В кладовке есть прихожка, почти сарай. Сквозь щели, как в заборе, кладовщица наблюдает – свободно ли поле, чтобы выйти с чем-то в сумке. Поле перед бараком все в бумажках, когда дует ветер, оно оживает.
Воспитатель Шебагоров, поощренный холодным куском масла, от которого несет давно забытой свежестью, тоже приник носом к щелке.
Заметив кладовщицу с набитой сумкой, интернатские дети кинулись за ней в погоню. Кладовщица не на шутку испугалась. Она отбивалась, как могла, но когда предательски посыпались конфеты, позорно побежала, прикрывая голову от ударов. Детвора улюлюкала и бежала следом. Сумку все-таки кладовщица не отдала. Дети торжествовали.
Шебагоров сделал рожу, как ни при чем, и с отсутствующим видом ковырял замазку в рамах, будто бы утепляясь. Конопатая девочка хотела дать ему в рог, но задумалась. «Тем и удовольствуетесь?» – крикнула она ехидно, видя беспомощность воспитателя. Тот покраснел и вспомнил масло.
И вот осенней ночью, когда луна изображала дыню, а деревья приманивали одиноких птиц, Шебагорову пришла мысль, что надо как-то влиять на детей, а то уж совсем. Он стал рассказывать им страшные сказки, доедал все корки после них, уча на собственном примере, что «хлеб драгоценность, его береги». Дети сказки слушали, а хлеб все равно бросали.
У детей была своя тайна, и Шебагорову никак не удавалось узнать, что означают их подмигивания, их заговорщицкие лица. Он злился, но тут же вспоминал масло. Масло, можно сказать, его умягчало.
Шебагоров давно понял, чем нелепей и глупей история, тем охотнее дети ее слушают. Детям не нужна «Война миров», им подавай «Черную ленточку» или «Девочка, выключи радио». Они млели, закатывали глаза, визжали и отказывались спать в темноте. Грустно все это, как сказал один человек.
Шебагоров сидит в коридоре; свет рассеянный, пыльный, и взрослая дылда стучит мячом об стену: го-ры – шле-пы, мо-ты – жмо-ты, ку-ку – в ру-ку…. Говоря «жмоты», она смешно прижимает кулачки к надутым щекам.
Заочно дети поженили его с ночной нянькой, за толщину прозванной ими Индипетькой. В первый же свой рабочий день она села за стол и съела пять больших кусков хлеба без соли и безо всего. Ела она, как сильно изголодавшийся человек, со страшным свистом и клокотанием, словно не проглатывала, а всасывала пищу. Детям она разрешала все, за то ее и любили. Когда ночью, на другом конце села, он выходил из дому и слышал визг и писк возбужденных детей, то думал про себя «господи, Индипетька дежурит».
Неужели же, вздыхал он, никогда они не смотрят на звезды, на восточную сказку неба, где все блестит, словно женские подвески, не чувствуют, что за тайна заключена перед ними? Он сам выходил вечерами из барака и, пока они бесились, показывал какому-нибудь бастарду – а вон та звездочка, знаешь, как называется? Алголь. Как алкоголь.
И однажды по темно-синему краю неба поплыл туманный шарик. Дети верещали, и Шебагоров, забыв свой возраст, прыгал, пока представление не закончилось. Неопознанный объект рассыпался за горами, оставив после себя несказанное благоухание тайны.
А между тем кладовщица обнаружила пропажу картошки и устроила девкам допрос с пристрастием, вы-де знаете, но молчите. Они как раз спали в той комнате, где находилось подполье. Девки отпирались. Им не верили, потому что кто-то видел их на чердаке, это казалось всем подозрительным. Еще подозрительнее было то, что они не могли объяснить толком, зачем им понадобилось лезть на крышу.
Дети беззаботны, но ведь это качество всех мотов. Они не знают, что жизнь невозможно коротка, что счастье сиюминутно и что единственный капитал, достойный сожаления, – детские воспоминания.
Шебагоров смотрит сквозь щели в стене на солнце, но детей не видит. Барак дощат, ставни скособочены, вековая краска толста, как броня. В окнах пустые ячейки. Шебагоров не успевает снимать стекла со вторых рам и ставить их на первые. Фундамент весь засыпан стеклом и птичьим пометом. Дети ушли пешком домой, через горы и леса, как в сказке «Мальчик с пальчик».
«Сука ба-лядь! – кричит сварливая мамаша О. на нелюбимых детей, – Когда я от вас отдохну!» Она беззуба, но, смеясь, нарочно не прячет своих красных десен – сущая ведьма. Дети ошарашено смотрят в окошки на то, как жрут родители. «А-а-а!» – вопит, не выдержав, ведьма и гонится за ними с черпаком, чтоб отстали. Волосы у нее развеваются.
Окруженный пустотой, – она вся держится на солнечных пятнышках, – воспитатель Шебагоров вдруг догадывается, что единственное воспоминание, из которого нельзя вырасти, – есть будущее, в котором нас нет. И небо нам дано на вырост, всем без исключения – детям, взрослым, мотам, жмотам.
Он рисует на ватмане картинку, где один к одному летит шарик над пустыней гор и притворяется морем другая пустыня, населенная звездами. Пусть дети запомнят, что жизнь – не только потасовки из-за еды, не только помойка и предательство взрослых, но и тайна.
Ночью пришла Индипетька, чтобы нагрести картошки, а на улице ее ждала бабка с обоженным лицом, розовым, как у Деда Мороза. Когда уже погрузили мешок на тележку и колеса скрипнули, показалась кладовщица. Бабка сказала: «О-е-ей!», потому что краснеть ей было некуда. Так они попались.
Дети жалели Индипетьку, у них были какие-то свои отношения, а картину Шебагорова, висевшую в столовой, разодрали надвое.
Учеба подходила к концу. Весной, когда сошел снег, помойка снова расцвела. В погожие дни головки детей мелькали на чердаке, и тогда Шебагорову казалось, что его подопечные все-таки не чужды романтики. Они лазали туда с таким видом, словно чего-то замышляли.
Вот и экзамены, вот и лето. Кладовщица ходит с порожней совестью, в кладовке пусто и нечего красть. Воспитатель с Индипетькой машут руками последним отъезжающим, они держатся вместе, и дети особенно этому рады, а еще они рады тому, о чем Шебагоров узнает гораздо позже, когда полезет зачем-то на крышу. Там он обнаружит целые горы окаменевшего говна, их великую тайну.