Картинка
Нас Клод Моне с тобой задумал –
Бесстрастный, зыбкий и сквозной.
Как дама с зонтиком зайду я
В твой день, и ветерок-связной
Растреплет платье. Всю палитру
Полутонов мы обновим.
Лишь никогда не опалит нас
Безумным цветом огневым,
Не переплавит – что поделать,
Тут изначально стиль иной.
Но в бликах всех несовпадений
Ты будешь искренен со мной —
В той бессловесности явлений,
Где мимолетен каждый штрих,
Где никаких определений,
Как и пределов никаких.
Как в полутьме волшебно ляжет
На бархат кожи шелк волос.
Как ни к чему нас не обяжет
То, что ничем не назвалось.
Нас повезет по кругу пони
(какой изящный узкий круг!)
И я конечно не запомню
Не тронувших поводья рук.
Вот если бы скакун горячий –
Не пони, то, сдается мне,
Сюжет бы строился иначе.
Но не забудем: Клод Моне
Нас в спешке гения придумал.
И, видно, мимо всех дверей,
Как дама с зонтиком, пройду я
По жизни солнечной твоей…
***
Я – беспечный одуванчик
На подкошенном стебле.
Стол, комод, трюмо, диванчик
И Кандинский на стекле.
Вот такая обстановка —
Тут любовь не сотворить.
Мне по-прежнему неловко
Твое имя говорить.
И бывает ли яснее
Невозможность вечных чувств?
Ну смелее – дунь сильнее:
Я по свету разлечусь.
***
Эти встречи понарошку,
Эти тайные улыбки
Носим бережно, как брошку
На заношенном безликом
Повседневном одеянье.
Вечно строг и скуп закройщик!
Потому и надеваем
Эти кольца, эти броши.
И любуемся по-детски,
Как цвета в них луч смещает.
Вид их вычурно простецкий
Нас нисколько не смущает.
Ведь мы эти украшенья
Носим тоже понарошку.
Так – тоски для укрощенья
И для радости – на крошку.
Нам и нужно-то немного:
Два касания беспечных —
Не в струю с судьбой, не в ногу
И не в ноту с темой вечной,
Что все трудно и печально
На безумном нашем шаре,
Где себе мы изначально
Ничего не разрешаем.
Только, может быть, вот эти
Взгляды и прикосновенья –
Отступления в сюжете
И бессмертья дуновенья…
***
Копилка
Я бессменная копилка –
Не иссякну, не сбегу.
Я тебя коплю – так пылко
Зерна, плевла, чепуху
Собираю – по полслову,
По полвзгляду, по штриху.
Всё бесценно безусловно.
Жемчуг, ракушки, труху
Собираю – забираю
Навсегда в свои миры.
Даже если забываю,
Отвлекаюсь до поры.
Как любил и не любил как
Всё запомню, сберегу.
Я – бездонная копилка.
Так копить лишь я могу –
Безоглядно, бестолково,
По мгновеньям, по часам,
По столетиям, такого,
О каком не знаешь сам
Собираю – множу тайну
Принадлежности земной.
Не разбей меня случайно.
Осторожней будь со мной!
***
Если хочешь – взлетай: буду небом.
И водою я буду, и хлебом.
В сумасбродном упрямстве исконном
Если хочешь – расти: буду корнем.
От покоя устав ненароком,
Если хочешь – страдай: буду роком.
Дом продав с молотка за бесценок,
Если хочешь – играй: буду сценой.
Отдаваясь то дамам, то драмам,
Если хочешь – молись: буду Храмом.
А придавит тоской, как сугрбом,
Если хочешь – умри: буду гробом
Все твои откровенья и тайны –
Свято буду хранить, неустанно.
Если хочешь уста – буду телом.
Если хочешь – оставь: буду тенью…
***
Когда после разлуки в жизнь длиной,
из дней, что на событья были скупы,
ты в дом вошел и рядом сел со мной –
слов не было, но были губы, губы…
Текли как реки руки, замер дом,
и ночь всё поняла, не шла наубыль.
Слова мы оставляли на потом,
слов не было, но были губы, губы…
Когда, откинув прядь тебе со лба,
я возносилась под церковный купол,
и всё была молитва — не судьба –
слов не было, но были губы, губы…
Когда я поняла, что жизнь дотла
светло сгорит, и то её погубит,
что я давно — всего сильней — ждала,
слов не было, но были губы…губы…
***
На крайнем обнажении – на самом
горячем срезе яви длится Бах,
и плечи, словно воздухом несомы,
почти прозрачны, длятся невесомо,
и губы длятся, длятся на губах.
Ресницы длятся, клонятся, скрывают
живую черноту зрачков, где боль
на дно уходит, и судьбы кривая
вдруг длится прямо, корни вырывая
из смертной тверди, из земных забот.
Нельзя, нельзя – я знаю и ты знаешь –
поверить этой яви: эту ночь
мы окружаем символами сна лишь.
Миг оборвав, опять уходим в залежь
пустых столетий — друг от друга прочь.
Как комьями земли, другими днями
закидывает нас, и на губах
лишь привкус похорон – над всеми снами,
над явью и над тем, что между нами
так обреченно вечно длится Бах…
***
Отрекись от любви, отрекись –
вторишь ты безразличному времени,
и мне душу мазок за мазком его кисть
замалёвывает, и прения
бесполезны. Но как от тебя отрекусь,
и покорная времени, вроде бы,
если я знаю тебя на вкус –
всего, до последней родинки?
Если я детские шрамы твои
чаще губ целовала и длительней?
Ты моими не пойман сетями любви,
Но обвит поцелуев нитями.
И все детские жесты я знаю твои —
угловатые, милый, те самые,
что моими считались, пока до крови
Время грубо с меня не стесало их.
Эти выходки счастья всё так же могу
обозначить единственным словом лишь,
если сам ты всё так же легко с моих губ
невозможные годы сцеловываешь.
Отрекись, отрекись от любви –
повторяешь, казня поцелуями,
и до смертной истомы я губы твои
пью ночами бесследными, лунными…
***
Так отшлифована, что любо
Взглянуть – ни бунтов, ни страстей.
Так отшлифована, что глупо
Жить в прежнем вихре скоростей.
И на меня нашлась управа:
Вернув от юности ключи,
Так отшлифована исправно,
Что никого не жду в ночи.
Стою остуженным вулканом —
Лишь пепел стряхиваю вниз.
И ни минуты не лукавлю,
Когда благославляю жизнь
На незаметный подвиг будней,
На их простые падежи.
Уже тоскою беспробудной
Не отравить моей души.
Так отшлифована, что вечный
Не нарушаю ход вещей.
Иду Всевышнему навстречу:
Прошу не воли, а вожжей.
И опровергнут, и отвергнут
Путь наваждений, тайн и смут.
Так отшлифована, что, верно,
Есть элемент искусства тут.
И, может, становиться старше –
Вознагражденье бытия?
Так отшлифована, что страшно:
На самом деле это я?
***
Уже как будто глядя сквозь стекло
На сцену, где Всевышнему читаю
Свой монолог любовный, где светло
И первозданно так, я вычитаю
Себя из самой сути бытия,
И удивляюсь, как легко справляюсь
С остатком…только, впрочем, ведь и я –
Всего остаток…щедрый Санта Клаус
Мне лишь мешок дырявый преподнес.
Пожал плечами, щурясь виновато,
Да и ушел, мурлыкая под нос,
Мотивчик вечный – в бороду из ваты.
И я стою – не в силах от стекла
Уйти, сбежать, куда подальше скрыться.
И за стекло уже не возвратиться,
Уже давно подрезаны крыла.
Так, вполутьме, за белое стекло
Смотрю, как плачет девочка от счастья.
И время так бесстрастно истекло
Для истины, что не смогла начаться…
***
Очередного взрыва копоть
На белизне моих вершин.
И я хочу конец ускорить,
Чтобы подмен не совершить.
(Все стекла выбиты – провалы
Оконные черны в домах…)
Нам слишком долго прививали:
Любовь – история в томах
Неисчислимых. Как картавить
Её и путать падежи?
Вот так и множатся кварталы
Незаселенные души…
Из цикла «Послесловие к страсти»
Войти к тебе, как входит в дом
К убившему давно убитый,
Той смертной тягою влеком,
Когда условности забыты.
Не усидевши за столом,
Сказать тебе весь стыд по сути.
И лечь не с телом, а с теплом,
Почти что вне имен и судеб.
***
Черта проведена. Черт проведен, и бездна
запретная закидана листвой –
житейской – однодневной – повсеместной,
с которой так не ладил голос твой.
Так вскруживал ее, сметал вчистую –
бесцеремонно – так до губ еще.
Так губяще – так красяще пустую
суть бытия — застиранное рубище
казенных будней – до основ до самых
Бессмертия звал голос за собой,
туда, где мы сливались голосами,
губами, расставаньем, несудьбой.
***
Господи, не показывай мне его, не мучай.
Каждую линию помню, каждое прикосновенье.
Сердце не выдержит. Нас ничему не учат
наши падения. Эта – ножом по венам –
бесцеремонность чужой нелюбви. Всё терпче
вкус у неистовств наших – чем ближе к смерти.
Закаменев от боли, разлуку терпим –
пытку, которую только Господь отмерить
волен и отменить…как светло к нему мчит
каждая клеточка крови, мольбой увита:
Господи, покажи мне его, не мучай —
Мир изошел бесцветьем, так дай увидеть…
***
Я пришла в одинокий дом –
В тишину, что страшней войны.
Там, в пространстве уже пустом
Наши тени еще видны:
Жест бегущий и жест вослед
Устремленный…но их прожгла
Немота – как во сне, во сне.
Милый, милый – мольба прошла.
Разминулись давно с собой.
Не послать за собой посла.
Ах, какой потайной тропой,
Милый, милый, любовь прошла.
Память, память – запретный дом.
Стены я разобрать пришла.
Всё бестрепетно, всё с трудом.
Милый, милый – душа прошла.
***
Настоящего, сиютекущего времени рана ширится
В бесконечность — течет страданием, густотою беззвездной вечности.
Кислорода нет. Легкой ширмою
Отделилось небытие – просвечивает
Во все дыры. Сиютекущая рана имени,
Утопила с головой, и не выбраться.
Ты спаси меня, ты спаси меня,
Господи – дай мне снотворное выбора.
Я засну, а проснусь – и в завтрашнем
Дне затянется рана вечная.
Но сейчас так темно, так страшно мне
В преисподней этого вечера.
***
Когда неутешительный итог
Моей любви приблизился вплотную
И не оставил больше ни клочка
Иллюзий, ни обрывка обольщений,
Я видела во сне небытие —
Совсем не страшно, только странновато,
Похоже на остуженную страсть:
Не боль уже, а пустота – царица
Всевездесуща, и чудно душе,
Что так теперь отныне будет вечно…