Навсикая
Нет острокрылых ласточек давно,
Лиловый плющ расщелины ласкает,
И в сморщенных руках веретено
Покорно дремлет… Вспомни, Навсикая,
Того, кому омыла ты ступни,
С кого – ни поцелуя, ни браслета,
Чьи по волнам рассеянные дни
На смуглой коже каплями сверкают!..
Не ты ль напела дивные куплеты
Великому слепцу на склоне лета?
Амур и Психея
— Падаешь, ласточка, в черные воды забвенья?
Вены ручьев набухают в беспамятстве ночи.
Соль разъедает мне скулы, и гаснет мгновенье
В омуте комнаты… Боль как свинцовые клочья!
Крылья оплавлены маслом горючим, горячим.
— Я ль очертила светильником круг полнолунья?
Сетью паучьей опутано нежное сердце:
Ты ли уловлен, ужален сестрицей-колдуньей?
Кто же мне спрячет за щеку истертый сестерций? –
Ибо и часу не быть мне причастною к зрячим.
— Я, как елей в твоем ветхом сосуде, истаял…
Падает, ласточка, вздохов бескрылая стая.
— Боже, мой Боже, стать камнем мне в каплях стоячих!
Я лишь хотела глазами любить, это значит…
— Значит, прощай.
Медея. Жажда
Не остров – острый остов корабля,
И бездна под ребром, а не земля,
И гребни волн вздымают чёлн впотьмах,
И рыбьего хвоста смертелен взмах.
Ты – Водолей. Вода твоя горька
И солона. И, о глотке моля,
Я выроню кувшин для молока.
Не остров – даже горсть золы в руке,
И та – надежнее волны в реке,
Вливающейся в черный океан,
Чья безмятежность – гибельный обман.
Я – Лев. Моя стихия – жар степей,
Где солнца шар, не пойманный никем,
Шипя, в колодец канет – хочешь, пей!
Не остров – отрок в млечной глубине,
Отрыв от яви, ямба плач извне
Манят, и дразнят, и влекут, и пьют
Приправленною солью жизнь мою.
И чья ладонь, соломинка, змея
Протянутся из небыли ко мне?
Язон не вздрогнул на корме, смеясь.
Катуллу – в Вифинию
Кипарисов глухая стена – дыбом:
Там навеки нашел покой брат твой.
В метрополию рвёшься немой рыбой,
Чей плавник отхватили тупой бритвой.
Ты в Вифинии нажил мешок скорби,
Паутиной осенней сундук полон.
Непосильным бездельем с утра сгорблен,
Звук гекзаметра гасят – поддых – волны.
…Славен претор разбоем – тебе ль разве
На него равняться, забыв песни?
Он в приписках мастак, но как червь развит –
Вот и строки указов его — ЧТО весят?
В услуженье у власти земной – ты ли?
Поклонись лучше деве своей – Музе!
Та не будет с другими блудить или
Загонять тебя в пропасть – как шар в лузу.
Закажи-ка папирус себе светлый
Да вина – вот отметим твою встречу!
Под ногами листвой шелестит ветер,
Задремав на губах золотой речью.
Что нам, право, кровавых богатств бойня?
Пусть у Цезаря ноги болят: к бриттам
Отправляясь за оловом! На кой ляд
Нам те цацки: не больше от них ритма,
Чем от брани сенатской! Давай всё же
Лучше выпьем за долгую жизнь виршей:
Хоть мы пишем сдирая до жил кожу –
Оболочка истлеет в земле рыжей.
Час ухода во тьму не прозреть – точно.
Возвращайся скорей с берегов дальних!
Лучше, друже, в Вероне поставь точку –
Да на свитке, а не на костях игральных.
Бледный всадник
Заповедных кругов
Было девять, а ныне не счесть,
И уводит другой –
По спирали – в зловещее «шесть…»
Что ты нам, Иоанн,
Завещал в своей ссылке земной?
Этой твари непарной – и сам
Ужаснулся бы Ной.
Расскажи мне о том,
Как на Патмосе меряют день
Стрекозиным крылом,
Чья дрожащая стелется тень
На листок, на строку,
На протяжное скорбное «а»:
В виноградном соку
Тонет «thAnatos», плачет душа.
И еще расскажи,
Как на дудке кузнечик свистит
У горячей межи
И как в уши вливается стих,
Небесам отслужив;
Как под утро гремит трубный глас –
И полёвка во ржи
Камнем падает в смерть, оступясь, —
Расскажи, расскажи,
Как подымется вал,
И на берег прихлынет волна,
И из вод – дик и ал –
С рваной раной, зияющей на
Бронтозавровой шее,
Выйдет зверь – телом тучный шакал:
В лапах держит клише,
Чтоб влепить наповал
Человекам печать
Прямо в лоб – не успеешь моргнуть,
А не то что вскричать:
«Боже, Боже, как темен мой путь!»
И по морю круги
Разбегаются – несть им числа,
И гудят сапоги,
И грохочет в потемках хвала,
И затоптаны в грязь
Семью семижды светочей. Ночь
На Кавказе. Клубясь,
Жаркий смерч гонит ласточек прочь.
А на Севере, где
Подворотня обрушенных скал,
Приподнявшись в седле,
Бледный всадник уже проскакал.
Лишь семь звезд в облаках
Чуть мерцают, как ясный берилл…
Твоя пропись, монах,
Багровеет от теплых чернил.
На полоски порву
Легкий лён кружевного белья –
Просыпаясь во рву
На отшибе глухом бытия.
Ореховый Cпас
Чуть проступает рассвет на губах твоих серых,
А за щекою калёный казанский орешек.
…Значит, не будет ни третьих, ни избранных первых?
Вот и отлично! Тому же, кто волны прорежет
Узкой ступнёю, улавливать в сети рыбёшек,
Вместе с Ильёю-пророком стучаться в макушки…
Ты мне расскажешь, как белый налив нынче дёшев,
Как потеряла перо, кувыркаясь, кукушка,
Как зарыдали за пяльцами сёстры-болтушки,
Как я ушел в пятом часе за хлебом и мёдом.
Дюймовочка
Даже рыбы, кажется, перешли на крик,
Прежде чем уснуть под свинцом озёрным.
И разносит ветер тугие зёрна
Заказным посланием по щелям,
Где губами, на ощупь сочтя, шевелят
Крохоборы-кроты и кухарки-мыши,
Где, немея, Дюймовочка всё еще дышит
На мутнеющий ласточкин сердолик.
Кружевница
Вот и лето прошло, хлопотунья, вязальщица кружев.
Где колечко твоё обручальное — знаешь, красотка?
Снегири у реки в горьком рае рябиновом кружат.
Не твоей ли рукой зимний путь по-над Соротью соткан?
Не кручинься, наперсница! Нам ли с тобою бояться
Темноты по углам да алмазов на мраморной шее?
Вышей крестиком мёрзлый погост, что растянут на пяльцах
Онемевшего края – утешься другим, коль сумеешь.
Последняя императрица
Истончается берег, как лезвие палаша
О точильный камень, поющий «без-з-здна»,
И следишь за кряжем, не слыша и не дыша:
Погружается Таврия в синь бесслезно.
Будет ссылкой пожизненной отчий дом,
А земля родная – алмазным пухом.
Утопает сердце в песке седом,
Бледный ангел в губы целует сухо.
И рассеется камень державный в прах,
И эпоха станет строкой в анналах,
И рукой историка на полях:
«На Неве упокоилась, где блистала».
Солёная роса
Памяти Осипа Мандельштама
1. Москва
Все семь холмов снега запорошили.
И в глотке века косточкой форели
Застрял Иван Великий – просмотрели
Лихие зодчие, а камня накрошили –
Что голубям семян! Быть местом лобным
Задумавшейся Сухаревой Башне.
Перо державное как пляшет – пашет,
Тупой сохой срывая храмы злобно,
Срезая вместо маргариток жизни –
Из свитка судеб вычеркнув навеки.
Кто поднял чудищу глазные веки?
Зима. Зима. Зима в моей Отчизне.
2. Смерть Андрея Белого
Душен, душен аромат
Белоглазых лилий!
И январский саван смят
На сырой могиле.
Ах, кузнечик-чародей!
На волшебной скрипке
Не сыграет брадобрей –
Только сладко всхлипнет,
Только выдохнет в мороз
Лепестки печали.
Ты же сердцем в звёзды врос.
Но они молчали.
Крови жаркой стук сухой,
Междометий пытка.
Собирайся, Бог с тобой!
Пряжи рвётся нитка.
3. Воронеж
И вот уже лето сковало
Жарой чернозём под пятою…
И в трещинах стены вокзала.
И дева с корзиной пустою.
И сонная тучная муха
Докучно гудит прямо в ухо.
Пути обложили железом.
Во рту привкус гемоглобина.
Стихами сочатся порезы –
Глотает их жадная глина.
Гончар черноусый вращает
Глазами – и чревовещает.
4. Владивосток
Там, где зрачок луны горит по-волчьи,
Ни крымских, ни чухонских, ни поволжских
Не отыскать могил,
Где ломок луч звезды заиндевелый,
А снег, как крошево стекла и мела,
Сугробом рот забил –
Там, там над заповедной твердью
Хребты ломают ласточкам медведи
И перья в яме мнут,
И всё глядят с тоской в седое небо:
Тосканского ни в глаз, ни на зуб хлеба.
Наган, чугун да кнут.
5. Петрополь
Еще Петрополь помнит стоны
Фургонов с надписями «Хлеб»,
Еще горбатые вороны
Садятся на плечи Харону,
Чей облик – в кителе – нелеп,
Еще мертвящей тишиною
Наполнены сердца квартир –
А уж Орфеевой струною
Звенит твой голос надо тьмою
Из-под заржавленных мортир.
Мужей ахейских песнопенья,
И од державинских хорал,
И италийской речи жженье,
И северных баллад биенье –
Все ритмы ты, дыша, вобрал.
И не унять, и не утишить:
Твой слабый голос всё звончей
В стихах неубиенных слышен,
Как отклик неба – выше, выше –
Набатом в уши палачей.
6. Стрекоза
Стрекоза заблудилась в покосах
И трепещет четвёркою крыл,
Пьёт с ладони солёные росы,
Что июль над землёю пролил.
На сетчатке чернёного глаза,
Как в осколках, ты видишь стократ
Повторённые оспины, сразу
Рассыпающиеся во мрак, –
На сетчатке же глаза другого
Букв читаешь ты чудный узор,
Так в бессмертье рождается слово –
И светлеет сквозь слёзы твой взор.
Державный август
Имперской поступью, державною строкой
Выстукивает август пульс в запястьях.
Эвксинский Понт сулит, как прежде, непокой
И на семи холмах распятья.
Кто нынче зван? Чьё ухо плавит Спаса воск?
Поёт латынь Октавиану славу.
И терпкий яд на солнце раскаленных ос
Горит в моей крови октавой.
***
Пора шарлоток, пирогов с грибами, чаепитий
С лимоном желтобоким и с неспешными речами
За жизнь, за осень – августа теплей, за славный Питер,
За сноски судеб в списке примечаний.
Пора сумерничать и взоры подставлять под свечи,
И глубже погружаться в тень, и становиться легче
Гусиного пера и горче вспыхнувшей рябины,
И безысходней песни лебединой.
На глухой скамье
Георгию Чернобровкину
…Но всё ещё расправляют крылья
Над сонной водой заблудившиеся стрекозы,
И будто из узкого горлышка крынки
Воркует горлинка — как из бунинской прозы
По слогам читает, и в такт печали
Ударяется голыми перьями оземь…
На глухой скамье хорошо вечерами
Коротать свой век, погружаясь в осень.
Оттепель
А морось!.. Стёклышки очков
Преображают в двух шагах
Двор леденцовый. И ничком –
На талый лёд глухое «Ах!»
Двоится, сыплется, дрожит
Стена ольшаника. Мотив
Синичкин в подоле зашит.
На языке зимы пути
Истаяли. И лишь подковки —
«Фа-ми-ре-до»… До остановки,
Как до весны, не добрести.
Мой дивный город
Мой дивный город — за семью вратами,
За девятью печатями кордона,
За тридесятым морем, за устами,
Что замкнуты на сорок оборотов…
Молчи, не вспоминай! В пролёт бездонный
По ниточке трамвайного испуга
Срывайся в сон – под наконечник плуга,
Что память оборвет у поворота
На Сретенку…
Островное посланье
Сергею Шестакову
По раскрытой ладони читай островное посланье,
Отряхая с ресниц метрополии пёструю пыль.
Здесь анапест копыт потревоженной маленькой лани
(Вот поверишь ли?) внятней для уха, чем цокот толпы.
Друг мой давний! Я здесь научилась наречью
Желтоклювых дроздов и красночешуйчатых рыб.
И качается вздох долгожданным дождём Междуречья,
И пульсирует звук, упадая в бездонный разрыв.
Здесь листают ветра подорожную дюн в крабьей тине,
И куда ни взгляни: зыбь да рябь – ни сморгнуть, ни прочесть.
На подушечках пальцев твоих вытку я паутину:
Пусть на ощупь хотя б – но поёт потаённая весть.