Процент любви

Процент любви. Из цикла «Шрамы»

Рассказ

Памяти репрессированных
немцев Северного Урала.

Осень 1941 года. Глухой, таежный район .
Уже несколько месяцев идет жестокая война.
Немецкая армия фокусирует свои бинокли по храмам Москвы.Огромная страна, смятая мощью первого удара вермахта, начинает оправляться от шока. Но это происходит далеко на западе, а здесь, где вековая тайга, малолюдье и уже нажали морозы — иные разворачиваются события.
… Поздним вечером в один из домов на окраине уральской деревни стучался человек в шинели. Дверь изнутри была заперта на крючок. Он подпрыгивал, и скрипел под ударами тяжелого сапога. По двору сипела октябрьская поземка. Она белыми, живыми змейками извивалась по грубым ступенькам крыльца, выбеливала комки грязи на улице, отчего темнота казалась еще беспросветнее. Тайга, плотным кольцом окружившая деревню, шумела грозно и неумолчно, как шум океанского прибоя. Человек в шинели был молод, среднего роста, чуть кривоног, с погонами младшего лейтенанта.
— Спят, сволочи! Чалдоны! Залегли до весны, как медведи,- пробормотал он озябшими губами, и с тоской посмотрел на толстые ставни , за которыми было сухо и тепло.
На мгновение в прорезь хмурых туч желтым рысиным глазом проглянула Луна и дом, точно прозрев ,посмотрел в ночь белесыми квадратными зрачками.
Наконец изнутри послышался хрипловатый от крепкого табака мужской голос, по тембру явно не молодой уже.
— Кого носит в сей час? Душегубы…На вилах захотелось посидеть? Враз угощу… Эх, собак нету. На прошлой неделе последнюю волки сожрали.
Младший лейтенант улыбнулся в ответ на угрозу, облегченно даже вздохнул , предчувствуя ночевку в тепле, и опять, но еще с большим ожесточением хватанул пяткой промерзшего
сапога грубую, из тесанных плах дверь, давая понять хозяину, что терпение его кончается и к долгим разговорам он сейчас вовсе не расположен.
— Откидывай запор, отец! Да поживей мне! А то прикажу высадить дверь к чертовой матери…
— Эге! А я тебя враз проткну.
— Не разумеет, сволочь этакая! Хозяин, послушай меня хорошо. Я законный представитель власти. Спецконвой НКВД. Младший лейтенант Чагин. Все понятно? Открывай, мне коротко перетолковать с тобой надо!
— О-ось!Это другой фасон! Так бы и калякал сразу. А то много вас по тайге вышибал бродит! Скурочить дверь и медведь может. Ума много не надо. А чинить некому. Один я в деревне из работящих мужиков остался. Всех война пожрала. Власть , говоришь…А документ какой полагается имеется?
— Старик! Я достаю оружие. Оно тебе все документы заменит.
— Ишь, горяч! А пужать нечего меня. Я давно всего отпужался. Все поносы кончились, закрепило до смерти.
Хозяин открыл дверь. Это был типичный уралец- бородатый, жилистый, насквозь пропахший смолой, дичиной и рыбой. Предки его, наверняка убежали сюда от жестокого заводчика Демидова,фаворита Петра Первого. Царь поднял всю Россию на дыбу, а Демидовы , его любимцы-железоделатели подвесили за вывернутые руки весь Урал.
Глянул хозяин во двор и обомлел. Кроме офицера и двух конвойных солдат с винтовками, на улице копошилась толпа каких-то серых продрогших людей. Они уже запалили костер, и грелись, жадно впитывая его тепло. Кто-то поджаривал над пламенем ломти замерзшего , как булыжник, хлеба, другие рыскали по огороду в поисках оставшихся с осени картошек или брюквы. Поодаль стояли две подводы с пожитками.
-Отец! Вопрос такой имеется? Сколько у тебя в избе народу проживает?- сурово спросил младший лейтенант, пряча острый подбородок в воротник шинели.- Отвечай честно!
— Народу-то? Да немного будет! К текущему моменту трое только. Я сам собой, старуха личная моя, да племянница Файка. Двое сыновей на фронте немца осиливают. А что, товарищ военный, скоро ли у фрица штаны на заднице лопнут? Ребята у меня крепкие, на медведя с одной рогатиной ходили. Должны ему кол куда надо воткнуть…
— Воткнешь ему!- с раздражением проворчал младший лейтенант.- Прут и прут! Как по ровному месту катят. Будто вовсе у нас армии нет. Так что штаны у фрица пока целы , батя! Ни однга ниточка не треснула еще. Война только началась. Впереди реки крови. Чалдонской вашей смекалки тут не хватит. Немец по науке нас долбает.
— А взаправду говорят, будто Сталин из Москвы деру дал?
— Чего мелешь, борода? Да за такие слова я могу тебя вмиг покойником сделать…
— Извиняй! Чужой слушок к уху прилип. Народ всякое говорит. Будто бы силища такая прет, что от самолетов солнца не видно, а танков столько, что земля гудит на километр вглубь…
— Сталин умнее Гитлера в тыщу раз. Его гениальность заменит нам нехватку оружия,- твердо сказал Чагин.
— Оно понятно! Сыновья у меня тоже не глупые,охотники сызмальства, пули зубами ловят, но оружие бы им не помешало. Война все ж не забава.
Младший лейтенант повернулся к солдатам, скомандовал:
— Сержант Охрименко, обыщи дом!
— Есть! От меня ни один таракан не укроется. Не на того напали…
Плотный, низкорослый сержант разгрызая ходу каменный сухарь, проворно шмыгнул в избу. Обшарив ее, доложил:
— Врет он, товарищ командир! Только двое в доме. Он да его личная старуха. Никакой племянницы нет. Сбивает нам постой. Еще тот хитрован!
Чагин ухватил старика за ворот грубой серой рубахи.
— Виноват! Не упредил,- просипел тот.- Файка в сей момент у любовника находится.
— Ага! Интересно!- хищно осклабился Чагин.- Да вы тут весело , суки, живете. Сколько твоей племяннице лет? И какие у вас тут любовники? Они почему Родину не защищают?
-Файка-то? Молодая она…В самом соку девка. Двадцать пять нынче будет. Жениха у нее нет. Приходится чужие подмышки нюхать… Так что извиняйте! К инвалиду по зрению бегает. Он тоже холостой. Греха никакого нет.
— Так! Просветил!- Чагин отодвинул старика, вошел в избу. Она была просторная, сухая, довольно чистая. Массивная печка отдавала ровное приятное тепло. Чуть слышно потрескивала керосиновая лампа. Угол избы был отделен чистой пестренькой занавеской, за которой располагалась аккуратно застеленная кровать с высокими пуховыми подушками. Там, очевидно, спала племянница.
— Вот что, старик!-сурово сказал Чагин, забрасывая холодную шинель на печь, и отряхиваясь от стужи, как собака после купания.- Определяю тебе на постой тридцать человек. На одну ночь.- Он кивнул в сторону двора.- Завтра пойдем дальше.
— Не войдет в мою избу столько народу,- придушенно возразил хозяин.- Это же не пятистенок. Если только к потолку привязывать людей…
Энкэвэдэшник усмехнулся:
-Хорошо! Для тебя делаю скидку! Наполовину. Но ты пришлешь ко мне свою племянницу. На ее кровати будем ночевать.- Он кивнул в сторону занавески.- Усек? Никаких возражений слушать не хочу.
— Воля ваша! -мгновенно и без особенной печали согласился старик.-Она даже непротив будет. Только учти, товарищ военный, весу в ней шесть пудов, а ты, извиняй, жидковато скроен, кабы не утомится тебе.
— Тебя , козла старого, на подмогу мне не позову!
— Упредить должон!
— А почему у нее имя такое? На русское вовсе не похоже?
— Это верно! Еврейского рода она,- склонившись к уху Чагина, зашептал старик.- Неродная она нам со старухой. Сиротка! До войны у нас еврейская семья ссылку отбывала. Политические вроде. По весне на лесосплаве утонули, а девочка без родителей осталась. Ее сперва мой старший брат удочерил, а потом, когда помер, мы взяли на воспитание.Держим за дочку. Девка, врать не буду, хорошая. Послушная, работящая, ленцы никакой нет, всякое дело в руках кипит, только вот жениха ей тут нету..
-Просветил! И вот что еще отец. Буди свою личную старуху. Сейчас муки принесут. К утру надо на восемьдесят человек хлеба напечь! Завтра последний, решительный переход. До пункта назначения.- Он поморщился, как от зубной боли, страдальчески покрутил головой.- Одно плохо, батя! Дохнут мои подконвойные! Третью неделю идем. Мрут в пути, как мухи. А у меня норма отсева — двадцать процентов. Так в областном управлении установили…
— Это как же? Проценты?- испуганно спросил старик, искоса поглядывая на серых оборванцев, набивающихся в его избу под немилосердными тычками упитанного Охрименко, неустанно продолжающего разгрызать сухари.
— Дуралеи! Мамлюки! Разве им в управлении докажешь. Это же люди, а не мыши… Полковник так и сказал: » Уложишься, Чагин, в норму- будет тебе повышение звания и должность коменданта. Мне этих людишек не жалко, но арифметика возмущает… Надо, отец, утром накормить их досыта, чтобы оставшиеся до места живыми доплелись.
— Кто ж такие будут? Какого рода-племени народ?- осторожно спросил чалдон.- Если не военная тайна. Сам говоришь- спецконвой! Тут дело,похоже, серьезное…
-Немцы это! На спецпоселение определены. Трудовой фронт. Лесную каторгу им назначили. Вроде и не тюрьма, а тоже не сладко. Велено на работу под конвоем водить. Они мрут, а мне отвечай. Арифметика, видишь ли! До Соликамска в телячьих вагонах везли, дальше на север железной дороги нет, решили этапом вести, как в царские времена преступников гнали. Дуралеи, Мамлюки! А у меня на каждой ночевке покойники.
— Пускай их мрут! -подобострастно хмыкнул в бороду потомок демидовских беглецов.- Немцы ведь. На вилы их мало…
— Нет старик, это наши немцы. Из Поволжья. У них там своя республика была. Теперь Указ вышел о ликвидации. Их теперь по всей стране рассовывают. Кого в степи, кого под снега укрывают…Я не знаю их грехов, но товарищ Сталин их чего-то сильно, видать, невзлюбил. За грехи Гитлера, надо полагать страдают, горемычные…
— Ясно!- сказал старик,-будем кормить как своих. Неси муку в избу. Окромя хлеба им пироги с пшенной кашей напечем. Старинная еда. На заводах Демидова выпекали. Сытная штука. Опять же процент-есть процент. Разве я не понимаю.
— Охрименко? — крикнул Чагин.- Хватит в эту избу народу набивать. Остальных веди в клуб. Печь протопите там. Да перестань ты молоть сухари, утроба лопнет. Хорошо понял приказ, хохол?
— Повторять не требуется, Михаил Григорьевич! Выполню в лучшем виде.
— Смотри же у меня!
Долгой и тягостной была эта ночь. Подконвойные, наспех поужинав, свались спать прямо на пол, устланный самодельными, из тряпья, половиками. Старуха месила тесто.Старик помогал ей, нещадно дымя вонючим самосадом.
За ситцевой занавеской спали младший лейтенант и разбитная Файка. Оттуда раздавался шепот:
— Ну и слабак же ты, офицеришка! Залез в мою кровать — так робь шибче что-ли!
— Сколько же можно, Фая? Ох, укатала ты меня уже насмерть…
— Нет уж…Удовольствуй меня сполна. А то ославлю перед всеми.
— Пошла к черту, жидовка ненасытная!
— Ладно! спи уж. Сурок махонький, жалкий ты мой.
Этапники метались во сне, бормотали что-то, перемежая русские и немецкие слова
Но вот наступило утро- ясное, морозное с маленьким, как яблоко-дичок, но пронзительно ярким солнцем.
Сержант Охрименко, жадно поедая на ходу пирог с пшенной кашей, обегал деревню, проверил людей по спискам, и доложил Чагину итоги подсчета. Они были неутешительными.
— Шесть мертвяков имеем, товарищ командир. Остыли дальше некуда…
Он потянулся за очередным пирогом, но младший лейтенант смерил его таким гневным взглядом, что Охрименко убрал руки за спину.
Сам Чагин хмуро восседал за столом, курил дедов самосад, и потягивал горький чай. Файка безмятежно продолжала спать за ситцевой занавеской.
— Шесть, говоришь! Да прежде одиннадцать было… Сколько это процентов от наличного состава? Сержант, тебя спрашиваю!
— Я не силен в арифметике Михаил Григорьевич! Это вы училище кончали, вам и знать!
— Каждый знает, что ты головой слаб…Умные, да грамотные родину на фронтах остаивают, а ты морду в тылу нажираешь. Вот перебьют их- станут от тебя недоумки плодится. Конец державе и прийдет когда-нибудь,-бормотал он, делая подсчет на планшетке. Вдруг он швырнул карандаш, и, закрыв глаза, по-зверинному зарычал:
— Ну, Михаил Григорьевич? Решили задачку?- спросил Охрименко, кидая в рот очередной сухарик.
— Сержант! У нас один человек уже сверх нормы помер. Понимаешь ты это? Лишний загнулся кто-то этой ночью…
— Я тут при чем! Они доходяги, а я ,значит, отвечай!
— Если мы с тобой не отыщем одного человенка для правильного процента, ни видать мне ни звания, ни должности. А я ведь собирался и тебя пригреть на службе. Думай, хохол, если не хочешь до конца войны в окопах ночевать, пули о лоб плющить.
— Я не бог какой, чтобы людей оживлять. Вы шесть месяцев на командира учились — вы и думайте! Мое дело охранять врагов народа, и застрелить при попытке к бегству. Пока все не переведутся…
— Умолкни пока, грызун!- Чагин яростно потер худое, обветренное лицо, просиял.- Мысль у меня появилась.
Он залпом допил крепкий, как деготь чай, встал, оправил складки на гимнастерке, и решительно подошел к занавеске, из-за которой слышалось ровное дыхание молодой здоровой женщины.
— Фаина? Спишь что-ли?- негромко произнес он, и отдернул занавеску.- Поговорить с тобой хочу.Дело есть!
Файка мягко и соблазнительно , как большая кошка, потянулась на своем жарком ложе, приветливо улыбнулась Чагину.
— Говори, чего уж там!Ох, и выспалась я сегодня славно!
— Пойдешь со мной к новому месту службы? Прямо сейчас.
— А замуж возьмешь?
— Так это…Вот как выходит!-смутился младший лейтенант.- Ну это…Да! Предлагаю, как говорится руку и сердце. Я неженатый еще…Так что всерьез у нас будет. Слово офицера. Жить станем не здесь, а за сорок километров, на новом месте… Сегодня последний переход с народом делаем. Все должны дойти.А там уж как служба у меня выгорит. Ну как, пойдешь со мной? Решение твое какое будет?
Чагин говорил еще непривычные для него слова, поэтому волновался, прикашливал, и все поправлял складки на форме.
— Я согласна!- спокойно и просто, как будто речь шла о заурядном деле, ответила она, и тотчас , быстро одевшись деловито начала собираться в дорогу.
Старики, обрадованные таким поворотом дела, суетливо помогали ей. Личная старуха деда с благодарностью посматривала на Чагина.
А он неоступно ходил следом за своей будущей женой, и говорил:
— Только я того…Фая! Тут вот какое дело. Я тебя сперва занесу в списки врагов народа…Как бы для вида…
— Как надо- так и делай! Ты муж- тебе и решать все дела.
— Ты будешь по бумагам вроде как репрессированная. А потом я тебя вычеркну. Как власть мне дадут. А пока надо тебя в подконвойные записать…
-Хоть в какие списки заноси, сладкий ты мой.
Хоть в ад, хоть в рай!
— Как вычеркну- будешь свободная! Ты, Фая, верь мне- я без обмана.
— С тобой хоть куда!
Час спустя колонна тронулась в заключительный путь. На первой подводе, гордо подняв голову, сидела темноглазая, сияющая от счастья Файка. Чагин шагал рядом, и заглядывая ей в глаза, тоже улыбался. Сзади тяжело плелась толпа серых, измученных людей. У них почти не было будущего. Только прошлое. А в настоящем — процент любви. Любви власти к своему народу.