Великое молчание

Рассказ

Северный Урал. Лето. Год смерти Сталина. По единственной улице поселка, запыленной и безлюдной ходит киномеханик Жора Арцимович и прибивает к заборам афиши. Они серые, мятые, из-под упаковочного картона. «Великое молчание. Фильм о похоронах И.В. Сталина. Явка строго обязательна. Комендантский контроль.» Приколотив три афиши, Жора полюбовался на них своими нагло- выпуклыми глазами и устало поплелся в контору. По совместительству Жора состоял еще писарем при коменданте поселка, потому что в молодости закончил два курса юридического факультета, и обладал великолепным, почти каллиграфическим почерком. За два последних качества комендант и держал плутоватого пьяницу при себе. И еще за то, что мотаясь в район для обмена фильмов, Жора неизменно ухитрялся доставать для жены коменданта модные шмотки, и даже какие-то трофейные безделушки, якобы, из Германии.
— Вот фарфоровая нимфа из музея Гамбурга.- таинственно говорил Жора, ставя на стол изящную статуэтку русалки, сидящую на позеленевшем камне.
— Врешь, пьяная морда! Это кто же из нашего захолустья грабил музеи Гамбурга?- недоверчиво спрашивал комендант.- Изворотлив ты,Жора, как еврей, живучесть у тебя ихняя…
— Я не еврей, товарищ капитан.
— А кто же ты, сукин сын?
— Бери выше!- таинственно говорил Жора и указывал пальцем куда-то вверх.
В час, означенный в афише, зрители потянулись в клуб. В основном это были репрессированные немцы. Отказаться от кино никто не посмел. Переход отца всех народов в потусторонний мир- вещь нешуточная. Того гляди самого вслед за ним отправят. Жизнь человека в те времена была не дороже жизни таежного комара. Прихлопнут и тотчас забудут.
В клубе к просмотру киношедевра выскоблили песком дощатые полы, закрыли черным покрывалом единственное зеркало в раздевалке, согнали с экрана — простыни назойливых мух.
Перед началом сеанса киномеханик Жора, по случаю траурного фильма соорудил у себя в кинобудке поминальный стол. На трапезу были приглашены два его неизменных собутыльника- почтальон Иван Пинчук,сын ростовского кулака, высланного сюда со всей семьей, рыжий, хромой обжора, повредивший ногу на лесосплаве и оттого переведенный на легкую работу, и учетчик Ким, худой, тонконогий и бледный, как весенний комар, тоже очутившийся по своей корейской национальности в стане «врагов народа». Ким, не смотря на тщедушность, мог поглотить огромное количество еды и любой жидкости, содержащей хоть грамм алкоголя. При этом он добродушно скалил желтые и крупные, как у лошади, передние зубы.
— Ну, братцы! Помянем вождя! — предложил еще до фильма почтальон, поднимая стакан со спиртом.- Как говорится- пусть земля ему будет пухом, да не подымется он во веки веков!
— Зачем так сказал?- нахмурился Ким.- Нехорошо про отца думаешь. Мавзолей ему могила. С товарищем Лениным беседует.
— Он семью мою обидел. Две коровы, лошадь выездная, лошадь рабочая, маслобойка…Все в колхоз отняли, псу под хвост…А мы здесь гнием.
Хозяин кинобудки Жора тоже приложился к спирту. Глаза его подернулись маслом, кудряшки на голове свалялись, на кончике носа повисла капля пота.
-Вот что, друзья мои,- торжественно обратился он к собутыльникам, вешая на себя сумку почтальона.- Вы поминайте добрым словом любимого вождя, а я пошел билеты зрителям продавать. Там зал битком.! Выручка хорошая будет! Здорово я припугнул их насчет комендантского контроля? Это я сам придумал.Товарищ капитан в отъезде пока.
— Стоп!- вскинул руки почтарь.- Жорж? По моим сведениям фильм о похоронах товарища Сталина демонстрируется советскому народу бесплатно.
— Какой немец советский народ?- хмыкнул Ким, глотая соленые грибы, как удав мышей.- Он вредил и будет вредить.
— Ты прав , Ким,- живо отозвался Жора.- Это первое. А во-вторых, я вам угощение на свои кровные выставил. Пусть возместят убытки. С товарища Сталина, как говорится. уже не стребуешь. Прошения на тот свет не принимаются.
— А вдруг враги народа жалобу куда-нибудь напишут?- высказал предположение Ким
— Любое ихнее письмо я на почте перехвачу,- заверил Пинчук.- Валяй, Жора, пощипай фашистов!
Киномеханик сошел из своей отдельной будки в зал и начал взыскивать деньги за предстоящий фильм.При чем билеты не выдавал. Люди понимали,что их открыто грабят, но все настолько свыклись с унижениями, что ропота, даже малейшего не последовало…
Но вот экран осветился начальными кадрами, взвыли динамики. Мухи с испугу шарахнулись
по сторонам.
И потекли бесчисленные толпы убитого горем народа. Процессии, колонны, очереди…Они начинались, казалось, в самых отдаленных уголках громадной страны- тундре, степях, озерах пресных и соленых, в глубине шахт и метро… Осиротевшие народы шли простится с оствышим телом вождя.Обильно капали слезы и никли головы. Оглохнувшие мухи скоро вернулись на экран и бестрепетно бегали по рябому лицу покойника и его знаменитым усам. А он, величие которого недавно не вмещалось во всю Вселенную, лежал теперь в маленьком, тесном гробу и казался обычным человеком…
Поселенцы добросовестно погоревали вместе с таджиками и студентами, писателями и композиторами, генералами и молотобойцами, а затем нетерпеливо стали посматривать на часы, ожидая конца фильма. Но час проходил за часом, музыка все выла и выла, толпы осиротевшего народа на экране отнюдь не редели, слезы и скорбь не иссякали…
Днем люди уже отработали в тайге положенное время, вернувшись домой еще не поужинали, у многих было и свое небольшое хозяйство и все это многочасовое пребывание в клубе уже напоминало пытку. Кто-то из мальчишек, валявшихся на полу прямо у экрана, по приказу родителей сбегал в кинобудку и сообщил убийственную весть: документальный шедевр будет длится на экране пять часов. Это вам не шутка, это похороны самого Сталина! Такого мертвеца еще вовек не существовало.
Поселенцы приуныли. Но попробуй встань со своего места и покинь зал, точно это рядовой фильм о любви свинарки и пастуха. Это было равносильно приговору самому себе. Сиди и горюй сколько определено тебе свыше. Мало тебя власть носом в грязь тыкала, вот еще одно изощренное наказание!.
А в самой кинобудке, между тем, продолжалась попойка. Жора, пошатываясь
, исправно менял на узкопленочном проекторе бобины пленки, чутко прислушивался к стрекоту аппарата, к подрагивающей петле целлулоида. В районе пригрозили: если порвешь фильм,или пожжешь ленту- с тобой поговорят в другом месте…Там, где знают всю твою еврейскую подноготную.
И не прерывалось на экране шествие убитых горем чукчей и пионеров,министров и ткачих. Билась в истерике украинская колхозница. Промокла от слез куцая борода аксакала. Одно наводило тоску в кинобудке- кончались выпивка и закуски. Почтальон и учетчик Ким уже посматривали на Жору требовательно-голодным взором. Душа требовала вечного праздника. Выручка от фильма была пропита.
— Друзья! Да не смолкнет веселия глас!- торжественно произнес Жора, заряжая в аппарат последнюю катушку пленки.- Имеется гениальная идея!
— Какая? Растолкуй?
— Люблю я евреев! Башковиты все до одного…
— Сейчас увидите!
Едва на экране мелькнул последний слепой кадр, и по залу прошел вздох облегчения, как Жора ворвался в клуб и, утвердившись на пьяных ногах заорал:
— Сидеть! Всем оставаться на местах. Вопрос у меня к вам имеется. Понравилось кино? А? Не слышу.
— Спасибо, Георгий Абрамович! Душевный фильм, премного благодарны. Скорбим как и все. Как жить дальше не знаем.
— А где слезы?- грозно вопросил Жора, мутными глазами оглядывая зрителей. Слез, действительно, не было, они появившиеся, было, в начале фильма у некоторых сострадательных женщин, давно просохли. Жора продолжал ползать по залу гневным взором. Многие под этим взглядом даже начали крестится, будто перед ними стоял не обыкновеный пройдоха, а сам дьявол. Впрочем писаря репрессированные немцы боялись не меньше самого коменданта, и всячески старались ублажить его. А то ведь он мог и не выдать какю-нибудь разрешительную бумагу, заполненную его искусной рукой. Подлец, пьяница, проныра, а почерк имел куда там князю Мышкину!
— Где слезы? Где стоны и горе? Где скорбь душевная и мука смертная?- продолжал бесноваться писарь.- Товарищ Сталин жизнь за нас отдал, а вам сволочам нерусским хоть бы хны! Я заставлю вас простится с вождем, как полагается. Шпионы, диверсанты. Т-а-ак, смотрим фильм еще раз. От начала до конца. Внимательно! Иначе занесу в особый список…Немцам приготовить за кино деньги. Остальным можно смотреть бесплатно.
Так в этот день начался повторный просмотр кинонекролога о земном боге.Чтобы угодить грозному киномеханику люди начали плакать. В аппаратной же пьянка возобновилась с новой силой. И скоро зрители, смотревшие на экран по жестокому принуждению поняли, что Жора теряет контроль над ситуацией. Отдельные части фильма то повторялись, то шли не по нумерации, звук рвался, вибрировал, нпапоминая временами жалкое мяукание. Вскоре аппарат и вовсе заработал вхолостую. В кинобудке все заснули. Зрители один за другим на цыпочках начали покидать клуб…
Уже была летняя ночь. За поселком рокотала гроза, и легкие вспышки молний вдалеке, где тайна смыкалась с горизонтом, напоминали взмахи крыльев огромной хищной птицы. попавшей в западню.
На утро прибыл в поселок комендант. Кто-то пожаловался ему на вчерашнее происшествие. Действия товарища капитана были решительны и непредсказуемы. Он тотчас направился в клуб, самолично избил собутыльников в кровь и приказал Жоре, валявшемуся у него в ногах и вымаливающего прощение создать новую афишу , и прокрутить фильм заново в выходной день. Через два дня люди опять потянулись в клуб. Денег в этот раз за просмотр не брали, и Жора был трезв, как младенец. Опять выла скорбная музыка и шли бесконечные цепи почерневших от горя трудящихся, половину из которых зрители успели запомнить в лицо.
В первом ряду, сложив ноги калачиком, сидел грузный комендант, а по обе стороны от него в полном составе местное начальство.Приказа рыдать в этот раз не поступило, но зрители на всякий случай то и дело терли глаза.

Конец

Великое молчание

Рассказ

Северный Урал. Лето. Год смерти Сталина. По единственной улице поселка, запыленной и безлюдной ходит киномеханик Жора Арцимович и прибивает к заборам афиши. Они серые, мятые, из-под упаковочного картона.» Великое молчание. Фильм о похоронах И.В. Сталина. Явка строго обязательна. Комендантский контроль.» Приколотив три афиши, Жора полюбовался на них своими нагло- выпуклыми глазами и поплелся в контору. По совместительству Жора состоял еще писарем при коменданте поселка, потому что в молодости закончил два курса юридического факультета и обладал великолепным, почти каллиграфическим почерком. За два последних качества комендант и держал плутоватого пьяницу при себе. И еще за то, что мотаясь в район для обмена фильмов, Жора неизменно ухитрялся доставать для жены коменданта модные шмотки. и даже какие-то трофейные безделушки из Германии.
— Вот фарфоровая нимфа из музея Гамбурга.- таинственно говорил Жора, ставя на стол изящную статуэтку русалки, сидящую на позеленевшем камне.
— Врешь, пьяная морда! Это кто же из нашего захолустья грабил музеи Гамбурга?- недоверчиво спрашивал комендант.- Изворотлив ты,Жора, как еврей, живучесть у тебя ихняя…
— Я не еврей, товарищ капитан.
— А кто же ты, сукин сын?
— Бери выше!- таинственно говорил Жора и указывал пальцем куда-то вверх.
В час, означенный в афише, зрители потянулись в клуб. В основном это были репрессированные немцы. Отказаться от кино никто не посмел. Переход отца всех народов в потусторонний мир- вещь нешуточная. Того гляди самого вслед за ним отправят. Жизнь человека в те времена была не дороже жизни таежного комара. Прихлопнут и тотчас забудут.
В клубе к просмотру киношедевра выскоблили песком дощатые полы, закрыли черным покрывалом единственное зеркало в раздевалке, согнали с экрана — простыни назойливых мух.
Перед началом сеанса киномеханик Жора, по случаю траурного фильма соорудил у себя в кинобудке поминальный стол. На трапезу были приглашены два его неизменных собутыльника- почтальон Иван Пинчук,сын ростовского кулака, высланного сюда со всей семьей, рыжий, хромой обжора, повредивший ногу на лесосплаве и оттого переведенный на легкую работу, и учетчик Ким, худой, тонконогий и бледный, как весенний комар, тоже очутившийся по своей корейской национальности в стане «врагов народа». Ким, не смотря на тщедушность, мог поглотить огромное количество еды и любой жидкости, содержащей хоть грамм алкоголя. При этом он добродушно скалил желтые и крупные, как у лошади, передние зубы.
— Ну, братцы! Помянем вождя! — предложил еще до фильма почтальон, поднимая стакан со спиртом.- Как говорится- пусть земля ему будет пухом, да не подымется он во веки веков!
— Зачем так сказал?- нахмурился Ким.- Нехорошо про отца думаешь. Мавзолей ему могила. С товарищем Лениным беседует.
— Он семью мою обидел. Две коровы, лошадь выездная, лошадь рабочая, маслобойка…Все в колхоз отняли, псу под хвост…А мы здесь гнием.
Хозяин кинобудки Жора тоже приложился к спирту. Глаза его подернулись маслом, кудряшки на голове свалялись, на кончике носа повисла капля пота.
-Вот что, друзья мои,- торжественно обратился он к собутыльникам, вешая на себя сумку почтальона.- Вы поминайте любимого вождя, а я пошел билеты зрителям продавать. Там зал битком. Здорово я припугнул их насчет комендантского контроля? Это я сам придумал.Товарищ капитан в отъезде пока.
— Стоп!- вскинул руки почтарь.- Жорж? По моим сведениям фильм о похоронах товарища Сталина демонстрируется советскому народу бесплатно.
— Какой немец советский народ?- хмыкнул Ким, глотая соленые грибы, как удав мышей.- Он вредил и будет вредить.
— Ты прав , Ким,- живо отозвался Жора.- Это первое. А во-вторых, я вам угощение на свои кровные выставил. Пусть возместят убытки. С товарища Сталина, как говорится. уже не стребуешь.
— А вдруг враги народа жалобу напишут?- высказал предположение Ким
— Любое ихнее письмо я на почте перехвачу,- заверил Пинчук.- Валяй, Жора, пощипай фашистов!
Киномеханик сошел из своей отдельной будки в зал и начал взыскивать деньги за предстоящий фильм.При чем билеты не выдавал. Люди понимали,что их открыто грабят, но все настолько свыклись с унижениями, что ропота, даже малейшего не последовало…
Но вот экран осветился начальными кадрами, взвыли динамики. Мухи с испугу шарахнулись
по сторонам.
И потекли бесчисленные толпы убитого горем народа. Процессии, колонны, очереди…Они начинались, казалось, в самых отдаленных уголках громадной страны- тундре, степях, озерах пресных и соленых, в глубине шахт и метро… Осиротевшие народы шли простится с оствышим телом вождя.Обильно капали слезы и никли головы. Оглохнувшие мухи скоро вернулись на экран и бестрепепно бегали по рябому лицу покойника и его знаменитым усам. А он, величие которого недавно не вмещалось во всю Вселенную, лежал теперь в маленьком, тесном гробу…
Поселенцы добросовестно погоревали вместе с таджиками и студентами, писателями и композиторами, генералами и кузнецами и стали посматривать на часы, ожидая конца фильма. Но час проходил за часом, музыка все выла и выла, толпы народа на экране отнюдь не редели, слезы и скорбь не иссякали…
Днем люди уже отработали в тайге положенное время, вернувшись домой еще не поужинали, у многих было и свое небольшое хозяйство и все это многочасовое пребывание в клубе нпаоминало пытку. Кто-то из мальчишек, валявшихся на полу прямо у экрана, по приказу родителей сбегал в кинобудку и сообщил убийственную весть: документальный шедевр будет длится на экране пять часов. Это вам не шутка, это похороны самого Сталина! Такого мертвеца еще вовек не существовало.
Поселенцы приуныли. Но попробуй встань со своего места и покинь зал, точно это рядовой фильм о любви свинарки и пастуха. Это было равносильно приговору самому себе. Сиди и горюй сколько определено тебе свыше. Мало тебя власть носом в грязь тыкала, вот еще одно изощренное наказание.
А в самой кинобудке, между тем, продолжалась попойка. Жора, пошатываясь
, исправно менял на узкопленочном проекторе бобины пленки, чутко прислушивался к стрекоту аппарата, к подрагивающей петле целлулоида. В районе пригрозили: если порвешь фильм,или пожжешь ленту- с тобой поговорят в другом месте…Там, где знают всю твою еврейскую подноготную.
И не прерывалось на экране шествие убитых горем чукчей и пионеров,министров и ткачих. Билась в истерике украинская колхозница. Промокла от слез куцая борода аксакала. Одно наводило тоску в кинобудке- кончались выпивка и закуски. Почтальон и учетчик Ким уже посматривали на Жору требовательно-голодным взором. Душа требовала вечного праздника. Выручка от фильма была пропита.
— Друзья! Да не смолкнет веселия глас!- торжественно произнес Жора, заряжая в аппарат последнюю катушку пленки.- Имеется гениальная идея!
— Какая? Растолкуй?
— Люблю я евреев! Башковиты все до одного…
Едва на экране мелькнул последний кадр и по залу прошел вздох облегчения, как Жора ворвался в клуб и, утвердившись на пьяных ногах заорал:
— Сидеть! Всем оставаться на местах. Вопрос у меня к вам имеется. Понравилось кино? А? Не слышу.
— Спасибо, Георгий Абрамович! Душевный фильм, премного благодарны. Скорбим как и все.
— А где слезы?- грозно вопросил Жора, мутными глазами оглядывая зрителей. Слез, действительно, не было, они появившиеся в начале фильма у некоторых сострадательных женщин, давно просохли. Жора продолжал ползать по залу гневным взором. Многие под этим взглядом даже начали крестится, будто перед ними стоял не обыкновеный пройдоха, а сам дьявол. Впрочем писаря репрессированные немцы боялись не меньше самого коменданта, и всячески старались ублажить его. А то ведь он мог и не выдать какю-нибудь разрешительную бумагу, заполненную его искусной рукой. Подлец, пьяница, проныра, а почерк имел куда там князю Мышкину!
— Где слезы? Где стоны и горе? Где скорбь душевная и мука смертная?- продолжал бесноваться писарь.- Товарищ Сталин жизнь за нас отдал, а вам сволочам нерусским хоть бы хны! Я заставлю вас простится с вождем, как полагается. Шпионы, диверсанты. Т-а-ак, смотрим фильм еще раз. От начала до конца. Внимательно! Иначе занесу в особый список…Немцам приготовить за кино деньги. Остальным можно смотреть бесплатно.
Так в этот день начался повторный просмотр кинонекролога о земном боге.Чтобы угодить грозному киномеханику люди начали плакать. В аппаратной же пьянка возобновилась с новой силой. И скоро зрители, смотревшие на экран по жестокому принуждению поняли, что Жора теряет контроль над собой. Отдельные части фильма то повторялись, то шли не по нумерации, звук рвался, вибрировал, нпапоминая иногда жалкое мяукание. Вскоре аппарат и вовсе заработал вхолостую. В кинобудке все заснули. Зрители один за другим на цыпочках начали покидать клуб…
Уже была летняя ночь. За поселком рокотала гроза, и легкие вспышки молний вдалеке, где тайна смыкалась с горизонтом, напоминали взмахи крыльев огромной хищной птицы. попавшей в западню.
На утро прибыл в поселок комендант. Кто-то пожаловался ему на вчерашнее происшествие. Действия товарища капитана были решительны и непредсказуемы. Он тотчас направился в клуб, самолично избил собутыльников в кровь и приказал Жоре, валявшемуся у него в ногах и вымаливающего прощение создать новую афишу , и прокрутить фильм заново в выходной день. Через два дня люди опять потянулись в клуб. Денег в этот раз за просмотр не брали, и Жора был трезв, как младенец. Опять выла скорбная музыка и шли бесконечные цепи плачущих трудящихся, половину из которых зрители успели запомнить в лицо.
В первом ряду, сложив ноги калачиком, сидел грузный комендант, а по обе стороны от него в полном составе местное начальство.Приказа рыдать в этот раз не поступило, но зрители на всякий случай то и дело терли глаза.

Конец

Великое молчание

Рассказ

Северный Урал. Лето. Год смерти Сталина. По единственной улице поселка, запыленной и безлюдной ходит киномеханик Жора Арцимович и прибивает к заборам афиши. Они серые, мятые, из-под упаковочного картона.» Великое молчание. Фильм о похоронах И.В. Сталина. Явка строго обязательна. Комендантский контроль.» Приколотив три афиши, Жора полюбовался на них своими нагло- выпуклыми глазами и поплелся в контору. По совместительству Жора состоял еще писарем при коменданте поселка, потому что в молодости закончил два курса юридического факультета и обладал великолепным, почти каллиграфическим почерком. За два последних качества комендант и держал плутоватого пьяницу при себе. И еще за то, что мотаясь в район для обмена фильмов, Жора неизменно ухитрялся доставать для жены коменданта модные шмотки. и даже какие-то трофейные безделушки из Германии.
— Вот фарфоровая нимфа из музея Гамбурга.- таинственно говорил Жора, ставя на стол изящную статуэтку русалки, сидящую на позеленевшем камне.
— Врешь, пьяная морда! Это кто же из нашего захолустья грабил музеи Гамбурга?- недоверчиво спрашивал комендант.- Изворотлив ты,Жора, как еврей, живучесть у тебя ихняя…
— Я не еврей, товарищ капитан.
— А кто же ты, сукин сын?
— Бери выше!- таинственно говорил Жора и указывал пальцем куда-то вверх.
В час, означенный в афише, зрители потянулись в клуб. В основном это были репрессированные немцы. Отказаться от кино никто не посмел. Переход отца всех народов в потусторонний мир- вещь нешуточная. Того гляди самого вслед за ним отправят. Жизнь человека в те времена была не дороже жизни таежного комара. Прихлопнут и тотчас забудут.
В клубе к просмотру киношедевра выскоблили песком дощатые полы, закрыли черным покрывалом единственное зеркало в раздевалке, согнали с экрана — простыни назойливых мух.
Перед началом сеанса киномеханик Жора, по случаю траурного фильма соорудил у себя в кинобудке поминальный стол. На трапезу были приглашены два его неизменных собутыльника- почтальон Иван Пинчук,сын ростовского кулака, высланного сюда со всей семьей, рыжий, хромой обжора, повредивший ногу на лесосплаве и оттого переведенный на легкую работу, и учетчик Ким, худой, тонконогий и бледный, как весенний комар, тоже очутившийся по своей корейской национальности в стане «врагов народа». Ким, не смотря на тщедушность, мог поглотить огромное количество еды и любой жидкости, содержащей хоть грамм алкоголя. При этом он добродушно скалил желтые и крупные, как у лошади, передние зубы.
— Ну, братцы! Помянем вождя! — предложил еще до фильма почтальон, поднимая стакан со спиртом.- Как говорится- пусть земля ему будет пухом, да не подымется он во веки веков!
— Зачем так сказал?- нахмурился Ким.- Нехорошо про отца думаешь. Мавзолей ему могила. С товарищем Лениным беседует.
— Он семью мою обидел. Две коровы, лошадь выездная, лошадь рабочая, маслобойка…Все в колхоз отняли, псу под хвост…А мы здесь гнием.
Хозяин кинобудки Жора тоже приложился к спирту. Глаза его подернулись маслом, кудряшки на голове свалялись, на кончике носа повисла капля пота.
-Вот что, друзья мои,- торжественно обратился он к собутыльникам, вешая на себя сумку почтальона.- Вы поминайте любимого вождя, а я пошел билеты зрителям продавать. Там зал битком. Здорово я припугнул их насчет комендантского контроля? Это я сам придумал.Товарищ капитан в отъезде пока.
— Стоп!- вскинул руки почтарь.- Жорж? По моим сведениям фильм о похоронах товарища Сталина демонстрируется советскому народу бесплатно.
— Какой немец советский народ?- хмыкнул Ким, глотая соленые грибы, как удав мышей.- Он вредил и будет вредить.
— Ты прав , Ким,- живо отозвался Жора.- Это первое. А во-вторых, я вам угощение на свои кровные выставил. Пусть возместят убытки. С товарища Сталина, как говорится. уже не стребуешь.
— А вдруг враги народа жалобу напишут?- высказал предположение Ким
— Любое ихнее письмо я на почте перехвачу,- заверил Пинчук.- Валяй, Жора, пощипай фашистов!
Киномеханик сошел из своей отдельной будки в зал и начал взыскивать деньги за предстоящий фильм.При чем билеты не выдавал. Люди понимали,что их открыто грабят, но все настолько свыклись с унижениями, что ропота, даже малейшего не последовало…
Но вот экран осветился начальными кадрами, взвыли динамики. Мухи с испугу шарахнулись
по сторонам.
И потекли бесчисленные толпы убитого горем народа. Процессии, колонны, очереди…Они начинались, казалось, в самых отдаленных уголках громадной страны- тундре, степях, озерах пресных и соленых, в глубине шахт и метро… Осиротевшие народы шли простится с оствышим телом вождя.Обильно капали слезы и никли головы. Оглохнувшие мухи скоро вернулись на экран и бестрепепно бегали по рябому лицу покойника и его знаменитым усам. А он, величие которого недавно не вмещалось во всю Вселенную, лежал теперь в маленьком, тесном гробу…
Поселенцы добросовестно погоревали вместе с таджиками и студентами, писателями и композиторами, генералами и кузнецами и стали посматривать на часы, ожидая конца фильма. Но час проходил за часом, музыка все выла и выла, толпы народа на экране отнюдь не редели, слезы и скорбь не иссякали…
Днем люди уже отработали в тайге положенное время, вернувшись домой еще не поужинали, у многих было и свое небольшое хозяйство и все это многочасовое пребывание в клубе нпаоминало пытку. Кто-то из мальчишек, валявшихся на полу прямо у экрана, по приказу родителей сбегал в кинобудку и сообщил убийственную весть: документальный шедевр будет длится на экране пять часов. Это вам не шутка, это похороны самого Сталина! Такого мертвеца еще вовек не существовало.
Поселенцы приуныли. Но попробуй встань со своего места и покинь зал, точно это рядовой фильм о любви свинарки и пастуха. Это было равносильно приговору самому себе. Сиди и горюй сколько определено тебе свыше. Мало тебя власть носом в грязь тыкала, вот еще одно изощренное наказание.
А в самой кинобудке, между тем, продолжалась попойка. Жора, пошатываясь
, исправно менял на узкопленочном проекторе бобины пленки, чутко прислушивался к стрекоту аппарата, к подрагивающей петле целлулоида. В районе пригрозили: если порвешь фильм,или пожжешь ленту- с тобой поговорят в другом месте…Там, где знают всю твою еврейскую подноготную.
И не прерывалось на экране шествие убитых горем чукчей и пионеров,министров и ткачих. Билась в истерике украинская колхозница. Промокла от слез куцая борода аксакала. Одно наводило тоску в кинобудке- кончались выпивка и закуски. Почтальон и учетчик Ким уже посматривали на Жору требовательно-голодным взором. Душа требовала вечного праздника. Выручка от фильма была пропита.
— Друзья! Да не смолкнет веселия глас!- торжественно произнес Жора, заряжая в аппарат последнюю катушку пленки.- Имеется гениальная идея!
— Какая? Растолкуй?
— Люблю я евреев! Башковиты все до одного…
Едва на экране мелькнул последний кадр и по залу прошел вздох облегчения, как Жора ворвался в клуб и, утвердившись на пьяных ногах заорал:
— Сидеть! Всем оставаться на местах. Вопрос у меня к вам имеется. Понравилось кино? А? Не слышу.
— Спасибо, Георгий Абрамович! Душевный фильм, премного благодарны. Скорбим как и все.
— А где слезы?- грозно вопросил Жора, мутными глазами оглядывая зрителей. Слез, действительно, не было, они появившиеся в начале фильма у некоторых сострадательных женщин, давно просохли. Жора продолжал ползать по залу гневным взором. Многие под этим взглядом даже начали крестится, будто перед ними стоял не обыкновеный пройдоха, а сам дьявол. Впрочем писаря репрессированные немцы боялись не меньше самого коменданта, и всячески старались ублажить его. А то ведь он мог и не выдать какю-нибудь разрешительную бумагу, заполненную его искусной рукой. Подлец, пьяница, проныра, а почерк имел куда там князю Мышкину!
— Где слезы? Где стоны и горе? Где скорбь душевная и мука смертная?- продолжал бесноваться писарь.- Товарищ Сталин жизнь за нас отдал, а вам сволочам нерусским хоть бы хны! Я заставлю вас простится с вождем, как полагается. Шпионы, диверсанты. Т-а-ак, смотрим фильм еще раз. От начала до конца. Внимательно! Иначе занесу в особый список…Немцам приготовить за кино деньги. Остальным можно смотреть бесплатно.
Так в этот день начался повторный просмотр кинонекролога о земном боге.Чтобы угодить грозному киномеханику люди начали плакать. В аппаратной же пьянка возобновилась с новой силой. И скоро зрители, смотревшие на экран по жестокому принуждению поняли, что Жора теряет контроль над собой. Отдельные части фильма то повторялись, то шли не по нумерации, звук рвался, вибрировал, нпапоминая иногда жалкое мяукание. Вскоре аппарат и вовсе заработал вхолостую. В кинобудке все заснули. Зрители один за другим на цыпочках начали покидать клуб…
Уже была летняя ночь. За поселком рокотала гроза, и легкие вспышки молний вдалеке, где тайна смыкалась с горизонтом, напоминали взмахи крыльев огромной хищной птицы. попавшей в западню.
На утро прибыл в поселок комендант. Кто-то пожаловался ему на вчерашнее происшествие. Действия товарища капитана были решительны и непредсказуемы. Он тотчас направился в клуб, самолично избил собутыльников в кровь и приказал Жоре, валявшемуся у него в ногах и вымаливающего прощение создать новую афишу , и прокрутить фильм заново в выходной день. Через два дня люди опять потянулись в клуб. Денег в этот раз за просмотр не брали, и Жора был трезв, как младенец. Опять выла скорбная музыка и шли бесконечные цепи плачущих трудящихся, половину из которых зрители успели запомнить в лицо.
В первом ряду, сложив ноги калачиком, сидел грузный комендант, а по обе стороны от него в полном составе местное начальство.Приказа рыдать в этот раз не поступило, но зрители на всякий случай то и дело терли глаза.

Конец