произойти что-то, из чего станет ясно, будем ли мы видеться и потом, за пределами больницы. Мне очень хотелось, чтобы Олег пригласил меня куда-нибудь: в театр, например, или в кино, или бы просто предложил встретиться в каком-нибудь парке, чтобы погулять вместе. Мне так этого хотелось! За эти две недели я успела почти привязаться к нему и не хотела думать о том, что наши встречи могут прекратиться.
Сегодня Олег опоздал. Он пришел уже тогда, когда я, расстроенная, потерявшая всякую надежду, покинула свой «наблюдательный пост» у окна и стерла с губ светло-карамельную помаду (в честь ожидаемого визита Олега я даже подкрасила бледные губы) и прямо с порога предложил:
— Пойдем на воздух?
Он имел в виду тот самый скверик, по которому я так громко вздыхала, находясь еще на «постельном» режиме, и в котором мы в последние дни взяли привычку прогуливаться.
— Уже не пустят, Олег, — я с деланным безразличием пожала плечами, стараясь скрыть свое слишком явно проступающее волнение в виде зарумянившихся щек и задрожавшего голоса.
— Поздно, Олег. В это время стараются ограничивать уличные прогулки.
— Ничего! Пропустят. Я сунул медсестре шоколадку, — он улыбнулся так, словно признался мне в страшном преступлении. – Просто знал, что тебе захочется на воздух, а я сегодня опоздал. Не отпустили с работы раньше, какая-то проверка нагрянула. Так что не удалось, как в предыдущие дни, сбежать к тебе пораньше. Ну так что, идем?
Вместо ответа я улыбнулась и потянулась за спортивной курткой.
На улице он сразу же закурил. Я уже знала, какие сигареты предпочитает Олег: «Честерфилд» или «Мальборо». Сегодня был «Честерфилд».
— Надо бросать курить, — он, перехватив мой взгляд, который я из чистого любопытства бросила на пачку сигарет, неправильно истолковал его и, оправдываясь, усмехнулся. – Вредная привычка, осталась еще с курсантских времен, когда мы с Андреем, чтобы казаться «круче», выпендривались друг перед другом. Самсонов потом бросил курить, а я – нет.
Андрей… Имя тупой, уже приглушенной болью отозвалось в груди. Слишком много потерь за последнее время.
Мы сидели на «нашей» лавочке. Олег сегодня, в отличие от своих прошлых визитов, не шутил и не веселил меня смешными анекдотами, а был настораживающе серьезен. В нашем разговоре почему-то стали повисать неловкие паузы, которые он не спешил заполнить. Олег в такие моменты словно о чем-то задумывался и терял нить разговора. Зато очень много курил. За последние полчаса – уже четвертую или пятую сигарету. Я даже подумала, что такими темпами он за нашу встречу прикончит всю пачку.
— Значит завтра на свободу? – Олег с улыбкой повернулся ко мне. Словно спохватившись, что много курит, он затушил недокуренную сигарету и достал из нагрудного кармана рубашки пачку «Дирола». – Будешь?
— Спасибо, — я вытряхнула себе на ладонь таблетку жевательной резинки и протянула пачку обратно ему. –Да, завтра уже выписывают на свободу, как ты говоришь.
— Хорошо, — он кивнул головой. – Наконец-то!
— Наконец-то! – я, натянуто засмеявшись, подтвердила.
— Как себя чувствуешь?
— Вполне, вполне. Теперь буду осторожней, переходя дорогу.
Я снова улыбнулась, призывая Олега тоже улыбнуться. Ну почему он сегодня такой серьезный, словно его гложет какая-то неприятная мысль? И откуда эта сосредоточенная складка между нахмуренных бровей, словно ему что-то не дает покою. И опять затянувшаяся пауза… Олег снова достал из кармана пачку сигарет, открыл ее, но, спохватившись, решительно закрыл и положил на скамью. Затем так же решительно вскинул на меня глаза – черные, глубокие, бездонные.
— Почему ты от меня скрыла? – вопрос, произнесенный таким решительным и уверенным голосом, выстрелил в саму душу.
— Что… скрыла? – я непроизвольно отпрянула и вложила в ответный вопрос все свое недоумение. Но сама уже поняла. Поняла и испугалась, потому что на мои щеки поползла предательская краска. «Он знает», — отчаянная мысль, мелькнувшая в голове.
— Почему ты скрыла от меня, что ждала ребенка?
Черные проницательные глаза безжалостно сверлили меня. Я не думала, что взгляд Олега может быть таким жестким, даже безжалостным.
— Откуда узнал? – я глухо спросила. Голос почему-то сел.
— От кого-то из медперсонала – уже не важно. Кто-то сказал мне, что ты была на втором месяце беременности, но в результате ДТП потеряла ребенка. Я поинтересовался твоим состоянием, а мне сказали, что у тебя был выкидыш.
— Когда ты узнал? Сегодня? – так вот почему он в таком настроении. Но ответ Олега внес еще большую сумятицу:
— Нет. В свой первый визит к тебе. Я навестил тебя, а потом поинтересовался твоим состоянием здоровья у медперсонала.
— И… ты узнал еще тогда?! – я аж задохнулась. Почему он, если уже все узнал раньше, спросил только сегодня? И ни в один из своих визитов даже не проговорился, что узнал о моей беременности.
— Да, — он коротко ответил и все же снова закурил: его пальцы машинально обхватили пачку, лежавшую на лавочке и так же машинально, подчиняясь привычке, а не здравому смыслу, выбили новую сигарету. Мне подумалось, что Олег прибегает к сигаретам, как к спасательному кругу в особо напряженные моменты. Наверное, в училище накануне экзаменов он тоже много курил.
— Почему ты мне не сказала, — он долдонил, как попугай, одно и то же, только на этот раз в его вопросе было больше не обвинения, а непонятного мне отчаяния. – Ты ведь могла сказать мне, что беременная, когда узнала об этом? Мы же ведь виделись! Я заходил к тебе несколько раз, но ты ни в один из моих визитов даже не обмолвилась о… Почему ты промолчала, Марина?
Так вот в чем дело… Он просто чувствует себя виноватым, думает, что я «залетела» от него в ту ночь после гибели Андрея… Срок моей прерванной беременности дал лишний повод думать так. А я… А я на самом деле не знаю, чей это был ребенок. Может и Олега… Зато теперь нашлось объяснение его столь частым визитам сюда. И цветам, и плюшевым собачкам и другим гостинцам, которыми он меня задаривал. Заглаживал свою вину. От этой догадки мне стало на душе как-то пусто и неуютно.
— Так ты приходил ко мне, потому что чувствовал себя в чем-то виноватым и обязанным? – я напрямую спросила и наконец-то осмелилась посмотреть ему в глаза.
— Я приходил сюда, потому что хотел приходить, а не потому что чувствовал себя обязанным, — ответил, как отрезал. Словно хлестнул плетью. Таким, Олег, я тебя еще не видела.
— Это был мой ребенок?
Этого вопроса я боялась и ждала. Ждала, потому что он не мог не прозвучать, потому что он был вполне уместен. А боялась, потому что не знала, как на него ответить. Я просто не знала ответа. Соврать? Но что? И зачем? Я ответила честно, опустив глаза, чтобы не встречаться со взглядом Олега, просвечивающим меня насквозь:
— Не знаю. Не знаю, Олег.
На секунду подняв глаза, я заметила, как у него дернулся рот. Мне показалось, что Олег хотел что-то сказать, но остановил себя в последний момент.
— Я правда не знаю… — Это я прошептала уже не Олегу, а себе. И внезапно почувствовала, как в глазах неприятно защипало. Этого еще не хватало – разреветься при Олеге! Я прикусила нижнюю губу и уставилась на свои больничные шлепанцы.
— Ты… Ты не думай, что я приходил к тебе из-за того, что, как ты выразилась, чувствовал себя обязанным. Это не так, Марина, — Олег справился с молчанием и, понизив голос, чуть торопливо, вероятно от волнения, заговорил.
— Пожалуйста, только не перебивай меня, иначе я не скажу тебе все то, что хотел. Я готовился к этому разговору, но все равно мне не очень ловко говорить. Пожалуйста, не перебивай, ладно?
Он почти умолял, и я, удивленная этими интонациями в его голосе послушно кивнула, все еще не смея на него взглянуть.
— Я увидел твою фотографию, когда еще учился на первом курсе. Мне ее показал Андрей, который получил от тебя первое письмо и решил этим похвалиться. Я, разглядывая твою фотографию, почему-то подумал, что именно так и должна выглядеть девушка, которую я когда-нибудь полюблю. Мне понравились твои длинные волосы, глаза. Я впервые увидел зеленые глаза, веришь? Почему-то раньше я считал, что у людей не бывает таких зеленых глаз, что это все выдумки, а тут я смог воочию убедиться, что зеленые глаза у людей – не миф. Мы с Андреем, помнится, даже как-то пошутили по этому поводу, мол, какой я дикий и темный, раз никогда не встречал зеленоглазых девушек. И на этом все. А потом у тебя с Андреем завязалась переписка. Признаться, я даже немного завидовал ему, мне тоже хотелось получать письма от девушек, но мне писали только родственники и друзья, а девушки… — он усмехнулся, — а девушки только вешались на шею на дискотеках, на которые мы сбегали в «самоволку», но не писали мне длинных, на несколько страниц писем. И поэтому я немного завидовал Андрею, который получал от тебя пухлые конверты и ругал его за то, что он в ответ отправлял тебе скупые строчки, умещающиеся на страничку…
Я подумала про себя, что как хорошо, что я сохранила все эти короткие письма от Андрея – хоть какая-то память о нем. А Олег продолжал:
— …Я уже знал, что вас связывают только дружеские отношения и, признаться, почему-то обрадовался этому. Я тогда еще не понимал, почему, но мне не хотелось, чтобы ты была его девушкой. А просто подруга – да, то что надо.
Андрей очень много рассказывал о тебе. Так много он ни о ком не рассказывал, даже о родителях, друзьях, даже о своей любимой девушке, которая, я потом узнал, вышла замуж за другого. И мне стало казаться, что я знаком с тобой и знаю тебя всю жизнь. Я знал о всех ваших с Андреем совместных проказах, знал, что ты поступила в педагогический университет, знал, что у тебя есть близкая подруга Рита, знал, что ты любишь собак, зарубежную «медленную» музыку, романы в мягких переплетах и терпеть не можешь проливные дожди, гречневую кашу и когда тебя жалеют. Я все с большим и большим интересом слушал рассказы Андрея о тебе и однажды понял, что должен, просто обязан с тобой познакомиться. При удобном случае я высказал свою просьбу Андрею, а тот ничуть не удивился ей, просто кивнул головой в знак согласия, мол да, конечно, разумеется, как же без этого. Однако познакомились мы с тобой намного позже, к тому времени я уже окончил училище. Как-то раз я приехал к Андрею в гости. Зашел разговор о тебе, и я между делом заметил, что не пора ли мне с тобой познакомиться. Андрей не стал откладывать дело в долгий ящик и повел меня к тебе в гости. Ты помнишь, я уже как-то был у тебя?
Я молча кивнула головой в знак согласия, не произнося ни слова. Наверное просьба Олега не перебивать его лишила меня дара речи. Или его рассказ-признание. Я больше склонялась ко второму.
— «Вживую» ты мне понравилась еще больше, чем на фотографиях: зеленые глаза – такие яркие, гораздо ярче, чем на снимках, и необъяснимая потайная печаль в них, которая не была заметна на фотографиях и которую захотелось разгадать. Да, именно такую я тебя себе и представлял: маленькую, хрупкую, которую хочется оберегать и холить, с длинными каштановыми волосами и мягкой открытой улыбкой, в которой иногда проскальзывала все та же грусть.
Андрей чувствовал у тебя как у себя дома – и это не удивительно. Зато на меня накатило какое-то оцепенение, я не мог и слова выдавить из себя. Вообще-то я не такой уж стеснительный молчун, которым тебе, наверное, показался, просто именно в твоем обществе на меня находил какой-то ступор, который жутко бесил меня, но от которого я не мог избавиться. Вот и в тот раз я молчал, как немой. А ты о чем-то весело и непринужденно щебетала с Андреем, а со мной обращалась подчеркнуто вежливо и нейтрально, как и должна обращаться с абсолютно незнакомым гостем. В общем, я понял, что не произвел на тебя впечатления.
«Да уж, тут ты прав», — я мысленно согласилась с Олегом, с трудом припоминая его первый визит. Он настолько не произвел на меня впечатления, что я не удосужилась запомнить не только его внешность, но даже имя. Хотя, если честно, в тот период я была вся в «соплях» из-за недавнего разрыва с Игорем, и других парней, особенно если они ничем не напоминали Дмитриева, в упор не замечала. Я подсознательно искала похожих на него, мои глаза тогда выделяли из толпы только исключительно светловолосых и голубоглазых, но совсем не фиксировались на брюнетах, даже таких ярких и привлекательных, как Олег.
— В общем, Марин, мне стало ясно, что мной ты вряд ли заинтересуешься. И мне даже не захотелось что-либо предпринимать, чтобы завоевать твое внимание, настолько я был опустошен тем фиаско при первой встрече.
А потом… А потом мы все же не без того Андрея раззнакомились. И опять – ступор и мое нелепое молчание. Потом-то я разговорился, но решил, что «активный натиск» в первый же день, вернее ночь – тогда мы проводили ее в баре, ни к чему хорошему не приведет. Я боялся отпугнуть тебя излишней активностью, решил действовать постепенно, не лезть напролом, чтобы ты постепенно стала привыкать ко мне. Но все вышло по-другому. Заявление Андрея, что у тебя появился парень, которого ты очень любишь, ударило как обухом. Я понял, что опоздал.
А после случилось то, чего никто не ожидал, и что многих выбило из колеи, особенно тебя, меня… Андрей погиб. Мне было очень тяжело. И тяжелей вдвойне, потому что я видел, как убиваешься ты, но ничем не мог помочь. Единственное, что я мог сделать – это остаться с тобой, чтобы не оставлять одну наедине с горем. Мне хотелось тебя утешить, но в то же время я понимал, что все попытки бесполезны. Можно утешить человека, расстроенного потерей вещи, работы, но не потерей близкого человека. Я не мог тебя утешить еще и потому, что сам находился в подобном состоянии: не надо объяснять, что значил для меня Андрей. Так что самое большее, что я мог сделать для тебя – это просто побыть рядом, чтобы не оставлять тебя одну, тем более, что ты сама меня об этом попросила. Но опять все вышло не так. Я до того «доутешался», что проснулся с тобой в одной постели. Получается, воспользовался твоим состоянием… По-свински поступил, не находишь? – Олег криво усмехнулся, глядя в сторону и опять потянулся к пачке сигарет. Я мотнула головой, не соглашаясь с ним: да, я тогда мало что соображала от горя, но я ведь потом никогда не жалела о той связи. Хотя, если честно, считала ее случайной, такой «аффектной»… Олег не заметил моего жеста.
— А дальше… Дальше как-то все вообще стало складываться не так… Вернее, вообще перестало складываться. Мы с тобой несколько раз виделись, но эти встречи были такие … отчужденные, что ли… Я просто понял, что не нужен тебе. У тебя своя жизнь, а у меня должна быть своя. Я заходил к тебе просто так, безо всякой надежды, чтобы узнать, как дела и перекинуться парой банальных, ничего не значащих фраз. А однажды, когда я в очередной раз зашел к тебе, твои родители сказали, что тебя сбила машина. Я узнал у них, в какой ты больнице и тут же помчался к тебе. Я ни на что не рассчитывал, Марин, не подумай, просто хотел узнать о твоем самочувствие и в лишний раз увидеть тебя. Я загадал, что если ты обрадуешься мне, я навещу тебя еще, а если нет… Не утомлять же тебя своим присутствием!
Мне показалось, будто ты обрадовалась мне, и я, воодушевленный этим, решил, что как-нибудь снова навещу тебя… А потом узнал, что ты была беременной, и по срокам выходило, что это мог быть мой ребенок. Ты даже представить себе не можешь, что у меня в душе творилось от такого известия… Честно? Утром я не смог пойти на работу, потому что накануне вечером «наклюкался» в стельку. Мальчишеская выходка, слабость… Мне было так хреново на душе, что я не смог придумать ничего лучшего, как отправиться в бар и там «нарезаться» до такого состояния, что даже потом не смог вспомнить, кто и когда «оттранспортировал» мое тело домой.
Я очень красноречиво представила себе эту картину: Олег сидит в каком-нибудь дешевом баре и в одиночку глушит не очень качественную водку. Сколько он выпил? И как не натворил спьяну глупостей? Мне стало жаль его и почему-то стыдно за себя, словно я была в чем-то перед ним виновата.
— Я все думал, почему ты не сказала мне о том, что беременная. А потом подумал, что ты, наверное, либо сама не знала о своем положении, либо… — он замялся, но только на мгновение, тут же решительно продолжив. Наверное, отважившись на такой решительный шаг – практически объясниться мне, он забыл о всем своем смущении, рубил лихо, «с плеча».
— … Либо, как ты сейчас практически и подтвердила, считала, что это не мой ребенок, а другого человека. Знаешь, я только догадываюсь, что у тебя что-то произошло… Я почему-то, когда пришел к тебе в первый раз, подумал, что у тебя с твоим парнем вышел какой-то разлад… Не знаю, почему я так решил, может и ошибаюсь.
— Не ошибаешься, — я тихо подтвердила, в очередной раз поражаясь проницательности Олега. Или у меня это на лбу написано – что я «брошенка»?
— Только не подумай, что я решил воспользоваться моментом, — он наморщил лоб и впервые за весь свой монолог посмотрел мне в глаза. В этот раз я выдержала его взгляд стойко, не опустив глаз. Я еще не знала, как реагировать на признание Олега – а ведь он фактически объяснился мне в любви. Наверное поэтому была так спокойна. Я просто не успела осмыслить все сказанное – у меня еще будет время поразмыслить над этим потом, коротая последнюю ночь в больничной палате. Вряд ли я буду крепко спать, ожидая утра, когда наконец смогу уехать домой, и думая обо всем, что сказал мне Олег этим вечером в больничном скверике. Олег, который говорил так уверенно, что создавалось твердое впечатление, что ему совсем не свойственно смущение, но все же выдавший свое волнение, проколовшись на злополучной пачке «Честерфилда», которую он прикончил практически всю.
— Только не надо сейчас ничего решать… У тебя еще будет время подумать, прежде чем отказать мне, — он опять, опять (!) словно прочитал мои мысли. Или взгляд его глубоких черных глаз имеет удивительную способность видеть человека насквозь?
— Сигареты почти закончились…
— Что? – Олег посмотрел на меня. Вероятно, он ожидал услышать от меня какие-то ответные признания или, наоборот, боялся, что я буду протестовать. Он ждал от меня хоть какой-нибудь реакции, а я всего лишь с таким убийственным спокойствием констатировала, что у него почти закончились сигареты. И я в этот момент возненавидела себя за эту безэмоциональность, за эту заторможенность, с которой я выслушала признания Олега, ведь меня должна была поразить хотя бы отчаянная смелость его шага – открыться другому, вывернув душу наизнанку, оголить чувства, показав тем самым свои уязвимые места – на это решиться очень трудно. Ну почему я такая заторможенная, неадекватная? Почему в такие важные моменты у меня пропадает способность правильно реагировать на происходящее? Ведь я из-за этой неспособности адекватно реагировать уже не раз страдала.
— Да, действительно, почти закончились… — Олег с сожалением – то ли оттого, что сигарет действительно осталось мало, то ли из-за того, что я так нелепо прореагировала на его слова, повертел в пальцах пачку и, не беспокоясь о том, что может ее смять, небрежно сунул в карман.
— Мне пора, Марин, — он сверился с часами и вопросительно посмотрел на меня, будто спрашивая позволения уйти, при этом надеясь, что я его остановлю. Но я все так же спокойно кивнула головой:
— Иди.
И даже не взглянула на него. Смотрела на четырехэтажную стену больницы – серую и выщербленную, с одинаковыми, такими скучными окнами и даже не взглянула на Олега. Он бесшумно встал, секунду помедлил, а затем попрощался:
— Пока, Марина. Увидимся потом.
Я снова кивнула головой в знак согласия – то ли вместо «до свидания», то ли на его слова «потом увидимся».
Он пошел, а я осталась сидеть на лавочке. «Дура», — я равнодушно обругала себя. Или слова Олега действительно повергли меня в шок? Почему я дол сих пор не научилась вовремя реагировать на такие «шоковые» ситуации, действуя не в нужный момент, а намного позже, подчиняясь «позднему зажиганию», когда что-либо предпринимать уже бесполезно. «Наверное именно так и теряют хороших людей… Сколько еще можно смотреть им в спину, позволяя уйти?» – эта мысль, хоть какая-то мысль, проскользнувшая в моей голове, оказалась способной подстегнуть меня, да так, что я вскочила с лавочки и, спотыкаясь и задыхаясь с непривычки (долго же ты лежала на больничной койке, даже бегать почти разучилась!), побежала вслед удаляющейся спине.
— Олег! – я окликнула его и, испугавшись, что он не услышал, крикнула еще громче:
— Олег! Подожди!
Он услышал. Оглянулся и остановился, дожидаясь меня.
— Как хорошо, что я догнала тебя… — я подбежала к нему и с шумом перевела дыхание.
— Не надо тебе еще так бегать, — Олег неодобрительно покачал головой и, обняв меня за плечи, оглянулся в поисках лавочки. Но скамейки остались в скверике, а в заасфальтированном квадратном дворике негде было присесть.
— Устала? – он с тревогой всматривался в мое лицо, обеспокоенный тем, что я так запыхалась, догоняя его.
Я мотнула головой, отрицая:
— Нет. Олег… Я хотела сказать тебе, что…
Я мучительно подбирала слова, судорожно гадая, что же хотела ему сказать, и что заставило меня так мчаться за ним вдогонку. Наверное, я просто не захотела, чтобы он уходил. Или захотела, чтобы он вот так, как сейчас, обнял меня за плечи. Или испугалась того, что мы можем больше не встретиться. Не знаю. Я еще не успела умом понять, что заставило меня побежать за Олегом, действовала на импульсах. Главное, я догнала его – единственное, что я поняла пока и теперь мучалась оттого, что абсолютно ничего не могу ему ответить. Тяготившаяся слишком затянувшейся паузой, я призналась:
— Нет, не знаю, что хотела сказать… Может быть то, чтобы ты не уходил. Не уходи, хорошо?
— Хорошо.
**************
Сегодня ровно месяц, как меня выписали из больницы. Эта дата запомнилась мне потому, что за день до нее состоялся тот памятный разговор с Олегом в больничном сквере. И еще она запомнилась потому, что с тех пор мы вместе. Олег старается делать все возможное, чтобы завоевать меня. И, похоже, я верно иду к тому, что рано или поздно мое сердце дрогнет и ответит ему взаимностью. По крайней мере я очень привязалась к Олегу, и когда мы с ним не видимся, я очень по нему скучаю. Мне хочется видеть его, хочется быть с ним рядом, хочется, чтобы он прикасался ко мне, шептал на ухо приятные слова. С ним мне легко и хорошо. Я практически позабыла все свои недавние несчастья. Мое сердце перестало реагировать учащенным ритмом на имя «Игорь», зато откликается на другое. Я не могу оставаться равнодушной, видя счастье в глазах Олега. Это счастье в его глазах настолько неприкрытое, что я волей-неволей заражаюсь им. И хочу, чтобы и мои глаза тоже так сияли.
За мной еще никто так трогательно не ухаживал. Мой письменный стол напоминает цветочную оранжерею: каких только цветов на нем нет – от традиционных роз до невинных белых лилий. А коллекция мягких игрушек то и дело пополняется: Олег любит дарить мне маленьких плюшевых медвежат и смешных пушистых барбосов. Для него я, похоже, еще малый ребенок… Как он тогда сказал? «…Которую хочется холить и оберегать?..». Я не могу оставаться равнодушной к такому объемному вниманию. А когда он принес в подарок большой флакон дорогущих духов, я только удивленно ахнула. За такие духи он, наверное, выложил чуть ли не всю свою зарплату.
Такое внимание не может не трогать. Я удивляюсь тому, с какой легкостью я готова Олегу довериться, ведь еще месяц назад мне казалось, что я подпалила себе крылышки на всю оставшуюся жизнь и больше ни одному мужчине не смогу поверить. Может быть. Но только не Олегу. Ему я с легкостью, особо не раздумывая, отдала бы и душу, и мысли, и сердце. Прав был Андрей, когда неоднократно высказывался о своем друге, как о самом надежном. Я жалею только об одном: почему Олег не встретился мне намного раньше. Где он так долго был? Почему я тратила свое время, мысли, чувства на других людей, оказавшихся совсем не нужными, когда это все можно было бы отдать одному человеку, который не подведет, не уйдет, громко хлопнув дверью, не исчезнет без объяснений и не заявит в один прекрасный момент о том, что женат. У него всегда есть время для меня.
Олег настолько заполнил мою жизнь, что все остальное отодвинулось на второй план. Даже работа. Хотя какая сейчас может быть работа, во время летних каникул? Так, бумажные дела. Школа вымерла, стала пустой и скучной без школьников, ей не хватает их шума и гама – без этого она ничто. Стены. Только пустые неодушевленные стены.
Скоро я уйду в отпуск. Жду не дождусь этого дня, когда я уйду в отпуск. Может быть куда-нибудь уеду, возможно не одна, а с Олегом. Мне очень хочется куда-нибудь уехать вместе с ним. Значит, он действительно что-то для меня значит, если я волей-неволей мечтаю о том, что как было бы хорошо провести вместе с ним весь отпуск.
Жаль, выпускной у моего 9-«В» прошел без меня. Жалко и то, что в десятый класс из моих подопечных мало кто пойдет: почти все разошлись по колледжам, училищам и техникумам, куда берут с неоконченным средним образованием. Вся моя любимая «банда» в полном составе выпустилась, и в десятый класс пойдут только скучные девочки-отличницы. Жаль! Как подумаю о том, что осенью уже не увижу за партами своих «бандитов», взвыть хочется. Тут недавно, на днях, произошел приятный сюрприз. В субботний день, когда я готовилась к встрече с Олегом, ко мне в гости неожиданно пришли мои ученики. Как я им обрадовалась! Ради такого случая пришлось отменить свидание с Олегом, но он не обиделся, понял. Он вообще очень понятливый, мой славный, хороший… А мои «бандиты» провели у меня в гостях целых полдня. Принесли с собой фотографии с выпускного бала и, перебивая друг друга, рассказали все в самых мельчайших подробностях. Мне даже стало казаться, что и я тоже присутствовала на выпускном, так живописно и подробно они мне все описали. А потом долго рассказывали о том, кто какой дальнейший путь выбрал, и этот разговор несколько успокоил меня, ведь за своих «пионеров» я переживала, как за родных детей – кто куда устроится после школы, не останется ли кто неприкаянным. Но, слава богу, похоже что все более-менее определились. Хорошо! Хоть за это душа перестанет болеть. На прощание мои ребятишки подарили мне большую общую фотографию, подписав ее на память, и пообещали еще как-нибудь зайти в гости. Пусть заходят, я всегда им буду рада! Мой первый выпускной класс… Пусть и не одиннадцатый, но все же. Он мне дорог еще и потому, что это был мой класс, мой славный 9-«В», от которого все отказались, а я нашла с ним общий язык и завоевала его любовь и уважение. Есть чем гордиться, это мое едва ли не самое крупное достижение. Теперь фотография красуется под стеклом на письменном столе. Олег, увидев ее, откомментировал:
— Ангельские личики с плаката «Их разыскивает милиция».
Как точно он подметил! Действительно, ангелочки с бесовскими проделками. Я так много и подробно рассказывала Олегу о своих школярах, что он теперь знает всех в лица (спасибо фотографии), по именам и по перечню проделок, числившимся за каждым.
— Теперь я знаю, что связался не с кем иным, как с главарем банды, — он со смехом подначил меня и теперь иногда дразнит меня «атаманшей» или «бандершей».
Сегодня мы идем в ночной клуб. Мы — это я и Олег и чета Дроновых. Маргарита была на седьмом небе от счастья, узнав, что я стала встречаться с Олегом.
— Я же говорила, говорила, Марин! Со стороны видней! И раз я заметила, что Ланской к тебе не ровно дышит, то так и есть на самом деле! Ну как, я оказалась права?
Права, Рита, ой как права. Проспоренные персики я торжественно вручила ей, и даже не один килограмм, а два – пусть ест на здоровье. У нее в последнее время почему-то резко обострилась тяга к фруктам, и она трескает их килограммами.
Инициатором этого культпохода выступил Олег. Он уже давно присмотрел отличный клуб, расположенный совсем недалеко от его дома. Зато остальным, то есть мне и Дроновым, до этого клуба «пилить», как до Берлина на корточках. Утешает одно: Сергей Дронов с машиной и в любой момент может отвезти нас домой. Ритка с энтузиазмом приняла приглашение, заявив, что уже давненько не бывала в подобных заведениях, тем более в такой теплой дружеской компании.
Ночной клуб на самом деле оказался довольно уютным диско-баром, который располагался в подвальчике. Мы спустились по лесенке вниз и оказались в небольшом помещении, наполненном приятной музыкой. Мы заняли свободный столик в самом укромном углу – это место показалось нам наиболее интимным, и тут же подскочивший официант зажег на столе свечу в тяжелом бронзовом подсвечнике и подал четыре карты-меню.
— Заказывай что пожелаешь. Если хочешь, я помогу тебе.
— Да, пожалуйста, — я растерянно улыбнулась Олегу. Меня смутили непонятные названия блюд, я совершенно не представляла, что многие из них себя представляют. Зато Ритка, чувствуя себя завсегдатаем подобных заведений, уже уверенно водила пальцем по карте-меню и отдавала указания Сергею.
Олег наклонился ко мне и приобнял. Его щека слегка касалась моего виска, и от этих легких прикосновений у меня кружилась голова. Если бы было возможно, я бы остановила это мгновение на неопределенное количество времени, лишь бы подольше сидеть так, замерев и чуть дыша от необъяснимого волнения и удовольствия, прижимаясь к Олегу и виском чувствуя легкие прикосновения его щеки.
— Закажи вот этот салат. И еще этот тоже очень вкусный.
— А этот? – я ткнула пальцем в первый попавшийся.
— А этот – так себе, мне не понравился. Но если хочешь…
— Нет-нет, доверюсь твоему вкусу.
Я улыбнулась и легонько потерлась виском о его щеку. Олег тут же откликнулся и еще крепче прижался к нему щекой.
— Еще советую заказать жульен: здесь он очень вкусный. И мясо в горшочках. Теперь десерт и напитки…
Олег выбрал на свой вкус несколько коктейлей, мороженое и два вида пирожных.
— На первое время хватит. А потом еще что-нибудь закажем, — он удовлетворенно откинулся на спинку диванчика. А я слегка запаниковала: Олег слишком много всего назаказывал, управлюсь ли я с таким обилием еды и напитков? Рита тоже закончила выбирать, а когда подошел официант, выяснилось, что она заказала даже больше меня. Хорошо же она беспокоится о совей фигуре! На Ритку это не было похоже, она всегда ограничивала себя в еде, боясь, что ее безупречно стройная фигурка «расплывется». А тут… И Дронов с совершенно невозмутимым видом продиктовал официанту все, что заказала его жена – чуть ли не вдвое больше, чем заказал себе. Странно… Я только усмехнулась и еле сдержала острую «шпильку» в адрес Маргоши, готовую было сорваться с языка.
— Ну как? Тебе здесь нравится? – Олег развернулся ко мне, и отблески свечи тут же заиграли в его черных глазах золотыми искорками. Мне вспомнилось, что однажды я уже видела подобное: в ту ночь, когда он остался у меня, свет от бра так же отражался в его глазах. И сейчас, как и тогда, я подумала, как это красиво.
— Да, очень. Мне здесь очень нравится.
Вновь подошедший официант уже расставлял на столе тарелочки со всевозможными закусками, а затем, ненадолго удалившись, принес и напитки. Я еще раз удивилась, увидев, что «сладкая парочка» напротив не заказала себе ничего из спиртного, а только лишь минеральную воду и соки. Ладно, Сергей – он за рулем, но Ритка-то, Ритка! Даже свой любимый мартини проигнорировала.
— Э-э, так не пойдет! Дроновы, вы чего? С какой это стати вы всем семейством перешли на минералочку? Или у вас «сухой закон»? – в этот раз я уже не смогла удержаться от комментариев. – Получается, что мы с Олегом напару «наклюкаемся», а вы будете развлекаться, глядя на нас.
Рита улыбнулась – загадочно и немного застенчиво – и потянулась к нам со стаканом сока:
— Предлагаю первый тост. Марина, возьми хоть какой-нибудь бокал в руки!
Я растерянно выбирала между несколькими фужерами, наполненными разноцветными коктейлями, не зная, какому отдать предпочтение. Или Ланской рассчитывает, что я все это выпью? Тогда он только навредит себе: кто же еще потащит меня опьяневшую на своих плечах домой, как не он. Я схватила первый попавшийся бокал, потому что все ждали меня одну и выжидающе уставилась на подругу.
— За вас, ребята, — она подмигнула нам и улыбнулась, — Вы такие классные! Пусть у вас все сложится!
И мы, довольные, скрепили ее тост традиционным звоном сдвинутых бокалов. Я осторожно попробовала свой коктейль: очень вкусно! Ничего общего с теми «гремучими смесями», которыми мы баловались на общаговских вечеринках в студенческие годы. Будем надеяться, что и результат будет не такой, какой обычно бывал после «студенческих коктейлей».
— Олег, мне все хотелось у тебя спросить… — Рита, выдув полстакана апельсинового сока, с лукавой улыбкой обратилась к моему спутнику. – Где тебя так долго носило? Почему ты не объявился намного раньше? Тогда бы Маринка давно была бы так счастлива!
Темина, убить тебя мало! А впрочем, милая моя подружка, я тоже задаюсь этим вопросом. Я счастлива, и особенно остро почувствовала это сегодня, в этом уютном баре, тесно прижимаясь к Олегу.
— Раньше – не судьба было, Рита, — Олег, мягко улыбнувшись, лаконично ответил. Его ответ исчерпывал все: действительно, раньше – не судьба, я просто бы не поняла и не оценила по достоинству его любовь и внимание. Я бы потеряла его – безрассудно и глупо, как теряла других людей, не замечая их и не выделяя из категории случайных. Может, я только сейчас научилась ценить то, что дарит жизнь? Или, может, все-таки дело в самом Олеге – он сумел выделиться из общей серой массы проходящих людей и стать для меня самым значимым человеком.
А он, воспользовавшись случаем, задал Ритке ответный вопрос:
— Мне вот тоже хочется спросить. Почему это семейство Дроновых сегодня решило отбиться от коллектива и пить только чистую водичку? Ладно, Сереге простимо – он за рулем, но вот его прекрасной половине…
— А это уже другой тост! – «прекрасная половина» тут же подняла стакан, снова наполненный соком. – Мы с Сережкой вот все думали, как вам сообщить… Наверное, сейчас самый удобный случай. В общем, в нашем семействе ожидается пополнение.
Маргарита обвела всех взглядом и счастливо улыбнулась:
— Я жду ребенка.
— Вот это да! – мы с Олегом одновременно выдохнули и радостно загалдели. – Так за то выпить надо! Дронов, не молчи! Скажи хоть что-нибудь!
И снова звон сдвинутых бокалов, снова сладкий приятный вкус коктейлей на языке.
А потом мы долго кружились под медленную музыку. Я положила голову на грудь Олегу, крепко обняла его руками и тесно прижалась. С ним рядом я ощущала себя маленькой девочкой, беззащитной в жизни, но защищенной им. Мне было уютно, как никогда. Голова слегка кружилась от выпитых коктейлей, музыки и счастья. Я уже чувствовала себя влюбленной – глубоко, по-юношески, что называется «по уши». И, наверное, на всю жизнь. Сейчас мне казалось странным, что как-то можно было жить без него, не думать о нем, не ждать его прихода, не скучать по его объятиям, не любить его сильные большие руки, в кольце которых мне так хорошо и спокойно, не быть в зависимости от его губ, срывающих с моих поцелуи – то легкие, целомудренные, то до неприличия жадные, горячие, разжигающие внутри адский огонь, терпеть который с каждым разом становилось все трудней и трудней. Я доверилась ему, как ребенок, хотя еще совсем недавно не думала, что смогу снова вот так безрассудно и до конца поверить другому человеку. Сейчас мне казалось, что он всю жизнь был рядом и останется навсегда. Его нельзя не любить. Это невозможно – быть с ним рядом и не влюбиться в него. И меня даже не смущала та скорость, с какой это произошло. Если бы я не пережила это сама, я бы ни за что не поверила, что такое вообще возможно. От любви глупеют, и весь здравый смысл, который ограничивал раннее, бесследно исчезает, стоит лишь влюбиться. Мне хорошо с Олегом. И мне верится в то, что он – это мой человек, тот, которого я, ошибаясь, спотыкаясь на прежних ошибках, влюбляясь в одних людей и расставаясь с другими, ждала. Я знала, что он придет. Рано или поздно придет — для того, чтобы остаться.
Мы ушли раньше Дроновых, оставив тех веселиться в баре. Олег предложил прогуляться по ночным улицам, и я с охотой согласилась, шестым чувством угадав, что это будет не просто прогулка по ночному городу. Мы никуда не торопились. Моя рука доверчиво лежала в его широкой жесткой ладони, тепло которой и успокаивало, и будоражило. Он вел меня, и я доверчиво шла за ним, особо не задумываясь о том, что является целью нашего «путешествия». Наверное в прошлом я, не поскупившись, заплатила хорошую цену за то, чтобы сейчас иметь возможность полной грудью вдыхать теплый, смешанный с ночной прохладой летний воздух уснувших улиц незнакомого мне городка, но знакомого уже потому, что по нему меня вел человек, которому я, не задумываясь, готова была отдать и душу, и тело.
— …Вот здесь я живу, — Олег отпер ключом дверь квартиры на третьем этаже и пропустил меня вперед. – Ты ведь еще ни разу у меня не была.
Я неуверенно шагнула в темный коридор, и Олег, нащупав на стене выключатель, тут же зажег свет.
— Ну как?
— Ничего, — я оглядела просторную прихожую и одобрительно кивнула. Меня беспокоило совсем другое:
— Олег, а твоих родителей точно нет?
— Точно! – он рассмеялся и обнял меня за плечи. – Они уехали, так что будь спокойна. Располагайся, как у себя дома.
Я скинула туфли и прошла в ванную, чтобы вымыть руки. Глядя на себя в зеркало, я подумала, что макияж, который я сделала для ночного клуба, неуместен в домашней обстановке. Слишком тяжелыми показались веки, подведенные тенями. И помада на губах – лишнее. Поддавшись порыву, я умыла лицо прохладной водой, смывая косметику, а затем вытерла его мягким полотенцем, которое висело на крючке. Вот, так лучше. Кожа сразу порозовела, а глаза больше не казались усталыми. Я только лишь немного припудрила нос и расчесала волосы.
— Ужинать будем? – Олег заглянул в ванную и остановился на пороге, рассматривая меня. Я видела его отражение в зеркале, видела, с каким восхищением он смотрит на мои волосы, которые, тщательно расчесанные, живым каскадом заструились по плечам. Что и говорить, свои волосы я и сама люблю – они моя гордость. А Олег – тот вообще без ума от них, я видела в зеркале его восхищенный взгляд. Я не удержалась и улыбнулась ему в зеркало, а потом обернулась.
— Ужинать? Нет, Олег, я не голодная. А вот от чая бы не отказалась.
— Сейчас! – он коротко, по-военному, кивнул головой и тут же исчез.
Я застала его хозяйничающим на кухне. Олег уже успел включить электрический чайник и в данный момент засыпал в заварочный чайник заварку.
— Ты любишь крепкий?
— Средний, — я улыбнулась и подошла к нему, а затем, залюбовавшись его руками, не смогла побороть искушение и медленно провела пальцами по его руке от кисти к локтю. Олег вздрогнул и замер, прислушиваясь к моей невинной ласке, без слов говорящей о многом.
— Ты действительно решила остаться? – он посмотрел мне в глаза, пытаясь взглядом проникнуть в душу. Он хотел, чтобы я осталась, но еще больше хотел того, чтобы мое решение было принято не под давлением, из желания уступить ему, а было искренним, исходило из самого сердца.
— Да, я действительно так решила. Я хочу остаться, — я ответила ему, смело глядя в его черные, бездонные глаза. В его глазах есть что-то космическое: черная глубокая темнота, у которой нет дна, которая пугает и одновременно притягивает; невольно летишь навстречу этой темноте, ожидая, когда она тебя поглотит. Наверное раньше мне не нравились черные глаза, потому что я боялась погрузиться в них, утонуть и раствориться в их темноте, но теперь не боюсь.
— Я рад, что ты так решила. И ты… готова…
— Да, Олег.
Я не услышала, как он тихонько проник в ванную и встал со мной под душ. Я поняла, что он рядом, лишь ощутив спиной легкое прикосновение его ладоней.
— Если скажешь, я уйду.
— Нет, не надо. Не уходи, — я развернулась к нему. Мой взгляд уткнулся ему в грудь, поймал маленькие капельки воды, блестевшие на матовой смуглой коже, черные вьющиеся волоски, на которых тоже блестели капли, темные кружочки сосков. Не удержавшись, я несмело коснулась ладонями его груди и провела ими к плоскому животу, стирая капли воды. Я любовалась Олегом. Мне хотелось любоваться его фигурой не только глазами, но и руками; я хотела, как слепая, «увидеть» ее пальцами, почувствовать, понять, насладиться. До чего же ты хорош собой, Олег. Природа ли наградила тебя таким телом, или ты вылепил его сам, оттачивая и совершенствуя с помощью физических упражнений. До чего же хорош у тебя живот – подтянутый, упругий, не «заплывший» ранним жирком, с выступающими твердыми «кубиками» мышц – мои пальцы, осмелев, с удовольствием пробежались по ним. Я закрыла глаза, чтобы лучше «увидеть» его тело руками. Мои ладони уже изучали его руки: от самых кистей до локтей, прочувствовав выступающие вены. Мне так нравятся такие мужские руки – сухие, жилистые, с выступающими от физических нагрузок венами, я восхищаюсь такими руками, я могу любоваться ими неограниченное количество времени. У Олега именно такие руки, которые всегда приводили меня в восхищение. В его руки можно легко влюбиться, и я, даже еще не влюбившись в него самого, уже влюбилась в его руки и плечи – еще тогда, в нашу первую ночь.
…А его ладони тут же откликнулись, принялись так же медленно, но вместе с тем нетерпеливо изучать мое тело. Их больше привлек изгиб талии – они помедлили, задержавшись на нем и лениво, словно неохотно, соскользнули дальше. Обжигающее тепло укололо бедра, и мое тело, пронзенное неожиданно острой молнией желания, выгнулось навстречу его телу – сильному, гибкому, покоряющему, от которого легко оказаться в наркотической зависимости.
Упругие теплые струи воды разбивались о его плечи и разлетались мелкими брызгами, и лишь избранные капли застывали, переливаясь, на его бронзовой коже. Я стирала ладонями этот дразнящий водный бисер, и на месте стертых капель тут же возникали новые – и так бесконечно. А его пальцы уже аккуратно перебирали мои длинные мокрые волосы, и от этих легких прикосновений я млела, таяла, растворялась.
— Красивые волосы… Живой шелк… Я люблю их. Люблю твои глаза, губы, кожу – такую нежную. Я люблю тебя… Тебя одну.
Он впервые произнес «я люблю тебя». Или это мне послышалось в шуме воды, почувствовалось в поцелуях, передалось с прикосновениями… «Я тоже тебя люблю», — ответили мои руки, губы, глаза. «Я знаю», — говорящий взгляд его черных глаз. И каскады воды, каскады любви, сливающиеся в единый поток. Брызги воды… Брызги любви.
Я проснулась раньше Олега. Осторожно, чтобы не разбудить его, повернувшись, я приподнялась на локте и заглянула в его лицо – такое спокойное и умиротворенное. Олег даже спящий не казался беззащитным, в его лице сохранялась та спокойная уверенность, которая присутствовала днем. Красивое лицо… Сон чуть смягчил жесткую линию губ, но не тронул твердую волевую линию подбородка. Я позавидовала выражению его лица – такому на редкость умиротворенному. Видимо , даже во сне его не покидает уверенность в том, что все всегда будет отлично – он настолько уверен в этом, что своей спокойной уверенностью невольно заражает. Да и как может быть иначе, если я нахожусь рядом с ним? Любуюсь его лицом – четкими выточенными линиями, гармоничными и правильными. Любуюсь его крепко закрытыми глазами – от густых длинных ресниц падает легкая тень. Любуюсь им. Я могу любоваться им вечность.
Олег, словно почувствовав мой взгляд, пошевелился и открыл глаза.
— Привет! – легкая улыбка тронула его еще сонные губы.
— Привет! – я улыбнулась в ответ и с трудом подавила желание прикоснуться к его губам. Я с сожалением подумала, что ночь уже закончилась – такая короткая, и наступило утро. Мне не хотелось выбираться из этой теплой постели, хотелось провести здесь, рядом с этим человеком, вечность.
— Как спалось? – Олег с удовольствием потянулся, вытягивая руки, и его сильное упругое тело напряглось, выгнулось – с наслаждением, со вкусом, красиво и удовлетворенно.
— Хорошо! – я с улыбкой ответила, продолжая глазами ласкать и обожать его тело.
— Хорошо? Это хорошо! – Олег рассмеялся такому словесному каламбуру и, резко повернувшись на бок, обнял меня и зарылся лицом в мои волосы.
— М-м-м… Утром твои волосы еще ароматней. Люблю их, Маринка. Обожаю! Люблю, люблю, люблю! Тебе нравится, когда я говорю «люблю»?
— Да. Очень. Повтори?
— Люблю. Люблю-люблю!
Он счастливо рассмеялся и потерся лицом о мой висок.
— Не отпущу тебя. Как хочешь, но я не отпущу тебя – ни сейчас, ни потом, никогда. Никогда! Слышишь, никогда!
— А я разрешаю тебе не отпускать меня. Не отпускай меня, пожалуйста. Ни сейчас, ни потом, никогда. Слышишь, никогда!
Мы рассмеялись – счастливо, довольно, умиротворенно. Счастье – вот оно и есть, выжданное годами, выстраданное пустыми ночами, проведенное в призрачных расплывчатых мечтах о другом человеке; но если бы не было этого, я бы не смогла понять и оценить настоящее счастье. Необходимо было пережить прошлое, чтобы сейчас суметь отделить истинное счастье от ложного, как рис от плевы: в одну корзину – темную ненужную шелуху, в другую – чистые отборные белые зерна.
— Когда у тебя отпуск? – Олег напомнил еще об одной приятной вещи – отпуске.
— Скоро. Уже очень скоро, Олег.
— Поедем на море. Хочешь?
Я аж задохнулась от восхищения и радости. Хочу ли я на море? Глупо спрашивать!
— Хочу! Конечно хочу!
Олег довольно улыбнулся: моя неприкрытая радость по поводу предложения уехать на море позабавила его.
— Тогда поедем. Я достану путевки, возьму отпуск на две недели, и мы уедем. Хочешь?
— Хочу!
— Очень?
— Очень-очень!
— А волшебное слово? – его забавляла наша словесная игра.
— Пожалуйста! Или нет, спасибо, да?
Он рассмеялся:
— Да нет же! Другое!
— Другое? Какое?
— Ну подумай же! Оно легкое, но иногда его очень сложно произнести, особенно в первый раз.
— Ах да… Люблю! Да? Люблю?
— Да. Люблю! Еще?
— Люблю. Люблю-люблю! А ты?
— Люблю!
**************
Я сегодня задержалась на работе дольше обычного. Нашей директрисе вздумалось провести собрание, чтобы во всеуслышание заявить о своих новых бредовых идеях, которые она собиралась воплотить в жизнь с нового учебного года. О ее идеях я могу сказать только одно: как говорят врачи, медицина здесь бессильна. Я слушала весь этот бред молча и про себя злилась: я-то ведь надеялась улизнуть с работы пораньше, потому что вечером собиралась культурно отдохнуть. Олег купил билеты в театр, чем несказанно меня обрадовал: я так давно не была в театре! Я рассчитывала после работы заскочить домой, чтобы немного отдохнуть и привести себя в порядок перед вечером. Хотелось принять ванную, полежать, расслабившись, в теплой воде с пеной, помечтать в свое удовольствие (о ком? Конечно об Олеге!), а потом не спеша привести себя в порядок: накраситься, сделать прическу, повертеться перед зеркалом в новом платье. И вот… Мегера сбила все планы. На ванную с пеной теперь не остается времени, хорошо хоть, я вымыла голову с утра. У меня осталось время лишь на то, чтобы заскочить домой, наспех перекусить, переодеться и мчаться на встречу с Олегом уже на всех парах, рискуя опоздать.
Проклиная все на свете, а в частности директрису с ее «клиникой», я, нервно поглядывая на наручные часики, перескакивая через две ступеньки, сбежала с третьего этажа школы и выскочила во двор. Может, если как следует поторопиться, времени хватит и на душ. В крайнем случае можно будет позвонить Олегу от соседей (своего телефона у меня нет до сих пор) и предупредить, что я слегка опоздаю. Точно, так и надо будет сделать! Благо, встречу мы назначили за час до спектакля, поэтому есть небольшой запас времени. А потом, при встрече, я в лицах и с юмором перескажу Олегу сегодняшнее собрание – посмеемся вместе. Ему нравится, когда я передергиваю сцены из школьной жизни, в частности, изображаю директрису. В таком случае он, смеясь, говорит, что цирк потерял гениального клоуна. Я и в этот раз «отмочу» что-нибудь подобное, изображу нашу старушенцию в самых ярких красках – будь спокоен!
— Марина!
Оклик застал меня врасплох. Я замедлила шаг и недовольно оглянулась: ну чего еще, что вам надо, когда я так тороплюсь? А, оглянувшись, остановилась как вкопанная. Сердце предательски и по старой памяти глухо стукнуло: Игорь. И этот неожиданный стук, отдавшийся во все части тела, парализовал, заставив остановиться и подождать торопливо направляющегося ко мне человека.
— Марина, я тебя тут жду… — он приблизился и остановился в двух шагах от меня, не решаясь подойти ближе.
Ждешь? Но почему? Ничего не понимаю. Его появление было так неожиданно, как снег в июле: я уже ведь решительно вычеркнула этого человека из своей жизни и не думала, что он снова появится. Со мной рядом теперь другой человек. Все эти мысли одна за другой промелькнули в голове и исчезли, оставив сознание пустым, ничем не заполненным.
— Марина, мне надо с тобой поговорить…
— Зачем? – голос глухой и незнакомый. Я еще не пришла в себя от неожиданности, я еще не знаю, как реагировать на такое внезапное появление Игоря. Возник, как черт из табакерки…
— Зачем? – он переспросил и, сощурив глаза, посмотрел в сторону, а потом, после недолгой паузы, снова обжег меня взглядом и быстро проговорил:
— Может, зайдем куда-нибудь, в кафе, например? Здесь, посреди улицы, говорить как-то неудобно…
Я постепенно приходила в себя. Мое сознание вновь наполнялось, а мозг обретал способность мыслить и принимать решения.
— Я не хочу никуда идти. Если хочешь мне что-то сказать, говори здесь и быстро, потому что я очень тороплюсь, — голос перестал дрожать, слова прозвучали так, как и должны были прозвучать в таком случае – отрывисто и резко.
— Ясно, — Игорь вздохнул и опустил глаза. – Я так и предполагал, что ты не захочешь со мной говорить.
— А разве я должна поступить по-иному? – я иронично усмехнулась. Теперь я смотрела на Игоря «трезвыми» глазами, не ослепленными влюбленностью. Теперь я смотрела на него, ничего не чувствуя, не дрожа и не заикаясь от волнения, не тая от его взгляда. Я смотрела на него как на постороннего человека, случайно промелькнувшего в моей жизни, и мне нравился этот мой новый взгляд – трезвый и ясный. Единственное, что мне захотелось сделать – это взять маленький реванш и отплатить Игорю той же монетой, наговорит ему обидных и может быть даже (я посмела на это понадеяться) ранящих слов. Маленькая женская месть.
— Нет, конечно нет. Я прекрасно понимаю. После того, как я обошелся с тобой, я не имею права рассчитывать на твое прежнее отношение ко мне, — а взгляд – кающейся Магдалены. С ума сойти, Дмитриев! Будь у меня твой талант, я бы непременно написала с тебя картину и назвала бы ее «Кающийся грешник» или еще как-нибудь в том же духе.
— Игорь, давай побыстрей. Что ты хотел мне сказать? Давай, скороговоркой и на три счета, — я нетерпеливо подстегнула его. Игорь потоптался, помялся и выдал:
— Как ты?
Я усмехнулась и удивленно дернула плечом:
— Как я? Нормально. Прекрасно! Сейчас – прекрасно. А вообще-то надо было интересоваться моим состоянием не сейчас, а раньше, сразу же после твоей исповеди. Тогда бы я, может, и поведала бы тебе что-нибудь иное, а не сейчас, когда у меня все вы порядке.
— А… тогда?.
Он не придумал ничего, кроме этого глупого вопроса. Глупо спрашивать, Игорь! Но раз хочешь знать, ладно.
— А тогда? А что – тогда, Игорь? Мог бы догадаться и не спрашивать. Хотя, конечно, ты не обо всем догадываешься. Наверное, я тебя разочарую, если скажу, что у меня не особо получилось рыдать по твоей милости в подушку и в отчаянии заламывать руки. Может быть и хотелось – был такой порыв однажды, но вот в больнице, при посторонних людях, показалось как-то неудобно.
Игорь оторопело вытаращился на меня. Так, первый удар под дых. Что-то мне хочется, чтобы ты почувствовал себя виноватым. Хочется, в отместку, задавить тебя этой виной, и ничто и никто не помешает мне сейчас это сделать.
— Как… Что случилось, Марин? Почему ты оказалась в больнице?
— Машина сбила. Сразу же после нашего последнего разговора, неподалеку от твоей работы. Мне стало как-то не до того, чтобы посмотреть по сторонам, перебегая дорогу.
— Я не знал… Марин, я правда не знал!
В его голубых глазах просквозило отчаяние – такое жалобное отчаяние бывает в глазах шестиклассника, вызванного к доске отвечать не выученный урок.
— Естественно, ты ведь и не потрудился узнать… А я, между прочим, была беременной. Только вот, незадача, потеряла ребеночка в результате аварии. Ты об этом тоже не знал. Я не успела тебе сказать. Я хотела сообщить тебе в тот день, а ты опередил меня. Как, кстати, поживает твоя дочка, поправилась? И передавай привет женушке. Ну, все? Поговорили?
— Марин, погоди… — он задержал меня, уже готовую уйти, схватив за руку. Я невольно остановилась. А Игорь, не выпуская моей руки, беспомощно глядел на меня, осмысливая услышанное. Я молча ждала и почему-то не решалась выдернуть свою руку из его. Он сам отпустил мое запястье.
— Марин, я правда не знал… Прости.
Он наморщил лоб и пятерней провел по своим волосам. На солнце блеснула тонкая полоска золота, украшавшая безымянный палец. Решил теперь носить обручальное кольцо? Или жена заставила? Обручальное кольцо, разрушившее все. Но теперь мне не больно видеть его на пальце Игоря – все прошло, я уже пережила это. А Игорь, решившись, заговорил. Он говорил о том, что очень виноват передо мной, просил прощения, говорил, что любит меня и будет любить, что не хочет меня терять, просил, если это возможно, простить его, говорил, что хотел бы возобновить наши отношения, что не может без меня. Он много чего говорил, но его слова погружались словно в вату. Они не долетали до моего сознания, застревая где-то на середине пути к нему. Я слышала и не слышала Игоря. И все, что он говорил, не желало фиксироваться в моем сознании. Его слова отлетали от меня, словно резиновые мячи от стены.
— Хватит, — я тихо, но уверенно оборвала его. – Хватит.
И он послушно замолчал.
— Уходи. Слышишь? Уходи. И больше никогда не разыскивай меня. Уходи, слышишь?
Не дожидаясь ответа, я развернулась и торопливо пошла, боясь, что Игорь бросится меня догонять. Но он остался стоять там, где и стоял. Не ушел, не двинулся с места – я, не оглянувшись, поняла это. Я шла прочь, чувствуя спиной его взгляд, и не оглядывалась. На прошлое не оглядываются.
**************
Я уже второй час сидела у Ритки, и мы все говорили, говорили и никак не могли наговориться. Так бывает всегда, когда мы с ней встречаемся: у нас находится о чем поговорить, обмениваться новостями и впечатлениями мы можем до бесконечности. Сергей в таких случаях старается нас не беспокоить, прекрасно понимая, что у нас могут быть свои женские «секреты».
— Вы только мне не очень-то косточки перемывайте, — он и в этот раз отшутился и ушел в соседнюю комнату смотреть телевизор, предусмотрительно прикрыв за собой дверь. Но Серегины «косточки» мы решили оставить в покое – пусть «отдыхает» до поры до времени. Зато темой номер один стала Риткина беременность.
— Уже два месяца, — подруга погладила себя по еще плоскому животу. – Я узнала еще месяц назад, хотела сказать тебе, да не решилась, ведь тогда ты еще находилась в больнице, потеряла ребенка и могла в лишний раз об этом задуматься и расстроиться. Так что сама понимаешь… Только сейчас сказала.
— Зато как впечатляюще сообщила! – я вспомнила ночь в диско-баре – ее самое начало, когда Рита обнародовала свою тайну.
— Я так и хотела! – подруга улыбнулась, довольная тем, что произвела тогда фурор. Ритка всегда любила ошеломлять.
— Тебя сильно по утрам тошнит? – меня интересовали все подробности Риткиного «положения». Послушал бы Серега, о чем иногда его «дамочки» (то есть мы) беседуют!
— Не-а, — подруга беззаботно пожала плечами. Удивительно, но ее совсем не мучил токсикоз, наоборот, аппетит у нее был отменный. – Так, поначалу было… Зато постоянно хочу есть. Ем в три раза больше, чем раньше.
— Я уже заметила, — я усмехнулась, вспомнив то количество еды, которое Маргарита умяла в баре.
— Наверное у меня внутри сидит настоящий проглот. Если мой аппетит не поумерится, я растолстею до необъятных размеров, превращусь в батон. Дронов мой меня тогда разлюбит, — Ритка сокрушенно вздохнула, словно последнее заявление действительно могло стать правдой.
— Это будет возможно лишь в том случае, если южный полюс поменяется местами с северным. Сергей тебя любит и будет любить. Тебе, Ритуль, очень повезло с мужем.
— Завидуешь? – Темина довольно усмехнулась.
— Ага.
— Завидуй! Впрочем, у тебя не хуже муж будет.
— Откуда знаешь?
— Знаю, — Ритка многозначительно приподняла брови. – На курсы гадалок записалась. А если честно, понаблюдала за одним товарищем, как он на тебя надышаться не может.
— Ты об Олеге?
— О ком же еще!
— Хороший мой… — я мечтательно улыбнулась, вспоминая Олега.
— Нравится? – Ритка не спросила, а уверенно констатировала. Она могла бы и не спрашивать, ведь ответ и так ясен.
— А ты как думаешь? Конечно! Мне даже с Дмитриевым так хорошо не было, как с ним!
— Не теряй, Маринка, это сокровище. Лучше Олега и не сыскать.
— А я и не хочу искать кого-нибудь другого! Я поняла, что мне нужен именно он. Кстати, о Дмитриеве… Я тебе еще не сказала, что он тут на днях объявился?
— Да ну! – Маргарита удивленно округлила глаза и тут же недовольно поморщилась. – И что же Игорь?
Я махнула рукой, давая этим понять, что ничего стоящего, но тем не менее пересказала подруге «краткое содержание предыдущей серии».
— Вот так вот, Риточка.
Темина скривила губы и презрительно бросила:
— Вовремя же он… Раньше надо было соображать! Ну а ты, ты-то как?
— «Как-как», — я передразнила подругу и насмешливо наморщила нос. – Никак! Отправила его к чертовой бабушке. На фига он мне теперь сдался. Пусть отправляется к своей жене. Мне он теперь абсолютно безразличен. Переболела им и все.
— Молодец! К тому же у тебя есть Олег.
— Вот именно! – я утвердительно кивнула головой, чтобы Рита больше не вздумала сомневаться в моих чувствах к Олегу. Но она и не думала сомневаться, обрадованная тем, что «лав-стори», которую ей хотелось увидеть, наконец-то стала набирать обороты.
— Пойдем на кухню – чайком побалуемся, — она гостеприимно предложила. – Что-то есть охота, видимо, мой проглот снова требует пищи.
Я не стала мариновать подружку голодом, послушно отправившись с ней на кухню, но обедать категорически отказалась, согласившись только на чай с кексом, который подруга заботливо нарезала и аккуратно разложила на тарелочке.
— На сладкое тянет, — взяв с тарелочки третий кусок кекса, она пожаловалась. – Трескаю конфеты и кексы тоннами, скоро растолстею до размеров бегемота. Может у меня девочка? Говорят, если тянет на острое и соленое, то мальчик, а на сладкое и мучное – девочка. Мне бы хотелось дочку, а Дронову, как и любому мужику – сына. Интересно, кому я угожу?
— Обоим. Обоим, Рита, — я улыбнулась. – Ведь это будет ваш ребенок, не важно кто, сын или дочь.
— Точно! Уф-ф… Дай-ка мне еще вон ту-у конфетку, ваза ближе к тебе.
Я протянула подруге указанную конфету и укоризненно покачала головой:
— Хватит, Ритуль, а то тебя и впрямь разнесет. И так уже много съела, вон сколь ко фантиков около тебя. Ты ведь раньше ела очень мало, а конфеты – так вообще редко.
— А сейчас не могу остановиться. Слушай, Баурина, возьми себе конфет, сколько надо и убери эту чертову вазу на фиг! А то я ее всю опорожню за один присест.
Я рассмеялась и, взяв вазу в руки, послушно встала и вышла из кухни.
— Куда ты пропала? – Ритка, когда я вернулась, уже без вазы, удивленно спросила.
— Как «куда»? Ты же ведь сама просила убрать вазу с конфетами! На фиг.
— Ну и куда ты ее дела? – Маргарита с интересом уставилась на меня. «Припрятала, а я все равно потом найду и съем», — говорил ее взгляд.
— К Сергею в комнату унесла. Пусть он ест.
— Баурина, Дронов – это не «на фиг»!
Я снова рассмеялась:
— Зато надежней, Ритуль! Из любого «на фиг» ты эту вазу потом извлечешь, а вот у Сергея забрать будет затруднительно уже просто потому, что он эти конфеты сейчас сам ест – вприкуску с футболом.
— Баурина!!! – Маргарита в отчаянии завизжала, не в силах безболезненно распрощаться с вожделенными конфетами, но получила в ответ только мой добродушный смех.
— Ты садюга, — она печально констатировала.
— Кушай лучше фрукты. Вон Дронов сколько их тебе накупил. Помыть яблоки?
— Давай, — Рита обречено кивнула, вяло соглашаясь и с унылым видом надкусила протянутое мной вымытое яблоко. Но после того, как я перемыла все яблоки, и наш разговор вновь вернулся к Олегу, Рита повеселела. Ей не терпелось узнать все подробности нашего с Олегом романа, включая интимные. Ее глаза оживленно заблестели, и она даже от любопытства перестала грызть яблоко.
— Ну а в постели он как? – она, придвинувшись ко мне ближе и положив на край стола недоеденное яблоко, нетерпеливо подстегнула.
— Ну тебя, Темина! Это же личное!
— Маринка, ну-у пожа-алуйста! Я же ведь умру от любопытства, — ее выражение лица стало таким несчастным, что я невольно усмехнулась, но все же решительно отрезала:
— Не скажу! Извини, Рит…
— Ну хотя бы скажи, не разочаровал ли?
— Не разочаровал! – я снова усмехнулась. Мне нравилось дразнить Ритку. – Все очень даже замечательно, лучше, чем с Дмитриевым.
— И фигура у него – закачаешься… — Ритка, мечтательно прикрыв глаза, уже почти влюблено прошептала. Она даже на время забыла о том, что в комнате у телевизора сидит ее собственный муж, который красавчик еще тот. Рите же сейчас хотелось послушать красочную эротическую историю из моих уст. Обойдешься, подружка! Я мысленно показала ей язык и, не выдержав, рассмеялась.
— Ты чего? Что-то смешное вспомнила? – она тут же встрепенулась.
— Нет. Просто у тебя такое выражение лица… Ритуль, у тебя уже есть муж, красавчик еще тот! А Олег…
— Да я и не претендую на твоего Олега, успокойся! – Рита обиженно дернула плечом и тоже рассмеялась. Только вот со своим любопытством никак справиться не могу, хоть убей! Скажи, Баурина, у такого золотого мальчика есть хоть какие-нибудь недостатки? А то ведь я его уже до самых небес вознесу… — и она с надеждой посмотрела на меня.
— Недостатки? – я снова, уже в который раз, рассмеялась: слишком уж забавно было наблюдать за Риткой. – Ну есть, конечно… Наверное есть. Хотя, если честно, я еще не нашла в нем изъянов!
Риткино выражение лица стало еще несчастней: я вместо того чтобы помочь ей «спуститься на землю» еще больше усугубила ситуацию. Если так пойдет и дальше, она скоро начнет молиться на Олега.
— Ладно, подружка! Не страдай! Олег – не святой, а простой человек. Конечно у него есть свои недостатки. Например, он много курит, особенно когда нервничает. И еще он, мне так кажется, очень гордый и, возможно, ранимый, но это не недостатки, а просто черты характера. Знаешь, Темина, я тут недавно одну глупость допустила… Зашел у нас как-то с Олегом разговор… Знаю, не нужно рассказывать человеку, с которым в данный момент строишь отношения, о своих бывших увлечениях, а я вот… Олег поступил умнее, он просто лаконично ответил, что, конечно, с девушками встречался, но сейчас это уже не имеет никакого значения. А я, дура, зачем-то сказала ему об Игоре. И кто меня за язык потянул! Олег-то знал, что у меня до него кто-то был, но специально об этом не расспрашивал. Пока не зашел тот разговор… Когда я сама заговорила о Игоре, он так заметно в лице и настроении переменился… И только лишь спросил, действительно ли у меня прошли все чувства к тому человеку. Зря я так разоткровенничалась. Хоть и сказала ему, что у меня к Игорю все «перегорело», все же, думаю, совершила глупость, поддавшись порыву вывернуть душу наизнанку.
— Да, зря, — Рита согласно кивнула. – Ну ничего, если больше не вспоминать и не заводить разговоров, то не страшно, тем более что Игорь уже в прошлом. Ты точно послала его куда подальше?
— Да. Точно.
— Вот и ладно! А с Олегом у тебя все будет тип-топ. На свадьбу потом не забудь пригласить.
— Рит, об этом еще рано говорить!
— Ладно-ладно, все возможно. У меня с Дроновым вон как быстро получилось!
— Да уж, быстрей и не может… — я охотно подтвердила и, глянув на часы, удивленно ахнула:
— Ну ничего себе! Ритка, я побегу. У тебя в гостях время летит незаметно, а я ведь сказала родителям, что загляну к тебе на минуточку.
— Олег должен приехать? – подруга понимающе улыбнулась.
— Не знаю. Хотелось бы.
— Ну тогда беги, а то вдруг он и правда уже приехал, а тебя нет. Ждет небось…
…Но на лавочке возле моего подъезда ждал меня совсем не Олег. Я еще издали увидела и узнала этого человека, и сердце недовольно и с каким-то испугом стукнуло: что он здесь делает? Зачем объявился вновь, ведь я ясно дала ему понять, что не желаю больше его видеть?
— Что ты здесь делаешь? – я приблизилась к нему и остановилась. Игорь, встрепенувшись, мгновенно подскочил.
— Привет… Я жду тебя.
— Зачем? – я хмуро спросила, но почему-то не решилась уйти. А Игорь в этот раз был намного уверенней, чем в прошлый. Он больше не переминался с ноги на ногу и не мусолил слова. И взгляд его небесных глаз был решительным. Он еще не сказал, но я догадалась, что он ждет меня давно и за это время успел собраться с мыслями.
— Я хочу поговорить с тобой. Я зашел к тебе домой, но твои родители сказали, что ты ушла к подруге и скоро вернешься.
— Тебе не надо было меня ждать, — я пыталась держать решительную «оборону», мне хотелось снова, как и в прошлый раз, задавить Игоря словами, но сейчас у меня это плохо получалось: я, похоже, растерялась перед его решительностью. Игорь, в отличие от меня, успел как следует подготовиться к встрече, тогда как для меня она явилась полной неожиданностью.
— Марина, давай спокойно поговорим. Присядь…
— Я не хочу присаживаться! И вообще не собираюсь с тобой разговаривать, мы поговорили в прошлый раз.
— Мариш, ну что ты как маленькая! – он попытался сгладить мою резкость улыбкой. – Понимаю, я очень тебя обидел. Но и ты пойми меня… Я не хочу тебя терять.
— Да? – я насмешливо вскинула брови. – И что ты хочешь мне предложить? Жить втроем: я, ты, твоя жена? Прости, вчетвером – еще и твоя дочка. Или будем встречаться тайно, опять на чужой квартире, чтобы, не дай бог, жена не узнала? Не получится! Я не из тех, кто соглашается быть любовницей.
— Я знаю. Я и не предлагаю тебе это.
— Тогда что? Что ты еще можешь предложить?
Я заводилась, а Игорь оставался спокойным и уверенным.
— Я собираюсь разводиться.
— Да-а? – это заявление меня несколько удивило: неужели Игорь отважится на столь решительный шаг. – Значит, тебя можно поздравить с таким смелым решением? Поздравляю!
— Маринка, ну хватит иронизировать. Я разведусь, это точно. И мне бы хотелось возобновить с тобой отношения.
— А мне бы не хотелось!
Игорь немного оторопел после такого решительного заявления, он даже сделал полшага назад и, удивленно сощурив глаза, внимательно посмотрел на меня. А я почему-то вспомнила, что раньше таяла свечой от его такого чуть прищуренного взгляда: его глаза казались более насыщенного цвета.
— Почему?
— Почему?! Идиотский вопрос, Игорь! Неужели сам не понимаешь? Я больше не могу относиться к тебе по-прежнему. Все кончено! Неужели не ясно? Разводишься – флаг тебе в руки! Только меня это уже не колышет! Не колышет, ясно? Уже слишком поздно, Игорь! И ничего не исправить!
— Разве? – он недоверчиво усмехнулся и, приблизившись ко мне, неожиданно обнял и поцеловал. Я задохнулась от внезапности и на какое-то время потеряла способность трезво мыслить. Мне надо было бы оттолкнуть Игоря, надавать ему пощечин – что еще делают в таких случаях? Но у меня, как и раньше, ослабли ноги и закружилась голова. Память сыграла со мной злую шутку. В это мгновение я забыла о том, что есть на самом деле, и на несколько секунд окунулась в прошлое, в то, в котором я еще была влюблена в Игоря, в котором не было Олега. Всего несколько секунд, но их оказалось достаточно. Я неожиданно для самой себя ответила на поцелуй, совершенно не подумав в этот момент, что тем самым предаю другого человека, который мне дорог, и перечеркиваю все свои решительные слова, высказанные Игорю. На несколько мгновений я потеряла чувство реальности, но тут же очнулась и ужаснулась: что я делаю? Но еще раньше в настоящее меня вернул резкий и удивленный окрик:
— Марина!
Я отшатнулась и увидела черные глаза Олега, которые обожгли меня удивленным (да, именно удивленным) взглядом, и его плотно сжатые губы. Его лицо показалось мне белой напряженной маской удивления.
— Олег…
На меня словно вылили ведро холодной воды. Все случилось, как в плохом анекдоте. Так быстро, что я даже не успела еще понять, что на самом деле произошло и какие будут последствия. Я еще не смогла понять, как я навредила себе и Олегу. А он, намного быстрей меня справившись с растерянностью, переменился в лице и неожиданно с силой заехал Игорю в лицо. Удар был настолько мощным, что Игорь, не удержавшись на ногах, упал, удивленно охнув и схватившись рукой за скулу. А Олег, резко развернувшись и не взглянув на меня, торопливо пошел прочь.
— Олег!
Он не оглянулся.
— Олег! – я, чуть не плача, безнадежно крикнула ему вслед, почему-то позволяя уйти.
***************
Я никуда не поехала, как планировала раньше, в свой отпуск. Я мечтала уехать на курорт, но в итоге осталась сидеть дома. Все планы, мечты, желания оказались перечеркнутыми жирной чертой, имя которой «предательство» – мое предательство и последовавшее вслед за ним одиночество. Мне никого не хочется видеть, даже Ритку, потому что тогда не избежать вопросов, на которые не хочется произносить ответы. Я их знаю, ответы, но не хочу произносить вслух. Только лишь при короткой встрече с подругой на ее вопрос «как дела» кратко ответила, что рассталась с Олегом – по моей вине, и, оставив ее в ворохе недоуменных вопросов, попрощалась. Мне сейчас не хочется говорить о том, что произошло. Я переживаю это даже сильней, чем недавнее предательство Игоря, потому что в этот раз предала сама и того человека, который стал мне действительно дорог.
Я пыталась все вернуть. Звонила Олегу, но его в тот момент не оказалось дома. Измучавшись сомнениями, я все же отважилась приехать к нему. Мне хотелось все объяснить, попытаться хоть как-то оправдаться, сказать, что мне нужен только он. Я не могла оставить все в том свете, в каком он увидел, я приехала к нему, но его мама сказала, что он задерживается на работе. Я прождала его почти до самых сумерек на лавочке во дворе (от предложения подождать в квартире я почему-то отказалась – не хотелось, видимо, выяснять отношения при его родителях), и в итоге наш разговор состоялся именно на лавочке, во дворе его дома.
Олег молча, не перебивая, выслушал меня, поражая холодным спокойствием. А потом, когда я закончила, после недолгой паузы сказал, обжигая все тем же холодным равнодушием:
— Марина, разберись со своими чувствами как следует и не пытайся больше подменять мной этого человека. Ты сама говорила, что он очень много значил для тебя. И тем более сейчас он хочет вернуть тебя. Так не бывает, чтобы вот так мгновенно разлюбить одного человека и тут же полюбить другого. Определись, Марина, и больше не разрывайся на два фронта.
Он так и не понял меня. Не захотел понять. Не услышал. Слушал, но не вникал в суть моих слов. Или они для него прозвучали не искренне? Я словно получила оплеуху, и мне стал невыносим взгляд его черных глаза, в этот раз показавшийся слишком тяжелым.
Мы поднялись с лавочки одновременно: он, сказав все, что думал, решил, что разговор окончен, а я просто не пожелала больше уговаривать его. Бесполезно пробивать эту глухую стену отчуждения, возникшую между нами. Хватит и того, что я унизилась, рассопливившись перед ним, вывернув душу наизнанку – ему это оказалось ненужным. Зато он был по-военному краток: больше не используй меня. Но я ведь его и не думала использовать! Гордость… Или гордыня. Я оказалась права, сказав недавно Ритке, что Олег очень гордый.
Я тоже гордая. Мне больше не хочется уговаривать его, бегать за ним, делать какие-то попытки помириться. Олег довольно ощутимо щелкнул меня по носу, отбив охоту снова делать первой шаги к примирению. Не хочу больше так унижаться. Но и без него мне очень плохо. Так плохо, что даже не хочется видеть близких людей, не хочется с ними разговаривать, а хочется только поглубже спрятаться в свою раковину, что я малодушно и сделала, попросту сбежав от всех. После недельного добровольно-вынужденного затворничества я, удиви всех, даже саму себя, своим решением, уехала на нашу дачу. Я не очень люблю туда ездить, хотя и не знаю почему: вроде ведь загород, природа, свежий воздух и парное молоко. Но, с другой стороны, — глухой забор, за которым у меня чуть ли не начинается клаустрофобия, приусадебный участок, включающий в себя две сотки картофельного поля (а картошку нужно окучивать и обирать с листьев красные мягкие тельца личинок колорадских жуков – терпеть не могу!) да еще плюс отсутствие цивилизации (словоохотливая соседка – не в счет). Наверное потому, что сельхозработы нагнетают на меня беспробудную тоску я и не люблю ездить на дачу. Парадокс: природу люблю, с ностальгией вспоминаю студенческие полевые практики, но выезды за город на дачу просто ненавижу. Вот почему этот мой выверт удивил всех, включая меня. Но мне сейчас на руку была именно эта отрезанность от цивилизации.
Мама, немного поколебавшись, отпустила меня, надавав на прощание кучу советов и обременив несколькими просьбами вроде окучивания картошки и поливки огурцов. Я машинально кивала в ответ головой и покладисто отвечала: «Да, мам. Хорошо, мам». Папа с ворохом вещей и годовым запасом провизии отвез меня на дачу и там оставил, пообещав каждые два-три дня проведывать. И мне снова пришлось рассеянно согласиться.
Наконец-то я одна. Никто не отвлекает разговорами и не раздражает просто своим присутствием. Я одна, одна, одна – сама себе хозяйка, этакий дачный робинзон. Не верится…
Полдня я загорала на солнце, развалившись на коврике прямо посреди грядок. Остаток дня, вспомнив наставления мамы, ковырялась в тех же грядках, выдергивая сорняки. Оказывается, огородные работы тоже могут доставлять удовольствие, если никто не стоит над душой и не дает ежесекундные указания, как и что нужно делать. По крайней мере они отвлекают и успокаивают. Я даже на время забыла о своих неприятностях. Зато вечером, после легкого ужина, когда село солнце, и когда я забралась на второй этаж нашего небольшого дома, чтобы устроиться там на ночлег, накатила Тоска. Именно так, с большой буквы и даже «Ее Величество». И от этой тоски мне захотелось выть, лезть на стену, бить кулаком в подушку – что угодно, но лишь бы ее прогнать. И причина этой тоски только одна – Олег. Олег, Олег и еще раз Олег. Олег! Я несколько раз вслух проговорила его имя, надеясь, что со звуком голоса тоска уйдет, но стало еще хуже. После того, как я озвучила имя, стены, отразив его, сконцентрировали в комнате, и теперь вся атмосфера спальни была пропитана моей тоской. Мне стало почти так же плохо, как в тот вечер после гибели Андрея. Я так же лежала на диване и от невыносимости била кулаком по подушке. Но в тот черный вечер пришел Олег и разрядил одиночество. Сейчас он не придет. И не известно, придет ли вообще когда-нибудь ко мне, сможет ли простить мне то предательство, не разлюбит ли. Если разлюбит, я умру – ни больше, ни меньше.
Я кое-как пережила эту ночь, забывшись сном только под утро: назойливые образы, всплывающие в памяти и сменяющие друг друга с завидной частотой вытеснили сон. И даже забывшись зыбкой полудремой, я не перестала думать об Олеге, он мне то и дело снился, а его имя прочно обосновалось на губах. Не-вы-но-си-мо!
Я уснула по-настоящему только тогда, когда начали просыпаться птицы, извещающие о своем пробуждении бодрым чириканьем. Где-то, на чьей-то даче прокукарекал петух – это был последний звук, который еще проник в мое сознание. Дальше я спала.
Я открыла глаза, когда уже вовсю светило солнце и где-то далеко позади осталось время завтрака. Глянув на часы, я убедилась, что и послеобеденное время тоже умудрилась проспать. Хорошо, что я теперь сама себе хозяйка: никто не встретит укоризненно-удивленным взглядом: «Ну ты даешь!» и не поторопит нетерпеливым и бодрым «Бегом умываться и завтракать!». Я одна. Я сама себе хозяйка. Только вот хозяйка ли своим мыслям, так непрошено лезшим в голову и не дающим расслабиться.
Я неторопливо позавтракала (или пообедала?) чашкой кофе с молоком и булкой с сыром, а потом отправилась на улицу. Мне очень нравится маленький заброшенный прудик-болотце, примостившийся прямо за нашей дачей. Пожалуй, это мое самое любимое место если не на всей земле, то уж в окрестностях этих дач точно. Я могу часами сидеть на заросшем травой бережку и смотреть на мутную воду и жесткую острую осоку. Я никогда не могу побороть искушение сорвать режущий упругий лист осоки – мне нравится, что он такой упругий и острый. И практически всегда, срывая осоку, я раню пальцы. Так и сегодня не обошлось без пореза как раз на сгибе фаланг. Больно, но я почему-то не чувствую боли. Саднящая царапина даст о себе знать потом.
Я люблю наблюдать за обитателями этого прудика: за личинками, взрослыми водяными жучками, моллюсками, лягушками. Я, наблюдая за ними, упиваюсь их жизнью. Каждый раз, когда я сижу на этом месте, вспоминаю студенческие полевые практики после первого и второго курсов. Вот уж была романтика! Ценишь, когда события остаются лишь «в записи» на полустертой видеопленке памяти. А тогда мы – студенты- жалобно ныли после трехчасовых брожений по лесам и болотам и уговаривали раздраженного нашей незаинтересованностью преподавателя вернуться на базу. Глупые! Вернуть бы сейчас то время… Я бы с большим удовольствием обрядилась в резиновые сапоги до колен, заношенный спортивный костюм и соломенную шляпу, и с сачком в руках, этаким Дуремаром полезла бы в болото за пиявками, чтобы потом долго и упорно изучать их членистые влажные тельца с помощью лупы и бинокуляра и аккуратно срисовывать в альбом. Где вы, студенческие годы? Ау? Возьмите меня назад. Я хочу встретиться со своими сокурсниками, чтобы вместе пережить эти светлые годы, но уже в воспоминаниях. Несколько месяцев назад в нашем институте была встреча выпускников, но тогда у меня в самом разгаре был роман с Игорем и поэтому я бродила по коридорам института, вспоминая и узнавая их, но в контексте моего студенческого романа с Дмитриевым. А сейчас мне хочется оказаться в прохладном здании снова, но только чтобы теперь вспомнить не узкий отрезок времени, а весь период студенческой жизни в целом.
Мысли об институте отвлекли. Я даже перестала думать об Олеге. Надо, наверное, почаще приходить к этому чудо-прудику, больше напоминающему болотце: может он поможет излечиться от грусти?
Вечером я бродила по узким дачным улочкам, здороваясь с изредка встречающимися мне знакомыми дачниками. Я не торопилась домой, потому что по горькому опыту уже знала, что там, в маленькой спальне на втором этаже на меня снова нахлынет меланхолия. Помня об этом, сегодня я легла спать на первом этаже: на скрипучем стареньком диванчике в закутке, именуемом «комнатой», через стенку от кухни. И на удивление быстро уснула.
Время здесь летит незаметно. Оказывается, можно получать удовольствие, полдня ковыряясь в грядках кверху попой. Может мне стоит пересмотреть свои желания-нежелания и ездить на дачу чаще? Или мне сейчас здесь нравится лишь потому, что я одна, без семейства? Одна, хозяйка сама себе… Родители, как и обещали, навещают меня через два-три дня, удивляясь тому, что я, вопреки их ожиданиям, совсем не тороплюсь возвращаться домой. И на их вопросы, не одичаю ли я здесь, лишь усмехаюсь и отрицательно качаю головой. Нет, не одичаю. Одиночество на даче, свежее и пьянящее, как загородный воздух, и одиночество квартирное, давящее и гнетущее, заключенное в коробку стен – две разные вещи.
Отпуск заканчивается досадно быстро. Пора возвращаться в пыльный город, вливаться в городскую жизнь, отмывать потемневшие от огородных дел пальцы, делать маникюр и макияж. И в жизни снова будет школа, сумасшедшая директриса, округлившаяся Ритка Дронова и наши нечастые посиделки-чаепития. Все будет почти так, как прежде. Не будет только моего наполовину расформированного и наполовину выпустившегося 9-«В». И не будет Олега. Он где-то есть, в Подмосковном городе, ходит на свою работу, по выходным иногда отдыхает в том самом баре, в который водил и меня. И совсем не скучает по мне. А я соскучилась по нему до слез, до мурашек по коже, до привкуса соленой крови на закушенной губе, до вдавленных следов от ногтей на ладонях, сжатых в крепкие кулаки. Я отдохнула, но не избавилась от этой тоски по нему, за месяц утроенной. Мне до слез хочется его увидеть.
**************
— До чего же ты похорошела, Маринка! Тебе так идет загар, — Темина с восхищением и долей зависти рассматривала меня. Да, действительно, загорела я не хуже, чем на курорте, а может даже и лучше. Светлокожая Ритка всегда завидовала тому, что я, в отличие от нее, довольно легко загорая и редко «облажу». Я специально, чтобы еще больше оттенить темно-золотистый загар, облачилась в светлую одежду, в которой смотрелась очень хорошо, чего уж скрывать.
— На работе совру, что ездила отдыхать на юг! – я улыбнулась и еще раз, красуясь, крутанулась перед Ритой. Вернувшись позавчера с дачи, я весь вчерашний день посвятила себе любимой, чтобы вернуть внешнему виду городской лоск. Я почти полдня отмокала в ванной в душистой пене с различными косметическими масками на лице, потом попыталась сделать хоть какое-то подобие маникюра (перед отъездом на дачу пришлось обрезать длинные ногти), а затем, перемазанная кремами, просто валялась на диване, одновременно читая книгу и слушая магнитофон. А сегодня я нанесла визит Ритке. Завтра понедельник, первый рабочий день после отпуска, снова в школу, снова работать. Пока еще будет подготовка к новому учебному году, который начнется через две недели.
Мы с Риткой так обрадовались друг другу! Не виделись почти месяц, а значит – вечность, и теперь, как две трещетки, тарахтели, наперебой обмениваясь новостями и впечатлениями. Выслушав Риту и рассказав ей о своих дачных каникулах, я замолчала, снова предоставляя ей слово, но подруга, вместо того, чтобы рассказать мне еще какую-нибудь новость, перевела разговор на болезненную для меня тему:
— Марин, может быть теперь расскажешь, что у тебя произошло с Олегом?
Я тяжело вздохнула и, собравшись с мыслями, кратко рассказала.
— Вот так вот, Рита… Я сама виновата…
Темина поохала, повздыхала, сокрушаясь, а затем спросила:
— Может тебе еще раз попробовать поговорить с ним?
— Нет. Я больше не буду первой делать шаги. Олег так замечательно «отбрил» меня, что напрочь отбил охоту что-то предпринимать. Я больше не буду ничего делать. Если ему надо, он сам сделает шаг. Но раз не делает, значит, ему это не надо, он совсем не нуждается во мне.
— А ты – в нем? – Рита спросила и, наморщив лоб, посмотрела мне в глаза.
— А я с ума схожу без него. Даже не знаю, что и делать, как его вернуть. Но к нему больше не поеду. Парадокс! Хочу его вернуть, но не хочу что-либо предпринимать. Он гордый, и я гордая. Вот таких вот два гордых дурака… Если бы он пошел мне навстречу, я бы с радостью согласилась возобновить отношения, но от него ни слуху, ни духу…
— И все же вам надо поговорить, — Рита уверенно заявила, а я горько засмеялась:
— Как, Риточка? И где? Он сам не захотел со мной говорить! Вернее, выговориться дал, а после того чуть ли не послал меня к черту. Да, впрочем, так и сделал, разве что более культурными словами. И ты предлагаешь мне снова звонить ему, ехать к нему, ждать до сумерек на лавочке во дворе дома, чтобы он опять послал меня куда подальше? Я не смогу снова пройти через это, пойми!
— А если бы вы, скажем, м-м, случайно встретились бы где-нибудь, ты бы отважилась снова поговорить с ним?
— Возможно. Если бы располагала обстановка, то да.
— Ясно, — Рита задумчиво почесала переносицу носа, а я досадливо поморщилась:
— Рит, давай больше не будем об Олеге… Говорить на эту тему до сих пор больно.
— Хорошо, не будем, — подруга, поняв мое настроение, согласилась и тут же сменила тему. Мы снова поговорили о посторонних вещах, которые не имели никакого отношения моего разлада с Олегом, а затем подруга ввела меня в растерянность, напомнив:
— Кстати, Марин, ты не забыла, что у нас с Дроновым через неделю годовщина свадьбы?
— Ой… — я растерянно «ойкнула» и, смущенно улыбнувшись, призналась:
— Прости, Ритуль, забыла. Вот дура-то, да? Как-то вылетело из головы – в связи с последними событиями. Мысли не о том были… А что, будете отмечать?
— Да не то чтобы… — подруга уклончиво ответили. – Банкет закатывать не собираемся, просто так посидим в узком кругу. Соберемся в субботу, из приглашенных – ты, да пара Дроновских друзей.
И, усмехнувшись, добавила:
— Не бойся, женатые. И, вероятно, придут с женами.
Она, видимо, вспомнила неудачные попытки Сергея «сосватать» меня кому-нибудь из своих друзей.
— Так что можешь не опасаться за свою девичью честь, тебя на этот раз оставят в покое.
— Я и не опасаюсь, — я громко вздохнула. – Все равно сейчас, кроме Олега, меня никто не интересует. И вряд ли заинтересует.
Рита только повела бровью и оставила мою фразу без комментариев.
**************
Я не успела к назначенному часу. Рита позвала меня к двум часам, а я пришла только к половине третьего. Я бегом, прыгая через ступеньки, влетела на третий этаж, коря себя за опоздание и безалаберность (опоздала-то я ведь из-за того, что не купила подарок заранее, и сегодня как ищейка носилась по магазинам) и расстраиваясь из-за того, что мой внешний вид сейчас, после беготни по городу, оставляет желать лучшего. Я ведь почти все утро провертелась перед зеркалом, старательно прихорашиваясь, чтобы выглядеть на все сто. За время дачных каникул я отвыкла от косметики, элегантной одежды (три недели проходила либо в купальнике, либо в шортах и безразмерной майке) и разучилась красиво укладывать волосы, которые три недели знали только одну «прическу» – конский «хвост», убранный под бейсболку. Поэтому я сегодня дольше, чем обычно, крутилась перед зеркалом, делая макияж и прическу (просто распущенные волосы, слегка завитые). Зато с выбором одежды проблем не возникло: конечно же светлое, чтобы еще больше оттенить красивый загар! И остановилась на легком коротком платье, которое купила перед самым отпуском. Одеваясь, я вспоминала, как покупала это платье. Его я взяла не на рынке, где покупала основную часть одежды – дешево и сердито, а в модном магазине. Платье было из последней коллекции одной известной фирмы и стоило баснословных денег. Я, со своей зарплатой, не смогла бы позволить себе его, но папа, решив сделать мне подарок, выделил необходимую сумму на покупку. Увидев это платье, я прямо затряслась от желания обладать им. Оно словно было сшито специально для меня: и цвет, и фасон, и размер… Я купила его, не задумываясь о цене. Покупая, я мечтала о том, что возьму его с собой на курорт и одену на какую-нибудь дискотеку, чтобы еще больше понравиться Олегу. Я не сомневалась в том, что понравлюсь ему в этом платье еще больше… Мы ведь тогда планировали вместе уехать отдыхать на море… Теперь вряд ли он увидит меня в этом платье, купленном специально для него.
Я сегодня впервые надела это платье, которое смотрелось на мне потрясающе и так хорошо подчеркивало загар. Ритка, наверняка оценит его по-настоящему – она знает толк в хороших вещах. Вот так вот, остается красоваться в этом платье, купленном за бешенные деньги, только перед подругой и перед своим отражением в зеркале. Сегодня, после того, как я провела пол-утра перед зеркалом, меняя имидж с «дачного» на «городской-парадный», я показалась себе красавицей, а теперь вот, после беготни по магазинам, наверняка выгляжу уже не так хорошо, как утром. Волосы растрепались, помада стерлась, нос блестит…
— Маринка, только тебя и ждем! – дверь мне открыла улыбающаяся Ритка.
— Извини, — я виновато пробормотала, влетая в квартиру. – Утром неожиданные дела обнаружились.
— Как классно ты выглядишь! – восхищенный вздох Риты придал мне уверенности: значит, утренний шик-блеск на совсем утратился, и я не очень напоминаю пугало.
— Старалась, — я коротко кивнула головой. – Дай-ка я только расчешусь, а затем зови Дронова: я вас поздравлять буду.
Приведя себя в порядок и поздравив виновников торжества, я направилась в комнату, куда мне предложили пройти и, переступив порог, обалдела. Я не ожидала, что будет так много народу: комната была битком набита гостями. А ведь Темина, скромно потупив глазки, неделю назад уверяла, что кроме меня будет еще пара-тройка близких друзей Сергея и их жены. Теперь, растерянно глядя на гостей, я подумала, что «пара-тройка» Дроновских друзей женаты каждый на целом гареме – иначе как можно объяснить тот факт, что вместо четырех-шести людей я увидела чуть ли не полторы дюжины! Кажется, даже на свадьбе не было столько молодежи. Или я, поглощенная своими обязанностями свидетельницы, не замечала тогда никого вокруг, кроме жениха с невестой?
Мое появление встретили дружным радостным возгласом, чем немало меня смутили. Я, конечно, поняла, что столь радостный вопль вызван не моим эффектным появлением (я хоть и хорошенькая, но вряд ли тяну на роль женщины-вамп, при появлении которой все цепенеют в немом восхищении), а тем, что изголодавшиеся гости устали ждать одну-единственную опоздавшую, к их несчастью оказавшуюся самой близкой подругой «невесты», без которой последняя не пожелала начинать торжество. Я смущенно улыбнулась, пасуя перед таким вниманием к моей скромной персоне и еще раз «пробежалась» взглядом по всем собравшимся за празднично сервированным столом… Сначала я ничего не испытала, только секундное удивление: что здесь делает Олег? А потом меня охватила паника: ЧТО ОН ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ?! И куда мне деваться?! Как себя вести?! Что, что происходит?! Олег – почему он здесь?! И, о Господи, как же он хорош собой! Что мне делать, что делать?!
— Мариш, садись сюда, — Ритка, не моргнув глазом, с абсолютно невозмутимым видом указала мне на единственное свободное место за столом между двумя Дроновскими друзьями, которые мое соседство встретили восторженными возгласами. Я, ни на кого не глядя, протиснулась к своему месту и плюхнулась на стул, а когда поняла глаза, с ужасом убедилась в том, что сижу как раз напротив Олега. Хуже не придумаешь! Я уже стала кое о чем догадываться. Вспомнился Риткин плутоватый взгляд. Ничего себе «сюрпризик» она мне подстроила! Хоть бы, раз не предупредила, намекнула… Ужас! Убить ее мало за такие дела. Или это Дроновские проделки? С него тоже может статься. …А Серегины друзья, окружающие меня слева и справа, уже наперебой принялись ухаживать за мной, подкладывая в мою тарелку то салаты, то свежие овощи, то тонкие кружочки копченной колбасы. Я не помню, что отвечала им, как реагировала на их шутки и заигрывания, потому что все мои мысли были заняты человеком, сидящим напротив. Несколько раз, осмелившись поднять глаза, я встретилась с ним взглядом – на доли секунды, я тут же, пасуя, опускала глаза, чувствуя, что мои щеки горят так, словно к ним приложили раскаленные сковородки. Наверняка предательский румянец пробивается даже сквозь загар, сквозь оттеночную пудру. И хоть я была до этого голодной, как волк, кусок не лез мне в горло, аппетит пропал, словно его никогда и не было.
…А Олег так вызывающе, так провоцирующе хорош собой! Уверена, не только у меня сердечко «екнуло» при виде его, но и у Риткиных приятельниц, присутствующих за столом, тоже. И тут же к растерянности и внутренней панике добавилось противное чувство собственности: это мой мужчина, это я его люблю и не смейте на него заглядываться! Как же он хорош. Я за эти полтора месяца разлуки забыла, что он так хорош собой. И как ему идет эта белая рубашка с коротким рукавом, выгодно оттеняющая смуглую кожу (мой загар по сравнению с его – так, жалкая насмешка) и позволяющая любоваться красивыми сильными руками. И когда он успел сделать такую потрясающую стрижку? С ума схожу, схожу с ума… Боюсь, вытворю какую-нибудь глупость. Вспомнилось, как неделю назад я горячо клялась подруге в том, что отдала бы все на свете, лишь бы просто увидеть Олега. А сейчас я бы отдала даже больше, лишь бы он исчез с глаз моих долой и не дразнил меня своим присутствием. Я не думала, что такая неожиданная встреча приведет меня в полуобморочное состояние! Черт его побери… Нет, не надо! Скорее, верни его, божечка, верни его мне! Или забери меня к себе, чтобы больше не мучалась на этой грешной земле.
Я уныло ковырялась в тарелке, совершенно не различая вкуса проглатываемых салатов (а они, должно быть, невероятно вкусные, ведь Ритка умеет отлично готовить) и чувствовала на себе взгляд Олега. Мне казалось, что взгляд его черных, опушенных густыми ресницами глаз прожжет во мне дырку. Неужели Олег не понимает, что от его настойчивого взгляда мне делается, мягко говоря, неуютно? Хватит. Осмелев, я подняла глаза, чтобы напрямую встретиться с Олегом взглядом, но увидела, что он даже и не смотрел в мою сторону, занятый тем, что накладывал в тарелку одной из девушек салат. Я всего лишь нафантазировала себе, что Олег гипнотизирует меня взглядом! И вместо облегчения наступило разочарование.
Я еле дождалась окончания этого торжественного застолья. И когда все гости, объевшись закусками и салатами, поднялись из-за стола, чтобы немного отдохнуть от еды и потанцевать, бросилась помогать Ритке убирать со стола грязные тарелки.
— Марин, оставь, я сама, — подруга попыталась остановить меня, но я, упрямо мотнув головой, собрала со стола грязную посуду и отправилась на кухню.
— Рита, что это значит? – я рубанула прямо «в лоб», едва подруга переступила порог кухни. – Как здесь оказался Олег?!
Рита устало вздохнула (приготовление этого застолья далось ей нелегко – в ее-то положении) и поставила на стол еще одну стопку грязных тарелок и только после этого посмотрела мне в глаза – серьезно и спокойно.
— Ты ведь сама сказала, что отдала бы многое за встречу с Олегом. Разве не так?
— Но… Ритка, хотя бы предупредила! Ничего себе «сюрпризик» мне подстроила!
— Извини. Я не успела тебя предупредить, потому что Олега пригласили только вчера.
— Интересно знать, как тебе это удалось, — я недоуменно развела руками. – Где ты с ним встретилась?
— нигде. Я с ним не встретилась, просто позвонила по телефону. Олег оставил Сергею свой номер телефона еще в тот день, когда погиб Андрей – на всякий случай. Вот вчера мы с Дроновым и решили воспользоваться этим телефоном. Извини, Марин… Мы просто хотели помочь.
— «Помочь»! Ритка, да я чуть не умерла, когда увидела его здесь! Спасибо, хоть не усадила за стол рядом с ним, я бы тогда вообще не смогла ничего съесть. И так кусок в горло не лез… И черт возьми, он еще так классно подстригся! Обалденная стрижка, ему очень идет, ты заметила, Рит?
— Заметила, — подруга еле спрятала улыбку, отвернувшись к раковине, переполненной грязной посудой. – Ты бы вместо того, чтобы плакаться мне в жилетку по поводу того, как тебе нравится Олег, шла бы в комнату мириться с ним. Я здесь без тебя управлюсь.
— Но Рита…
— Иди! Проваливай, — она шутливо подтолкнула меня ладонью по направлению к выходу из кухни. – И чтобы я больше тебя без Олега не видела! Ну, чего ждешь? Смотри, а то мои «клуши» с работы вмиг твоего Олежку к рукам приберут, и так уже об него все глаза сломали. Дождешься ведь!
Последние слова Ритки подстегнули меня. Я, чуть поколебавшись, все же ушла с кухни и отправилась в комнату. И застала там картину, которая совсем не согрела мне душу: Ланской уже танцевал с одной из Ритиных приятельниц. Лихо! Я бросила на него ревнивый взгляд, но тут же попала в круг цепких рук Дроновского друга, увлекшего меня танцевать.
Вечер так и шел: я танцевала с друзьями Сергея, Олег – с подругами Риты. Наверное, на этой вечеринке не осталось ни одной девушки, которая бы не потанцевала с Олегом, и ни одного молодого человека, который бы не пригласил на танец меня. Мы перетанцевали со всеми, но только не друг с другом. Олег даже не глядел в мою сторону, а я усиленно делала вид, что и его для меня тоже не существует. Смеялась, кокетничала, слушала комплименты и шутки, но при этом краем глаза следила за Олегом, чуть ли не до слез жалея, что не меня он сейчас держит за талию, не мне улыбается, не я неловко наступила ему на ногу, и не мои руки лежат у него на плечах. Это вечер раздвоился для меня на два параллельных – мой вечер и вечер Олега. Мы находились в одной комнате, но как будто бы в разных. Я могла думать только о том, чтобы не разреветься от бессилия, отчаяния. Мне надоела эта ситуация. Надоело держать в поле зрения Олега, который в мою сторону даже не смотрел, и я ушла на кухню. Рита уже перемыла посуду и ушла в комнату к гостям. На кухне никого не было и это обрадовало меня. Не хотелось поддерживать с кем-либо разговор, мне все надоело, стало раздражать своей праздничной суетой, такой далекой от меня сейчас и такой неподходящей под мое настроение. Больше всего на свете мне хотелось забиться в какой-нибудь укромный угол, чтобы меня никто не трогал.
На кухне еще витал свежий запах сигаретного дыма, не смотря на приоткрытое окно. Кто-то здесь курил и забыл на подоконнике пачку сигарет. Открыв пошире окно и, наоборот, прикрыв дверь, я, поддавшись настроению, взяла ее в руки («Вуг» – тонкие дамские сигареты) и, выбив одну сигарету, закурила. Я уже очень давно не курила, еще со студенческих времен, когда изредка лишь по «великим дням» баловалась одной-двумя сигаретками, а сейчас, вспомнив о давнем «пороке», закурила с горя.
Горький дым обжег горло. И такими же горькими были мысли. Открыв окно наполовину, я легла на подоконник и высунулась на улицу. За стеной все веселятся и не подозревают о том, как мне отвратительно. Ритка, что же ты наделала? Ты даже не знаешь, как сильно растравила мне душу. Олег, значит, не простил меня и утратил ко мне интерес. А я, как назло, поняла, что люблю его еще сильней. И снова я теряю, снова теряю. Снова опоздала. И снова я лишняя. «Вуг» – слишком слабые сигареты, мне бы сейчас подошли покрепче. И слишком тонкие для того, чтобы тлеть подольше. Мне показалось, что сигарета дотлела чуть ли не после третьей затяжки. Я выбила новую, да извинит меня владелица этой пачки. Если так пойдет и дальше, я прикончу всю пачку.
Еще слишком рано для того, чтобы стемнело. А мне бы хотелось, чтобы сейчас было темно, и на небе зажглись звезды, и чтобы с улицы на доносился шум, сотканный из слитых воедино голосов, лая собак, гула машин. Мне бы хотелось уединиться от этого шума, почувствовать себя одной-единственной на всей планете, но мне не дали побыть одной даже на кухне. Я резко оглянулась на звук открываемой двери: Риткина приятельница. Кажется, ее зовут Аленой. Эффектная длинноногая блондинка, уверенная в себе и своей неотразимости. Это она чаще других висла на шее у Олега.
— Привет! – она с улыбкой поприветствовала меня. – Так вот где я забыла свои сигареты!
— Извини, я «стрельнула» у тебя парочку, — я виновато улыбнулась, а про себя послала эту девицу, нарушившую мое уединение, куда подальше.
— Ничего, кури, — она милостиво разрешила и, тоже закурив, пристроилась рядом. Какое-то время мы курили молча, а потом она первая не выдержала, заговорив:
— Кстати, Марин, хотела спросить… Ты ведь Ритина самая близкая подруга, часто бываешь у нее в гостях и, может быть, знаешь, что это за парень, которого пригласил Сергей.
— Какой парень? – я сделала непонимающее лицо, а внутренне вся напряглась. Значит, эта хищница решила устроить охоту на Олега.
— Ну… Этот, с которым я все время танцевала. Олег. Правда, чертовски привлекательный парень? Он мне сразу понравился! Не знаешь, у него есть подруга?
Я несколько опешила от такого откровенного напора Алены. Я бы никогда не стала делиться тем, что мне понравился какой-нибудь парень, с едва знакомым человеком.
— Понятия не имею, — я с деланным безразличием пожала плечами.
— Жаль… Надо будет расспросить Ритку, она наверняка хорошо знает всех Серегиных друзей. Все же надо будет выяснить, есть ли у него кто. Хотя сюда он пришел один, без подружки… Знаешь, мне показалось, что я ему тоже понравилась и будто бы он совсем не против продолжить… Как ты думаешь, у меня с ним «выгорит»?
Ну и откровенность! Чувствуя, что у меня все закипает внутри от «захватнических планов» Алены, я с силой затушила сигарету о блюдце, превратив окурок в смятую гармошку и решительно развернулась к девице:
— Попробуй, может и «выгорит». Хотя, насколько мне известно, Олег совсем не любит слишком напористых и наглых девиц, которые сами вешаются ему на шею. Он предпочитает выбирать и действовать сам.
И оставив Алену с круглыми глазами от моего неожиданного выпада, ушла с кухни.
Когда я вошла в кухню, сразу же наткнулась на внимательный взгляд Олега. Олег больше не танцевал, сидел один на диване, игнорируя музыку, танцы и веселящихся гостей. Вокруг него сейчас, как ни странно, не вились девицы, и его взгляд, довольно откровенный, наткнувшийся на мой будто бы случайно, принадлежал мне. Я, растерявшись, застыла на пороге, а Олег, поймав мой ответный взгляд, не отвел глаза, продолжая рассматривать меня. И вдруг он, словно разом решившись, встал и чуть поколебавшись (мне бросилась в глаза его секундная заминка), сделал в мою сторону шаг. Мне показалось, что сейчас он подойдет ко мне и пригласит на танец. У меня все внутри замерло в счастливом ожидании, я даже от волнения перестала дышать, сконцентрировав все свое внимание на своих ощущениях. И Олег бы, наверное, подошел ко мне, если бы в этот момент неизвестно откуда появившаяся Ритка не выключила магнитофон и не позвала всех за стол.
И снова застолье, горячая вареная картошка, поданная с жареным мясом. Снова тосты, красное вино в бокале, вино на губах, Ритка, счастливо улыбающаяся и целующаяся с Сергеем под бравые крики «горько», услужливые соседи слева и справа и обжигающий взгляд Олега, сидящего напротив. Этот праздник превратился для меня в пытку. Я, жуя картошку с курицей, думала только о том, подошел бы ко мне Олег, если бы Ритка так не вовремя не усадила всех за стол, или нет? А если бы подошел, то что бы последовало дальше? О чем бы мы говорили? Мысли, мысли – такие беспокойные, тревожные, напряженные. Напряженные мысли, напряженная я – душа, тело. Напряженный воздух – он таким мне кажется. У меня даже возникло ощущение того, что будто бы я сейчас не сижу за столом, а ступаю по острому лезвию бритвы, окруженная высоковольтными гудящими проводами. Напряжение над головой, напряжение вокруг, напряжение подо мной, а ноги касаются только острых бритвенных лезвий, перекинутых то ли спасительным, то ли еще более губящим мостком через это гудящее и звенящее напряжение. Пытка! И снова, как и в прошлый раз, я, когда сделали перерыв в трапезе, спаслась от этого напряжения стопками грязной посуды, с которыми сбежала на кухню.
— Марин, оставь посуду в покое! Без тебя справимся, — Ритка, тут же возникшая рядом со мной на кухне, заставила меня поставить тарелки на кухонный стол и потянула за руку. – Мне девчонки с работы сейчас помогут, а ты давай… Пойдем, выйдем на минутку.
И она, решительно потянув меня за руку, заставила выйти с кухни в коридор.
— Ты чего? Что случилось?
— Ничего, — подруга, понизив голос, скороговоркой проговорила. – Только что на площадку вышел Олег, видимо покурить. Он один. Иди поговори с ним.
— Да ты что?! – я растерялась. – Как это я пойду? У меня совсем нет желания идти к нему, да я и не знаю, что сказать… Ритка!
— Там разберешься, что сказать, — Ритка почти что силом подтащила меня, упирающуюся, к входной двери. – Если вас обоих не растормошить, то вы так и проходите кругами вокруг друг друга. Мне надоело смотреть на ваши «пируэты»! Ну, топай. С богом!
Она разве что только не перекрестила меня, благословляя, и тут же, сверкнув на прощание ободряющей улыбкой, скрылась в комнате. Я беспомощно оглянулась на комнату, в которую только что ушла подруга, затем, почти поддавшись панике, перевела взгляд на обитую светло-бежевым дерматином входную дверь, на металлическую дверную ручку, которую стоит только нажать и… На долю секунды зажмурившись и сделав глубокий вдох как перед прыжком в воду, я вышла на лестничную площадку. Шагнула за дверь, как сделала шаг в небо – парашют за плечами, но вот раскроется ли вовремя…
Олег действительно, как и предположила Ритка, курил. Услышав звук приоткрывшейся двери, он быстро оглянулся.
— Привет, — я, растерянно улыбнувшись, шагнула к нему.
— Привет, — он поздоровался не то чтобы радостно, но вполне дружелюбно.
— Не помешаю? – я неловко помялась, не зная, подойти ли к нему ближе или позорно сбежать, скрывшись за дверью.
— Нет.
Я, решившись, подошла к нему ближе, улыбнулась уже смелее и спросила:
— Можно, я побуду здесь с тобой?
Олег усмехнулся и кивнул головой:
— Почему бы и нет?
Я встала с ним почти рядом и оперлась ладонями о перила, крепко обхватив их пальцами. Вцепившись в перила, я словно таким образом пыталась найти опору и обрести уверенность.
— Тебе сигаретный дым не мешает? Ты ведь, насколько мне помнится, не очень любишь, когда рядом кто-то курит.
Я отрицательно покачала головой и не стала признаваться в том, что сама час назад курила чужие сигареты, взятые без спросу.
Мы немного помолчали, после чего я, чтобы заполнить неловкую паузу, спросила:
— Как дела?
— Нормально, — Олег пожал плечами и задал ответный, вполне логичный вопрос:
— А у тебя?
— Тоже…
И соврала. Соврала! Как у меня может быть «все нормально», если со мной рядом нет тебя! Традиционный вопрос – такой же традиционный ответ. А мне сейчас больше всего на свете хочется коснуться твоих рук, почувствовать под пальцами не холод бездушных перил, а гладкую теплую кожу. И еще хочется, чтобы ты обнял меня, крепко прижал к груди и не отпускал. Я больше не хочу с тобой расставаться!
— Как провела отпуск?
Я пожала плечами и туманно ответила, спасаясь все тем же словом:
— Нормально. Отдыхала на даче. А ты? Брал отгулы?
— Нет, — Олег усмехнулся и покосился на меня. – Нет. Ушел, наоборот, в работу.
И снова пауза. И дотлевающая в его пальцах сигарета. Еще совсем чуть-чуть, и она догорит до фильтра. А разговор так и не успел разгореться. Еле тлеющий, составленный даже не из фраз, а из коротких отрывистых слов, таких не важных, он угасал, приближаясь к неизбежному концу. Зря Ритка так хлопотала…
— У тебя появилась другая девушка? – вопрос вырвался помимо моей воли, очень откровенно, обнажив мои переживания. Я не хотела, чтобы он прозвучал вот так неприкрыто, непродуманно, поспешно. Олег, задержав на мне взгляд, растерянно усмехнулся и неопределенно пожал плечами. Я истолковала его жест по-своему:
— Не слишком ли быстро, Олег?
А в глазах уже закипали слезы: сказалось напряжение, в котором я находилась целых полдня. Не хватало рассопливиться прямо сейчас, при Олеге.
— Ладно, твое дело… — я постаралась, чтобы мой голос прозвучал ровно и как можно безразличнее. Не дожидаясь, когда Олег затушит окурок, я развернулась и ушла в квартиру.
Я ушла раньше всех, сразу же после десерта. Мне хотелось уйти после «разговора» с Олегом, но Рита уговорила, усадив за стол («Ну как же ты не попробуешь мой торт!»). Риточка, милая, если бы ты знала, что твой торт, которым все так восторгались, казался мне совсем не сладким. Я давилась куском воздушного бисквита с фруктами и сливками и думала лишь о том, чтобы поскорей оказаться дома. Невыносимо!
Перед уходом, прощаясь с Ритой, я, усмехнувшись, произнесла:
— Глупая затея была, Ритка. Глупая и бесполезная – ничего не получилось.
И ушла, оставив подругу расстроенной и разочарованной.
Утром, едва я успела проснуться, раздался звонок в дверь: Рита. Она влетела в квартиру как ураган, едва ли не сметая все на своем пути.
— Марина, я всю ночь не спала, переживала! – она, ворвавшись в квартиру, тут же торжественно меня известила.
— Тебе в твоем положении самое оно – переживать, — я ворчливо ее подначила.
— Ой! – она отмахнулась и уселась в кресло напротив меня. – Рассказывай об Олеге!
Вот и все, без всякого перехода, коротко и ясно: «Рассказывай об Олеге». Да что рассказывать? Нечего! Разве что сопли остается в кулак мотать.
— Рит, я еще не завтракала, будешь со мной?
Подруга, удивительно, согласилась: раньше она ела очень мало, но зато сейчас ела если не за четверых, то за троих уж точно.
За завтраком я кратко рассказала ей все, что могла.
— Странно… — Ритка, задумавшись о чем-то своем, растерянно протянула и даже перестала жевать. – А я, если честно, думала, что он от нас пошел прямо к тебе.
— Здра-австуйте! С какой это стати?
— Так он точно к тебе не заходил? – подруга словно не услышала моего вопроса. В ее глазах читалась такая растерянность, что даже и я, засомневавшись, без всяких оснований удивилась тому, как это Олег не зашел ко мне.
— Рит, ну ты подумай, почему он должен был прийти ко мне? С чего ты решила?
— Да просто он ушел сразу же после твоего ухода, практически вслед за тобой. Вот я и подумала, что он пошел догонять тебя…
— А может он пошел провожать какую-нибудь девушку? Вон сколько их около него вилось! – я, как ни хотела, не смогла скрыть ревнивые нотки, выделившиеся очень явно. Я даже перестала жевать, обратив все свое внимание в слух – что скажет мне подруга, вдруг Олег и правда ушел не один?
— Да нет, — Рита поморщилась и отмахнулась. – Он ушел один, это точно. Без всяких там Ален-Даш-Наташ. Странно, правда?
— Что «странно»? – я усмехнулась и снова принялась за бутерброд и чай. – То, что он ушел без Даш-Наташ?
— Нет. То, что он ушел сразу же за тобой, один, но к тебе не зашел. Ничего не понимаю! Его поведение вообще не поддается никакой логике! Не так он повел себя на вечеринке. Я ожидала от него совсем другого поведения.
— Почему? – я снова перестала жевать, в ожидании уставившись на Ритку.
— Да потому! Когда я позвонила Олегу, чтобы пригласить на вечеринку, я если честно, боялась, что он не примет приглашения. Но он все же пообещал прийти. Но перед этим предварительно поинтересовался, будешь ли ты. Правда, так и спросил! И после того, как я сказала, что ты будешь – как же без тебя – сразу же согласился прийти не вечеринку.
— Ритка, Ритка, погоди! Повтори все это мне еще раз! Значит, ты позвонила ему…
— Марин, ну да, конечно! Я не сочиняю, чтобы облегчить тебе страдания, уж поверь! – Рита снова поморщилась, словно досадуя на мое недоверие, но все же еще раз «на бис» по возможности подробно пересказала мне свой телефонный разговор с Олегом. Я, выслушав подругу, шумно выдохнула и откинулась на спинку стула. Какое-то время я просто молча так сидела, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза – я, мысленно прокручивая пересказанный подругой телефонный разговор, еще раз попыталась все осмыслить. Все равно не ясно, простил ли меня Олег или нет… Я могла бы прокручивать в голове Риткин разговор с ним сколько угодно, строя предположения, но суть бы от этого все равно не изменилась: я так и не помирилась с Олегом, его по-прежнему нет рядом со мной.
**************
Все постепенно возвращается на круги своя. И я вернулась к тому, к чему пришла год назад. Снова мое внимание поглощает работа. Снова для меня существует только школа… и нет никакой личной жизни.
Неделю назад школьное здание ожило, наполнилось шумом голосов, звонков, топаньем нескольких сот пар ног и снова превратилось из обычной немой каменной «коробки» в шумный «муравейник», имя которому «Школа». «Школа» – в смысле не четырехэтажной постройки, а в более емком и глубоком понятии – Жизнь. Школа – это жизнь – неординарная, яркая, даже немного сумасшедшая. И снова я, как и год назад, к восьми утра иду знакомой дорогой, вхожу в биологический кабинет, приветствую учеников, провожу пять или шесть уроков в день, возвращаюсь домой и допоздна готовлюсь к следующим урокам. Все, как и раньше. Только больше нет моего 9-«В». Я больше не вижу в своем кабинете Захаркина, Бодрова, Зотова, не слышу их каверзных вопросов. Мне так их не хватает! Я так привыкла к своему «бойцовскому» 9-«В», с которым «прожила» год. Я жила их жизнью – мне были известны их проблемы, радости, я знала и понимала их шутки и сленг, я почти научилась предугадывать их поступки, я чувствовала их настроение и знала, каких выходок можно от них ожидать. Теперь без моего 9-«В» школа кажется пресной и скучной. Жалею, что почти все мои девятиклашки выпустились, выбрав для дальнейшего образования колледжи, техникумы, училища, а в десятый класс пошли только девочки-«отличницы». Нынешние девятые классы не такие интересные, как предыдущие – эти настроены куда более серьезно, почти все метят продолжить учебу в десятом классе, они не такие «шебутные», как их предшественники. Эти качества можно было бы принять за положительные, если бы не одно «но»… Новые девятые классы не такие дружные, как предыдущие. В этих классах каждый ученик бьется сам за себя, за оценку в журнале – для них более важны не знания, не дружба, не коллектив, а оценки, бездушные цифры в журнале. Плохо! Хотя, может мне так поначалу показалось, ведь воспоминания о «моем» девятом классе все еще свежи. Да, так и есть, я еще просто не успела перестроиться с одной волны на другую. Пройдет какое-то время, и контакт наладится и с новыми классами.
Директриса совсем тронулась умом. Достается и школьникам, и нам, учителям. Как я и опасалась, она с энтузиазмом принялась за свои «реформы», вреда от которых больше, чем пользы. Я уже успела за три недели работы раза четыре попасть под «трибунал»: сначала Анне Васильевне не понравилось, как я оформила кабинет («Что это, Марина Владимировна, у вас вся кафедра цветами заставлена! Это место только для книг и тетрадей. Кафедра должна быть кафедрой, а не цветочной клумбой! Вы только представьте себе, как вы будете смотреться во время проведения уроков: выглядывать из-за кактусов словно какой-то индеец!»). Мне так и захотелось ей ответить, что быть «индейцем в кактусах» менее смешно, чем Наполеоном в танке. Но, естественно, я промолчала. Потом вызов «на ковер» был по поводу не понравившегося моего годового плана, который я сдала на утверждение. На этот раз мне пришлось доказывать, что биологические экскурсии – форма внеклассной работы, предусмотренная программой (для наглядности я даже размахивала перед носом Грымзы брошюрками с программами и учебником – словно Буратино «Азбукой), а не способ прогулять занятия. В итоге мы так и разошлись, каждый утвердившись в своем мнении: Грымза – что я диверсант, засланный в ее Королевство подорвать школьную Дисциплину новыми изощренными способами, а именно массовыми прогулами (читай – загулами), замаскированными под словосочетанием «биологические экскурсии»; я – что старушенция совсем тронулась умом и поблекла памятью. Насколько мне помнится, в прошлом году биологические экскурсии проводились – и даже с позволения и одобрения дражайшей Анны Васильевны. Еще два раза я попала в директорский кабинет из-за таких пустяков, что даже и упоминать не стоит. У-уф, уволюсь к чертовой матери! Еще учебный год как следует не начался, а Анна Васильевна уже развила свою диктаторскую политику и избрала именно меня объектом своих репрессий. Может, я еще просто не успела перестроиться с отдыха на работу. Видимо, отвыкла за летний период от шума-гама, визгов «Туши», чопорного педколлектива и километражной писанины. Да, трудновато перестраиваться с размеренной, более-менее спокойной жизни на суетную, требующую огромного количества затрачиваемой энергии. Одно хорошо – в такой бурной жизни, в которой каждая минута заполнена работой, не остается времени, сил и желания отдаваться личным переживаниям. Они – переживания – хоть и напоминают о себе, но реже и не так остро. Я пытаюсь «задавить» работой свои чувства, эмоции и желания, касающиеся личного. Не могу больше думать об Олеге – это слишком тяжело и до сих пор больно. Не верится, что в одну секунду мы стали друг другу чужими, настолько чужими, что при последней встрече двухнедельной давности не нашли, что сказать друг другу кроме банального «Привет, как дела». И не стоит говорить о том, что та неожиданная встреча, подстроенная Риткой, выбила меня из колеи на добрый период времени. Я стараюсь загасить свои чувства работой, но понимаю, что это – временное явление. Когда-нибудь чувства, приглушенные, задавленные, все же вырвутся наружу – бурно, истерично, некрасиво. Тоска по Олегу не гаснет, наоборот, с каждым днем растет, множится. Мне так хочется его увидеть… Пусть даже просто увидеть – издалека, как какой-нибудь семикласнице, влюбленной в старшеклассника, тайно наблюдающей за «объектом обожания» из-за угла школы. По-дурацки все вышло… Жаль, что разрушилось так легко.
…Понедельник – день тяжелый, особенно в самом начале учебного года. Тяжело и ученикам, все никак не желающим перестраиваться с отдыха на работу, тяжело и учителям, пытающимся призвать своих подопечных к порядку. Поэтому, когда сегодня закончился последний урок, с облегчением вздохнули и ученики, и я. Подготовлю кабинет к завтрашнему дню – и домой, отдыхать, набираться сил перед новым рабочим днем. Тяжело еще – из отпуска в работу…
— Марина Владимировна! Марина Владимировна, вы здесь? – в кабинет заглянула Эллочка – секретарша директрисы. – Марина Владимировна, а вас там ищут.
Молоденькая Эллочка, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, застыла на пороге, почему-то не решаясь войти. Она младше меня года на три, не больше, но все равно почтительно называет по имени-отчеству. Может ей и хотелось бы дружить со мной (а с кем еще дружить двадцатилетней девчонке, если в педколлективе, исключая меня, самой младшей даме не меньше тридцати трех-тридцати пяти лет), но откровенно в подруги она не набивается. Скромную хорошенькую Эллочку Грымза совсем затерроризировала, не раз доводила до слез. Не понимаю, почему эта девушка держится за свою незавидную работу так крепко, неужели не найдет работу секретаря в какой-нибудь фирме? Вроде не глупа, да и на внешность – хорошенькая…
— Кто меня ищет, Элла? – я удивленно и одновременно недовольно наморщила лоб: меньше всего хотелось, чтобы меня разыскивала директриса. Но Эллочка, смешно округляя глаза, подведенные черным карандашом, скороговоркой пробормотала:
— Военный какой-то вас спрашивает.
— Военный?
Я машинально переспросила. А сердце сначала замерло, а потом ухнуло куда-то вниз. Военный… Олег – военный. Больше у меня нет знакомых военнослужащих. Или это может кто-то из отцов моих учеников? Лучше не обнадеживаться: разочарование будет слишком сильным. Да и, по сути, что делать Олегу в моей школе?
— Да, военный! – а Эллочка совсем не собиралась меня разочаровывать, обнадеживая все больше и больше. – Молодой, такой высокий, красивый. Ждет вас в фойе.
— В фойе? – я еще не успела что-либо сообразить, а ноги уже понесли меня к дверям, мимо Эллочки, к лестнице. Элла застучала каблучками рядом.
— Это ваш жених? Кра-асивы-ый! – ее чуть завистливый восхищенный шепот остался где-то позади. Я уже неслась по лестнице, прыгая через ступеньки, подчиняясь громкому сердечному ритму и на ходу поправляя волосы руками. «Олег… Олег… Олег…» – сердце глухо, но довольно ощутимо ухало, и в этом глухом уханье тонули остальные мысли и ощущения.
Олег. Я заметила его издали и замедлила шаг: неприлично и дальше скакать галопом, еще решит, что я специально взяла разбег, чтобы прыгнуть ему на шею. Шаг я замедлила, а вот как замедлить слишком частый ритм не на шутку разволновавшегося сердца? И щеки уже покрылись густым румянцем, который выдаст меня с головой. Слишком неожиданно и эффектно Олег появился… И ему чертовски идет военная форма. Я впервые видела его в ней и с первых же секунд поняла, что «пропала»: ну почему он так дразняще хорош собой, особенно в военной форме?! Вряд ли мне теперь удастся замаскировать свои чувства.
Но маскировать и не понадобилось. Олег, увидев меня, улыбнулся, и когда я к нему подошла, неожиданно, без слов, обнял и привлек к себе. А я тихо уткнулась лбом ему в грудь и замерла, парализованная внезапно накатившим счастьем. Мне и верилось, и не верилось, что я нахожусь в объятиях Олега. И мне почему-то не казалось странным то, что он вот так внезапно объявился и сразу же, даже не сказав ни слова, без приветствий, обнял и крепко прижал к себе, словно мы и не расставались. И именно сейчас я подумала, что так и должно быть: никаких объяснений, никаких оправданий ни с моей, ни с его сторон, забытые и пережитые обиды, о которых больше ни слова, и только крепкие молчаливые, но говорящие о многом объятия. Я была так благодарна ему за это молчание в первые секунды нашей встречи! Хорошо, что он замял вступительные слова, перескочил через этот порог и просто, без объяснений, обнял меня, высказав этим гораздо больше.
— Ты очень занята?
— Нет-нет, я уже освободилась! – я, подняв глаза, поспешно заверила. Мне не хотелось даже на секунду расставаться с ним, пусть и для того, чтобы быстренько закончить свои дела. Ради Олега я готова отложить все, лишь бы поскорее остаться с ним. Мне сейчас хотелось как можно скорее наверстать упущенное, чтобы навсегда забыть об этих двух месяцах пустого одиночества. Без него… Я больше не смогу без него. Но теперь – я почему-то была в этом уверена – мы наконец-то будем вместе. И теперь-то я постараюсь больше не совершать глупых, но грубых ошибок, приводящих к размолвкам. Разлука… Ненавижу это слово, ненавижу его смысл – я поняла и прочувствовала его до самого дна. И настолько насытилась им, что мне теперь до конца жизни не забыть его горького вкуса. Хватит! Хватит совершать глупости. И хватит вместо чая хлебать полными чашками горечь разлуки. Я хочу забыть этот терпкий вкус, забыть навсегда. Ненавижу расставаться! В моей жизни больше никогда не будет разлуки – я поняла это, прижимаясь к широкой груди Олега, чувствуя щекой шершавую грубую ткань военного кителя и лопатками ощущая тепло крепко сомкнувшихся на моей спине рук. Теперь мы будем вместе и никто не сможет разлучить нас.
— Я зашел к тебе домой, но оказалось, что ты еще в школе. Я не стал дожидаться твоего возвращения и пошел за тобой. Ничего, что я пришел?
Я мотнула головой, удивляясь наивности его вопроса: «…Ничего, что я пришел?..». Подняв вверх лицо, я посмотрела Олегу в глаза:
— Ничего! Правда немного неожиданно… И еще военная форма – ты никогда не приезжал ко мне в ней.
— Я прямо с работы, — он улыбнулся, словно оправдываясь. – Даже не зашел домой, чтобы переодеться и пообедать. Здесь неподалеку есть какое-нибудь заведение, в котором можно посидеть, хорошо перекусить и спокойно побеседовать?
Я, немного подумав, согласно кивнула головой:
— Да, есть. Неподалеку «Макдональдс». Устроит?
— Устроит! – Олег усмехнулся. – Не совсем, правда, то, чтобы хотелось, но ничего. Давно не был в «Макдоналдсе», вот и повод подвернулся. Ну что, пойдем?
Пойдем! Конечно пойдем! Меня переполнял почти детский восторг. Я позволила Олегу взять меня за руку и вести куда угодно, хоть к черту на кулички. Лишь бы рядом… Лишь бы с ним…
Мы уже минут двадцать сидели за пластиковым столиком в полупустом зале закусочной и все никак не решались поговорить. Нет, мы, конечно, разговаривали, но так, на отвлеченные темы, совсем не серьезные и не значимые. Олег купил нам по стандартному макдоналдскому набору: чизбургер, картошка фри с соусом, молочный коктейль и горячий сладкий пирожок. Судя по тому, с какой жадностью он набросился на еду, он и правда был голоден. А мне же кусок не лез в горло, я без аппетита съела чизбургер и картофель и теперь вяло потягивала коктейль, с тоской поглядывая на нетронутый пирожок: надо было съесть его в первую очередь, а не оставлять на потом, когда я уже буду сытой.
— Олег, съешь мой пирожок. Я уже наелась, — я, заметив, как он лихо расправился со своим пирогом, любезно пододвинула ему запечатанную коробочку. Олег с сомнением посмотрел на запакованный пирожок и покачал головой:
— Нет, спасибо, я уже сыт, — и, сделав небольшую паузу, произнес:
— Марина, мне с тобой поговорить надо.
Он, освободив место на столе от пустых упаковок, положил на пластиковую столешницу сцепленные в «замок» руки и внимательно посмотрел на меня.
— Мы уже говорим, Олег, — я улыбкой попыталась прогнать неприятное ощущение, неожиданно охватившее меня. Почему-то мне не понравился этот взгляд Олега – слишком серьезный и какой-то напряженный. Возникло ощущение, будто Олег собирается сообщить мне очень неприятную новость.
— Нет, Марин, ты не поняла. Мне нужно поговорить с тобой серьезно, — он сделал акцент на последнем слове, и у меня вдруг заныло где-то в области сердца от неприятного предчувствия.
— Давай, — я вяло, без улыбки согласилась, поддаваясь своему предчувствию, от которого уже испортилось настроение. Олег еще не сказал мне ни слова, но настроение уже испортилось. Заранее. И так неожиданно.
Олег опустил глаза на свои сцепленные пальцы, на пару секунд задержал на них взгляд, словно собираясь с мыслями, а затем решительно посмотрел на меня и без всякого перехода сказал:
— Марина, я уезжаю.
Смысл его слов еще не дошел до моего сознания, но уже ощутимо ударил – сразу и больно, словно обухом по затылку. Пара секунд шока – и невыносимое отчаяние, разлившееся по всему телу сразу же после того, как смысл этих трех слов коснулся моего сознания.
— Как… Куда? – губы сделались непослушными и с трудом обронили вопросы, слетевшие тяжело. – Надолго?
Олег вздохнул и, снова опустив глаза на пальцы, надолго замолчал. Молчала и я, судорожно пытаясь найти ответы на свои же вопросы, которые остались неудовлетворенными. И только по тяжелому вздоху Олега я поняла, что дело обстоит куда серьезней, чем я отваживаюсь думать.
— Марина, выслушай и постарайся меня понять, хорошо?
Я молча кивнула головой и не думая его перебивать: я бы просто не смогла говорить, потому что онемели не только губы, но и язык, и голос, и мысли. Я была способна только слушать и молча воспринимать слова, но не произносить их.
— Понимаешь, так сложились обстоятельства… Меня переводят служить в другую часть, в другой город. Далеко. На Север. Так бывает, Марин, это не удивительно – я военный, подчиняюсь чужим приказам. Впрочем, у меня была возможность отказаться, но я не стал. Я хорошо все обдумал, у меня было время, разговор о моем переводе уже как-то велся – такой, предположительный. Но я уже тогда все взвесил «за» и «против». «За» оказалось куда больше. Здесь я не дослужусь до высокого звания, а у меня есть амбиции. Я шел в военное училище не для того, чтобы отучившись пять лет, бросить все и уйти на «гражданку», как многие. Но мне не хочется всю жизнь прозябать в своей части на низкой должности и в невысоком звании. Да, здесь – центр, Подмосковье, Москва, но у меня нет ничего своего – ни квартиры, ни хорошей должности, ни высокой зарплаты, ни перспективы. У меня было два выбора: уволиться из армии и найти себе другую работу или остаться служить, но не здесь, не в этом «болотном» месте, где я не смогу продвинуться. Мне выпала возможность добиться многого: карьерного роста, квартиры, в будущем – хорошей пенсии, но для этого надо уехать. Я все обдумал и решил… Там я смогу добиться большего. Там год идет за два, есть возможность дослужиться до высокого звания – что я и хочу. И квартиру пообещали дать. Только вот надо уехать.
— Я поняла, Олег, — я перебила его. Он так старательно втолковывал мне все, что я поняла его еще с первых слов. Его амбиции оказались сильнее. И за это, кажется, не осуждают, а, наоборот, поощряют. И есть ли у меня право отговаривать его? Вряд ли. Его амбиции выше моего эгоизма, эгоизма влюбленной девчонки, к тому же два месяца назад предавшей. И бесполезно его отговаривать, раз он сам все обдумал и решил. Да, умом я его понимаю – это неплохая возможность добиться хоть чего-то в жизни, но вот сердцем… Сердце всегда эгоистичней разума, оно не хочет мириться с тем, что ему не принадлежит то, что заставляет биться сильней. И все равно я попыталась понять Олега. Жаль только, что он поставил меня уже перед фактом…
— Сегодня все решилось, Марин, поэтому я, не доработав свой рабочий день до конца, сорвался и примчался к тебе…
— …Чтобы попрощаться? – я подняла на него глаза. Теперь военная форма не казалась мне такой прекрасной – она отнимала у меня любимого человека.
— Нет. Ты мне очень нужна.
И снова я под прицелом его черных глаз, взгляд которых проникает сквозь плоть в душу, обжигая ее, и без того болевшую. Эгоистичный ответ. «Ты мне очень нужна» – ответ эгоистичного ребенка, которому нравится и своя игрушка, и соседская и который не хочет меняться, желая обладать сразу двумя. Так нельзя.
— Так нельзя, Олег…
— Почему?
Как не вяжется этот вопрос – эгоистично-наивный – с его рассудительностью, с его подходом к жизни, с его внешностью.
— Как «почему», Олег? Что ты предлагаешь? Ты уже решил: ты – там, я – здесь. Ты делаешь карьеру, зарабатываешь деньги и стаж – ты ведь это выбрал. А я…
— Поехали со мной, — он уверенно перебил меня. Спокойно и решительно – так дались ему эти слова, и у меня возникло ощущение, что он уже обдумал и это, решил за меня.
— Поехали, Марин, пожалуйста, я тебя очень прошу. Тебе не будет со мной плохо, поверь, я постараюсь сделать все, чтобы тебе было хорошо, обещаю.
— Олег… — я покачала головой. – Олег, ты тоже не понимаешь… Здесь меня многое удерживает. Когда ты уезжаешь?
— Через неделю. В следующий понедельник.
В груди обречено ухнуло: я не думала, что так скоро. Хотя бы через месяц – тогда бы еще было время все хорошо обдумать и решить, но не через неделю.
— Вот видишь… Олег, не считая сегодняшнего, осталось шесть дней – этого очень мало для того, чтобы решить… Ты ведь мог сказать мне раньше!
— Я узнал только сегодня, — он посмотрел на меня, и взгляд его не был решительно-жестким, а каким-то ранимым, по-детски отчаянным. Видимо, мой отказ тоже больно хлестнул его, поставив перед дилеммой: я или карьера. Но он уже выбрал второе.
— Нет, Олег, ты ведь сам обмолвился, что разговор о твоем переводе велся и раньше, — я жестко напомнила ему, вернув в смысл его же слов.
— Марин, ты не так поняла… Разговор был, но один и такой… поверхностный, не утверждающий ничего. Просто он дал мне повод подумать и на всякий случай принять решение. А сегодня мне неожиданно предложили…
— Ты бы мог просто прийти ко мне раньше. Мог хотя бы поговорить со мной, ведь была возможность. Но ты не сделал этого. Если я тебе так нужна, почему ты не приехал раньше? – упреки, которые мне не хотелось произносить, все же вырвались. Олег и не пытался оправдываться или хоть как-то объяснить свое не укладывающееся в моей голове поведение. Примчался сразу же, как узнал о своем переводе, но не приехал раньше, просто для того, чтобы помириться, чтобы просто сказать мне, что простил. Не понимаю. И он ничего не объясняет. Пусть! Сейчас это уже и не важно. Но так невыносимо больно! В какие «ножницы» он меня поставил: и уехать с ним, хоть на край света, лишь бы больше не расставаться, но, в то же время, бросить все, что у меня есть, фактически мою жизнь: родителей, устоявшийся круг знакомых, школу (хотя сейчас школу бы я бросила с наименьшими потерями), беременную Ритку Дронову. И все начать сначала, но зато вместе с Олегом. Но у меня не хватит духу отказаться от своей устоявшейся жизни всего за шесть дней!» Слишком малый срок.
— Олег, как ты себе это представляешь? Я имею в виду мой отъезд?
— Я бы поговорил с твоими родителями прямо сегодня…
— …И ввел бы их в предынфарктное состояние, — у меня, оказывается, еще сохранилась способность иронизировать, но Олег пропустил мою «шпильку» мимо ушей.
— Мы бы расписались в выходные – это возможно. Я бы вообще все хлопоты взял на себя. Марин, пойми…
— А ты пойми меня, — я подняла лицо и смело посмотрела ему в глаза. Мне казалось, что мой взгляд такой же решительный, какой был у него, такой же твердый и жесткий, но Олег неожиданно для меня тихо произнес:
— Марина, не надо… Пожалуйста, не плачь.
Его слова повергли меня в растерянность: я плачу? Машинально коснувшись щеки, я почувствовала под пальцами влажный след. Вот тебе и «твердая железная девочка», рассопливилась прямо на людях. И на каком этапе разговора я разревелась? Не помню. Я даже не поняла, что плачу.
Я поспешно вытерла глаза ладонью, не заботясь о том, что размазываю тушь, и резко встала. Олег вскочил следом, с громким звуком сдвинув стул.
— Олег, не надо… Оставь меня, я хочу побыть одной.
И не дожидаясь с его стороны каких-либо слов, действий, развернулась и поспешно покинула помещение «Макдоналдса» — пластикового, как столики, сытного, как гамбургер и приторного, как начинка пирожка. Атмосфера этой закусочной, шумом и гамом напоминающей скворечник, где так неуместно прозвучали слова Олега, несопоставима с моими мыслями. Мне надо побыть одной… Мне надо осмыслить и принять известие.
Своим эгоистичным женским сердцем я не понимаю эти мужские игры. Для мужчин, похоже, детская игра в «войнушку» продолжается и во взрослой жизни. Они не хотят взрослеть. И женское эгоистичное сердце, привязанное к домашнему очагу и уюту, не желает понимать мужские амбиции. Так было всегда… Мужчины уезжали воевать, зная, что, возможно, идут на гибель, и все равно при этом отдавали предпочтение войне, а не домашнему уюту. А женщины оставались ждать… Исторически сложившаяся ситуация, она не изменилась даже в наше относительно мирное время: мужчины покидают свои мирные земли и отправляются на чужие территории, чтобы воевать.
Долг… Для кого-то он еще остается быть на первом месте. И я уверена в том, что если бы Олега отправили служить не на Север, как сейчас, а воевать в «горячую» точку, он бы, особо не колеблясь, отправился и туда. Андрей Самсонов тоже был таким. Он бы, узнай о своей смерти заранее, если бы это было возможно, расстроился бы не из-за того, что ему доведется умереть так рано, а из-за того, придется погибнуть не на войне, сражаясь за чьи-то безумные идеи. Долг. Мужские игры. А что делать нам, женщинам? Ждать или, как женам декабристов, отправляться вслед? Дилемма. Распутье. Выбор.
**************
Осень… По-женски капризная, непредсказуемая и изменчивая. Еще вчера светло-синее небо было прорезано золотыми лучами яркого солнца, а сегодня оно блеклое, низкое, скрытое набрякшими от дождя свинцово-серыми тучами. Еще вчера ботинок утопал в желтом ковре легких, взлетающих от малейшего дуновения ветерка листьев, а сегодня брезгливо погружается в глубокую лужу, скользит в противной жиже размокшей под дождями земли. И листья, которые еще вчера казались золотистым покрывалом, сегодня, безжалостно втоптанные в эту раскисшую землю, потеряли свою яркость и больше не шуршат под ботинками, доверяя интимным шепотом свои тайны. И только в воздухе еще хранится еле уловимый горький запах дыма. Горький запах осени… Такой горький, что отдается горечью не только в ноздрях, но и в горле, и в душе, и в сердце и едко щиплет в глазах, вызывая слезы. А атмосфера уже пропитана изводящим холодом, пронизывающим до костей, и сыростью. От этой сырости воздух кажется тяжелым и плотным. В этом году осень наступила очень быстро. И даже не верится, что еще вернется бабье лето со своим запоздалым теплом. Сегодня видишь только Осень.
Я куталась в большой, мне не по размеру, теплый свитер Олега и все равно не могла согреться. Я спрятала замерзшие пальцы в длинных рукавах, болтающихся, как у Пьеро, и сжалась, втянув шею в плечи.
— Замерзла?
Я молча кивнула головой и сильней прижалась к Олегу, обнявшему меня. Говорить не хотелось. Мы молча прогуливались в окрестностях Подмосковного пансионата, впервые за два дня совершая прогулку. Выбрали же день! Сегодня впервые похолодало, до этого солнце еще дарило тепло, и небо не заволакивали дождливые тучи.
Сегодня последний день… А завтра мы уже расстанемся. Мы молчали, потому что не хотели говорить о завтрашнем дне. Как быстро пронеслась эта неделя! Время еще никогда не неслось с такой скоростью, особенно как в последние два дня. На этой недели мы виделись каждый вечер, почти допоздна засиживаясь у меня дома. Олег специально сбегал с работы пораньше, чтобы приехать ко мне и несколько коротких часов провести со мной. А под конец разорился на две путевки в Подмосковный пансионат, заказав номер «люкс» – сделал прощальный подарок. Я взяла на работе один день отгулов за свой счет и в четверг вечером, сразу же после школы, уехала с Олегом.
Два дня и три ночи мы были друг с другом и только друг с другом. Мы даже практически не выходили из номера, завтракали и ужинали там же. Нам никто не был нужен, это время мы посвятили только друг другу. Мы словно пытались наверстать все то упущенное время, когда мы были не вместе и словно брали аванс за предстоящую разлуку. Быть с ним… Мне хотелось только одного – подольше быть с ним. И чтобы время остановилось, замерло и не бежало вперед вместе с жестокими стрелками часов. Если бы можно было его остановить, просто вынув из будильника батарейку! Но единственное, что я смогла сделать – отвернуть часы так, чтобы не видеть, как безжалостно ускользает время, двигаясь вместе со стрелками.
Еще никогда я не отдавалась мужчине с такой ненасытной, требовательной и одновременно отчаянной страстью. Еще никогда мои губы, тело не целовали с такой жадностью – каждый раз словно в последний. И никогда я еще не говорила и не умоляла с таким отчаянием: «Я тебя люблю… Останься, я прошу тебя, останься…». А ответами были молчаливые жадные поцелуи, сцеловывающие с моих щек соленые слезы – отчаянно-прощальные, не оставляющие никакой надежды. Я не хотела и не могла думать о том, что будет за порогом разлуки. Мне казалось, что там жизнь остановится, ее не будет, останется только глубокая черная бездна. И на просьбу: «Останься…» не будет обнадеживающего ответа: «Я вернусь…».
Я все понимаю. Умом. Но не сердцем. Сердце рвется на части. Оно уже не принадлежит мне, оно скоро покинет меня вместе с этим человеком, который совсем недолго был в моей жизни, но оказался не случайным.
— …Значит, ты завтра уезжаешь… — я тихо напомнила и ему, и себе. Эта фраза, раннее таившаяся в глубинах сознания и теперь озвученная вслух, полоснула по свежей ране и тупой ноющей болью разлилась по телу, проникая спрутовскими клешнями во все клеточки. Олег молча кивнул и легонько погладил мою ладонь. Тепло его пальцев немного успокоило, но не притупило боль.
— У тебя уже все собрано?
И он снова, не произнося ни слова, кивнул. Я могла бы и не спрашивать, потому что знала, что Олег уже упаковал свои вещи еще до отъезда в пансионат, чтобы в последний момент не обременять себя сборами.
— Во сколько у тебя самолет?
— Без пяти одиннадцать. Ты в это время будешь работать.
Этот вопрос уже давно обговорен: я не поеду провожать его в аэропорт. Ни я, ни Олег не любим прощальные проводы, мы обоюдно решили не доводить церемонию прощания до аэропорта, расстаться сегодня, без слез, без обещаний, которые произносят вслух для того, чтобы не сдержать, без нежелательных свидетелей. Мы уже попрощались, у нас было три ночи и два дня для этого. И все же, хоть уже это было решено, Олег снова (в который раз!) спросил:
— Значит ты решила остаться.
Он даже не спросил, в его словах не было вопросительной интонации. Это было предложение-утверждение, в конце которого стояло даже не подающее повод для надежд троеточие, а твердая, отрезающая точка. Он, проговаривая эту фразу вслух, словно пытался принять и свыкнуться с ее смыслом. Он уезжает, а я остаюсь. Он – там, я – здесь. И не известно, появится ли между нами связующий мост в виде писем, и если да, то надолго ли. Надолго ли нас хватит. Он уезжает, я – остаюсь.
— Да, Олег, решила. Ты понимаешь?
— Понимаю.
И хоть он ответил утвердительно, я все равно почему-то, словно оправдываясь, принялась приводить различные доводы:
— Здесь у меня все, Олег. Родители, работа, знакомые, приятели, близкая подруга, которая должна родить. Здесь – прожитая жизнь, мне знакомо каждое дерево во дворе, каждый кирпич в доме, каждая травинка. Здесь – память. Здесь то, что было со мной двадцать три года. Мне сложно вот так резко бросить все, оставить ради чужой земли, которая может меня не принять…
— А ради меня?
Его вовремя ввернутый вопрос и внимательный взгляд черных глубоких глаз ввел в растерянность, срезав на корню мою пафосную речь. И сейчас, растерявшись и сбившись, я поняла, что просто выдумываю свои страхи перед чужой землей. И может на самом деле все будет не таким уж и страшным, а страшней и невыносимей окажется разлука. Не знаю. Я ничего не знаю. А проницательный напряженный взгляд не отпускает меня. Олег даже остановился, ожидая ответа. Остановилась и я. Таким он мне и врезался в память: с напряженным, застывшим в ожидании ответа лицом, с прорезавшейся на лбу складкой и взъерошенными на ветру волосами. Лицо, такое же напряженное и пасмурное, как небо перед дождем. Он ждет ответа, а я молчу. Понимаю, что пауза, слишком затянувшаяся, играет не в нашу пользу и все равно молчу. Я не знаю, что ему сказать. На одной чаше весов – он, моя любовь к нему, его отношение ко мне, на другой – дом, родители, друзья, да просто эта жизнь. Сказать, что ради него да, я готова… Но он не поверит. Потому что действиями я бы опровергла свои слова. Если бы ради него я готова была бросить все, я бы уже паковала чемоданы. А я вместо этого ответила «нет». Осталась. Отвергла. Предала. Испугалась. И зачем произносить вслух слова, когда поступки сами за себя говорят. Я оказалась не готовой… И вопрос остался без ответа.
— Олег, скоро суд. Ты же ведь знаешь, будут судить убийцу Андрея. Мне надо там быть. Я просто должна увидеть того гада. Это очень важно для меня – присутствовать на суде, понимаешь?
И он снова, в который раз, молча кивнул головой в знак согласия. Этот аргумент, наверное, оказался самым весомым, потому что не был выдуман, притянут к ситуации в качестве оправдания. Я должна быть там и за Андрея, и за себя, и за Олега, который в силу обстоятельств не сможет прийти в суд. Та причина – чуть ли не самая главная в ворохе других, она как дань и за того, кого уже нет, и за того, кто не сможет присутствовать.
— Я после того, как провожу тебя домой, заеду на кладбище к Андрею. Попрощаюсь. Не известно, смогу ли я еще когда-нибудь навестить его могилу, а если да, то когда. Не возражаешь, если я закурю?
Я мотнула головой: нет. Что уж тут возражать, прекрасно понимаю твое состояние. Глядя, как прикуривает Олег, я подумала, что и сама бы не прочь сейчас хорошо затянуться, чтобы хоть чуть-чуть снять напряжение, но почему-то не осмелилась попросить сигарету. Олег бы не удивился моей просьбе и не осудил, но я все равно не попросила у него сигарету.
Горький дым… Горький запах осени, смешанный с дымом сигарет – он надолго врежется в память и будет отзываться в груди болезненной тоской. Почему никогда не бывает хорошо долго, вечно? Почему это состояние – «хорошо» – впоследствии заменяется на «плохо»? Олег, не уезжай. Обвить руками твою талию, уткнуться головой в грудь, вцепиться пальцами в свитер и не отпускать, не отпускать, не отпускать. Останься. Смогу ли я без тебя? Увидимся ли еще когда-нибудь? Он словно прочитал мои мысли, полные бессильного отчаяния:
— Я постараюсь вырваться к тебе весной. Будешь ждать?
— Буду, буду, буду. Постараешься?
— Постараюсь.
**************
Какой долгий урок… Время еще никогда не тянулось так медленно. И еще никогда я не испытывала такого огромного желания бросить все и сбежать из своего кабинета. Мне казалось, что стены, увешанные плакатами и горшками с зеленью, сжимают меня, как обручи. Безысходно. Я разделилась: одна моя часть – телесная, видимая – здесь, в этом классе, проводит очередной урок, а другая – невидимая, бесплотная – там, в аэропорту, с Олегом.
Монотонный голос… Наверное очень скучный и усыпляющий – я специально давлю в себе все эмоции, боясь, что они вырвутся наружу непрошеным фейерверком, совсем непонятным для посторонних. Лучше пусть будет такой ровный скучный голос. А мысли – далеко за пределами классной комнаты. Наверное мое состояние бросается в глаза, как я ни стараюсь его скрыть. Пару раз я невпопад ответила на вопросы школьников и столько же раз сбилась. Смешно, наверное, со стороны выглядит училка, витающая в облаках… Но мне плевать на ехидный шепоток, пробежавший по классу после моей первой оплошности. Слава богу, это была единственная реакция подростков на мои неадекватные действия. Они, словно собаки, учуяли мое состояние и тактично умолкли, давая возможность проводить урок без сбоев с их стороны. За это я им очень благодарна.
Я все чаще и чаще поглядываю на часы. Идет третий урок. А скоро – все…
Маленькая стрелка уже почти на отметке «одиннадцать», а большая безжалостно ее догоняет, стремясь накрыть собой: почти без пяти одиннадцать. До взлета самолета Олега осталась всего какая-нибудь пара минут, сердце с секундной стрелкой отсчитывает последние мгновения. Десять пятьдесят пять. Без пяти одиннадцать. Сердце обречено падает вниз: все. И одновременно с этим тишину разрывает оглушительный звонок: урок окончен.
ЭПИЛОГ
Сегодня выпал первый снег… Первые робкие пушинки легким покрывалом укутали еще не замерзшую землю и уже к вечеру растаяли, превратившись в безобразную тоскливую жижу, хлюпающую под ногами. Снова мой самый нелюбимый месяц – ноябрь, который, кажется, будет тянуться долго, как полярная ночь. Мне всегда жалко, когда тает первый снег, но к огорчению примешивается и смутное чувство радостного ожидания: значит, скоро зима. Этот недолговечный «пух» – ее первый предвестник, скоро Новый год, елка в серебристой мишуре и морозный воздух, пахнущий хвоей и мандаринами. И еще чувство трепетного ожидания чего-то удивительного. Каждый раз, под конец года, анализируя прошедший период, думаешь о том, что в следующем году все обязательно будет лучше, и ты постараешься больше не повторять прежних ошибок. Этот год у меня был годом приобретений и потерь… Я даже не предполагала, что будут такие крупные приобретения, сменившиеся еще более крупными потерями. Одной потерей я нисколько не огорчена: мне совсем не хочется возвращать того человека, я рада, что наконец-то избавилась от зависимости, связывающей меня пять лет. Ни в мыслях, ни в сердце, ни в жизни не осталось места для Игоря Дмитриева. Но вот если бы это была единственная потеря!
Андрюшка Самсонов… Нет потери горче. Ее уже не восполнить. Остались только цветные любительские фотографии в альбомах и связка писем – короткие послания, зачитанные чуть ли не до дыр. И еще иногда – сны, в которых он снова с нами и после которых последующий день сопровождается светлой грустью. Мне его очень не хватает… Я стараюсь не думать о том, что его уже нет, фантазируя, что он, как и Олег, уехал далеко-далеко и когда-нибудь обязательно вернется.
… Я вчера получила первое письмо от Олега. Я долго держала в пальцах пухлый конверт, не решаясь его распечатать. От волнения пальцы сделались непослушными и нерешительными, они словно боялись надорвать конверт. Или боялись глаза, которым предстояло читать строчки, написанные четким разборчивым почерком?
Олег на нескольких листах подробно рассказывал мне о том, как устроился. У него, как он пишет, все неплохо. Квартиру, правда, еще не получил, но пообещали в скором времени… Ему, похоже, там нравится. Одно, как он признается в письме, плохо: нет меня. Олег скучает по мне и в конце письма спрашивает, решилась ли я…
У меня в столе хранится целая стопка не отправленных писем. Я пишу ему длинные подробные письма почти каждый день, но почему-то не решаюсь отправлять, словно не доверяю почте. Мне хочется лично отдать ему эти письма, и когда-нибудь я это сделаю. Еще пока не знаю, когда – весной или еще раньше, может быть в новогоднюю ночь. Знаю только то, что отдам – лично в руки, при встрече.
…Он спрашивает, решилась ли я… Я много думала над этим вопросом: суетливыми сумасшедшими днями за учительской кафедрой во время уроков, в душном кабинете учительской на педсоветах, в набитых вагонах метро и на прохладных улицах, бессонными тянущимися ночами, такими холодными от переполнявшего одиночества. Решилась ли я… Он сам узнает ответ – при встрече, прочитает в моих глазах, поймет по моим губам, почувствует в прикосновениях моих пальцев. Я еще ничего не успею ему сказать, но он уже поймет. Скоро, при встрече, весной или еще раньше, в новогоднюю ночь.
Май 2000 – июнь 2001
