БОЛЬШАЯ ПРОГУЛКА

Раскаленное июльское солнце выглядит сегодня просто нестерпимо. Особенно если рассматривать его из окна машины. В воздухе повисло мерзкое марево; влажное, потное, похожее и на коммунальную кухню и на провинциальную парную одновременно.

До чего чудный климат! Если духота, то, практически, до полной остановки сердца. Если повеяло ветерком, то продерет до самых костей. Нет, сидеть так далее невозможно!

Степан Иванович раздраженно распахивает водительскую дверцу и, кряхтя, выбирается наружу: придется прогуляться. Хочешь, не хочешь. Место для прогулок, конечно, не сильно подходящее. Скажем так, специфическое местечко. М-да. Но уж лучше так, господа, лучше так. Лучше без особого комфорта прогуляться снаружи, чем (хе-хе) бессрочно и полноправно прилечь изнутри, за заборчиком.

Пытаясь вдохнуть полной грудью Степан Иванович делает несколько робких нерешительных шажков: уф-ф-ф, хорошо, все равно хорошо! Травка-муравка, сосны, ели, тишина… Тишина-то какая! Настоящая, плотная, могильная. О какая. Благодать, по-другому не скажешь.

Да и какая, интересно знать, может быть, тишина на кладбище? Ну, никак не звонкая, не хрустальная, не прозрачная. Хотя, вроде и пичужки чирикают, и голоса женские перекликаются где-то вдалеке… совсем совесть потеряли дуры! Будто по грибы выбрались – ау да ау! Разве можно так себя вести среди мертвых?

Степан Иванович неодобрительно качает головой: вот ведь люди. Ей бы, старой перечнице, самое время поразмышлять о вечном, грешки свои вспомнить многочисленные, место подходящее присмотреть, а она, — поди ж ты. Не унимается! Ладно. Хватит. Тебе-то что за дело. Гуляй себе, вентилируй легкие, проветривай задницу…

А началось все с того, что около двух часов в кабинет заглянул сослуживец, недавно похоронивший жену. Не так чтобы близкий знакомец, не приятель даже, и отказал бы ему Степан Иванович совершенно запросто. Но при других обстоятельствах. А именно – до похорон. Нелепая и быстрая кончина вполне еще молодой женщины, — кажется так принято выражаться в подобных случаях? Словом, как ни выражайся, как ни крути, — отказать человеку после такого, тем более в поездке на кладбище, никак не возможно. Согласился, конечно. С готовностью и безотказной улыбкой.

Сослуживец же воспринял угодливость Степана Ивановича совершенно как должное. Он теперь все воспринимал именно таким образом. Только вот глаза, очень уж неприятными были его глаза. Читалась в них, конечно же, и затаенная боль, и печаль, и одиночество, но было в них и не только это. Не только. Виделось в его маленьких красноватых глазках этакое снисходительное превосходство. Мол, хлебни, милок, для начала с мое, а потом будем про жизнь разглагольствовать. А, кроме того, и очевидная зависть; нехорошая, черная, липкая. Так и струилась, так и сочилась исподлобья.

Всякий раз после такого общения, Степан Иванович ощущал себя необычайно здоровым и удачливым. Согласитесь, большинство из нас традиционно считают свое здоровье хрупким, а карьерный рост — затяжным и посредственным. Не надо возмущенно морщить физиономию. На правду обижаться грех.

С правдой этой вообще не соскучишься. На прием к Степану Ивановичу приходят именно за ней, за правдой! А ведь конкретное решение вопроса, — это совсем другое. Ну, вы меня понимаете. Так что за правдой, на самом-то деле, ходить без толку и потому ходят за нею одни придурки. Приходит такая вот старушенция с пятнадцатилетней судебной тяжбой из-за одной единственной спорной сотки и что ей скажешь? На все объяснения и увещевания твердит только одно: хочу, мол, правды. Немедленно! Вынь да положь!

Так что к правде у Степана Ивановича имеется свое, особое отношение. Правда никому не нужна, и это чистая правда.

И сослуживец, конечно же, собрался на кладбище не только для общения с духом умершей. То есть взгрустнуть там, или всплакнуть, — это понятное дело. Здоровья крепкого пожелать всем оставшимся в живых окружающим, — тоже вещь необходимая и вполне даже житейская. А вот в дополнение ко всему перечисленному, ему позарез как было необходимо сфотографировать памятник. Для получения компенсации. Из военкомата.

У нас ведь все двери широко открыты, ага. Обустрой могилку, установи памятник с предоставлением товарных и кассовых чеков, сними все это крупным планом, — чтобы фамилия, имя, отчество, — все было читаемо и хорошо различимо. Чтобы полнейшая ясность каждому чиновнику: ее, покойницы эта могилка, а не чья-то, сфотографированная для надувательства.

Сделал? Теперь заявление по форме, копия свидетельства о браке, копия свидетельства о смерти, справка по форме 9 (на умершую), справка о заработной плате (на себя любимого) и вперед! Размеры положенной компенсации все равно не превысят три тысячи рублей.

Вот вам очередная правда. Наслушаешься такой – умирать не захочешь. Достаточно представить какого рода хлопоты ожидают живущих.

Кладбищенский забор виден отсюда во всех подробностях. Ржавенький, косенький, выражаясь по научному — секционный. Столбики; между ними – нечто напоминающее кроватную сетку. Дырочка к дырочке, а дальше – чик, вставлен гнутый болтик. Скреплено на живую нитку, неубедительно. Тоже, однако, не коровий загон, не вольер с леопардами. В том смысле, что постояльцы свое отбегали.

Какое-то время наш герой просто прогуливается вдоль забора, рассматривает окружающий пейзаж, прикидывает время до завершения фото-сессии. Но рачительный вдовец не торопится с возвращением. Приглядеться, что ли, к этому оазису более детально?

В дальнем конце навалены кучи щебня и песка, чуть позади, — маячит серый цементный недострой. Часовенку, видать, собрались наладить. Дело богоугодное, а в практическом плане, — даже выгодное. Молодец, иерей Владислав. Молодец — и все. Иначе не скажешь!

После нескольких хаотичных фокусирований, рассеянные взгляды Степана Ивановича, как-то мимо воли, начинают задерживаться на том, что находится за забором. Это и неудивительно. Посудите сами! Что можно увидеть в лесу? Ну, сосны. Ну, ели, возможно, грибы. Последнее – это уж если сильно повезет. А вот за кладбищенской оградкой – тут дело другое. Совершенно другое! Как говориться, есть на что посмотреть, есть об чем поразмыслить!

Вот, например, прямо по курсу роско-о-ош-ш-шный монумент черного гранита. Красавец. Подойдем, пожалуй, поближе. Читаем: Потанина Анжела, 1970 – 1981, трагически погибла. Тьфу ты, черт. Надо же такое! Вот и читай после этого, — расстройство полнейшее. Не дай Господи! До чего девчонка симпатичная … была.

А это что за пирамидка рядышком? Ага, Веденеев. Фамилия-то какая – ВЕДЕНЕЕВ! И имя с отчеством подстать: Лев Венедиктович. Звучно. Аристократично. Ой, еще один Веденеев, — ВАНЮША. Не как-нибудь! Ванюша – и никак иначе. И еще какой-то Веденеев, и еще. Только Веденее-ва, Тамара. Прямо семейный склеп получается. Здорово. Хорошо. Все здесь, все рядышком.

Не то, что у него, Степана Ивановича. Дед на одном кладбище лежит, бабка на другом, а мать – и вовсе схоронили на третьем. Не по-людски получается. Что поделаешь, если сам он, волею судьбы, оказался в Ленинграде, а все родственники остались за тридевять земель? Не доглядел, понятное дело. На сестру понадеялся! Вот и получил результат. Хотя, не все ли равно? Его, вон, вообще могут закопать хрен знает где. Это сейчас он – царь, бог и воинский начальник. А выпрут на пенсию – и все. Да-да-да. Все, забудут. Спишут, так сказать, со счетов.

Точь-в-точь, как следующую могилку. Смотри, заросла травой. И крест – до чего потемневший! Ни тебе имени, ни фамилии. Облезлая яма, заросшая сорняком. Неужели и его вечный покой будет выглядеть… так? Что-то мысли дурацкие в голову полезли, пойдем-ка дальше, посмотрим.

Та-а-ак, ну тут в сторонке у нас какой-то Быков. Прилег, так сказать, прикорнул. 1928 – 1984. Сколько же это лет тебе было, Быков? Если бы был 88-й, то это было бы 60, минус 4, остается 56. Пятьдесят шесть! Точно как ему. Недавно исполнилось…

Надо же – ровесник. В смысле, одногодка. То есть, что за чушь я несу! Я ведь сорок восьмого года! Ну да. Конечно. Я – сорок восьмого, он – двадцать восьмого. Только и всего. Чего, спрашивается, завелся? Быков этот на целых двадцать лет меня старше. Просто… просто… просто я мог бы уже и умереть, как… как многие другие. А мог бы и гораздо раньше.

Степан Иванович тяжело облокачивается на кладбищенский забор: ну, приехали. До такого можно додуматься только на кладбище. Еще бы! Рядами, рядами, рядами, трупы, трупы, трупы. Трупы везде. Лежат, гниют. Переходят из одного состояния в другое. Богатые и бедные, счастливые и несчастные, одаренные и не очень. Одни погибают не родившись, другие доживают до глубокой старости. Искать в этом логику бессмысленно. Неужели все решает слепой случай? Или судьба дана нам заранее? А если так, то чем я тут занимаюсь? Чем!

Да херней, конечно, полнейшей. Попросили подвезти – подвез. В магазин заехали, пленку-двухсотку купили, цветочки. Нет бы, посидеть в машине! Подремать спокойненько, или, вон, прогуляться по лесу…

Собственно, я и гуляю по лесу! А по кладбищу – не гуляю вовсе. Так, прошелся вдоль заборчика. Немножко. Чуть-чуть. Заглянул? Полюбопытствовал? Все! Пора восвояси…

Стоп, стоп, стоп. Оправдываться не стоит. Перед кем это? С какого перепугу? Ишь, рассюсюкался. Глазки забегали, рученьки задрожали. Чего это вы, дядя Степа, дорогой вы наш человек, не просто даже человек, а человек с ПОЛОЖЕНИЕМ, загрустили у оградки как обосравшийся пионер на Совете Дружины? Если уж на то пошло, так мертвяков хватает и прямо здесь, на полянке! В лесу! Везде! Сколько лет нашей цивилизации? И сколько за все эти годы нас, разумных сапиенсов передохло? То-то. Трупы – везде!

Что находится прямо у меня под ногами? Правильно, земля. Почва. А как называется ее верхний плодородный слой? ПЕ-РЕ-ГНОЙ! Перегной, господа. Перегной. То есть, разнообразное перегнившее дерьмо. Листочки, веточки, травка, муравка и-и-и-и… конечно же трупы.

Уточняем: трупы насекомых и животных тоже. Однако, человеческих останков в этом перегное ничуть не меньше. Не на Луне же их всех хоронили в течение ближайших миллионов лет, в самом-то деле. Опять же, и нефть, и природный газ, — суть продукты органические.

Вот вам и законченная картина мироздания. Выходишь, значит, поутру на кухоньку, чайку там, какого испить, или свежемолотого кофею по барскому обычаю, а там к тебе, прямиком из газовой конфорки струятся ароматные миазмы из останков бывших соплеменников…

Под Ленинградом, в финских лесах, — сплошная братская могила. Взять одну только зимнюю кампанию 39-го! Или Блокаду!

Выходит, где не гуляй, — один черт. Просто по одну сторону забора есть памятники, а по другую – нет.

Как же это буднично, страшно. Человеческая смерть; скорее правило, нежели исключение. Испустившее дух тело; экологически чистое удобрение, и не более того.

Осталось ответить на последний вопрос: нужны ли кому-то наши идеи, эмоции, мысленные конструкции? Или правильно перепревшая биомасса гораздо важней?

Что-то закололо в боку. Голова кружится. Слабость. О-ой, сердце. Колет! И колотится оно как-то не так! О-о-ой! Испарина. В пот бросает. Бросает в пот. Ага! Вот оно, значит, как бывает: раз, два, — и не вдохнуть. Не вдохнуть и не выдохнуть….

Безумно не хочется умирать. Столько еще не сделано! Лариса останется одна. Не будет ни дачи, ни персональной пенсии. А еще, он так и не собрался опубликовать свои стихи. Никак не мог решиться. Думал – засмеют. Вот дурень! Хорошо, дочь успел вырастить. Нельзя сказать, что поставил на ноги, но…

Фу-у-ух. Кажись, отпустило. Поживем. Поскрипим. Попердим-поокаем.

Так-с. Вообще-то, заборчик можно и отпустить. Разжимай пальчики-то! Разжимай! Во-о-от. Вот и молодец. Молоток ты у меня, Иваныч. Молоток – не то слово! Давай, обтирайся. А теперь попробуй-ка, передвинь ножку. Получилось? Совсем хорошо. Чего тогда стоим? Вперед! Потихоньку, помаленьку, идем, бредем, смотрим, осязаем, — воздух-то какой!

Как первый раз в жизни. Дышу. Дышу, как первый раз в жизни. Прямо вдоль заборчика и двинем. Где этот чертов вдовец. Пора бы ему и появиться. Заманил меня в настоящий капкан, а сам по кустам отсиживается!

Смотри-ка, до чего памятник интересный! Издали, похож на детскую кроватку. Нет, серьезно. Черная кованая спинка с завитушками, а в изголовье – беленький могильный камушек, словно подушечка. Ну-ка, ну-ка, поглядим, чего это тут написано золотистыми буковками? ВЛАДИМИРОВОЙ ТАНЕЧКЕ, 1985г.
…………………………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………………………… Такого быть не может. Не может — и все. Не может, не бывает, не происходит, не случается. Все. Точка.

Но ведь … есть. Есть, дорогой Степан Иванович. Кажется, у вас были некие вопросы? Получите же исчерпывающие ответы. Сделайте это! Сделайте это изящно и непринужденно.

Вера без дела мертва. Вот, однако, и дела подоспели. Только дела эти – не наши. Не нашего ума. Коли сами дела не твои, то и разбираться в них тебе без надобности.

Откуда? Откуда взялся этот словесный понос? Прет и прет из глубин, соединяясь в причудливые фразы. Звуки? Буквы? Символы? Шелуха! Человеческая глупость. Розовые письма от Розы Люксембург. Гной болотный киснет, — жаждет зимних пург….

Долго, очень долго рассуждает Степан Иванович приблизительно таким вот образом. Какими еще словами прикажите оперировать, если фамилия у Степана Ивановича – Владимиров, дочку его зовут – Татьяна, а родилась она — в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году?

А потом Степан Иванович уезжает. Садится в машину и уезжает. Не дожидаясь вдовствующего сослуживца и каких либо иных обстоятельств. Он очень сильно торопится, потому что дома его ждет любящая жена Лариса и их единственная дочь, девятнадцатилетняя красавица, студентка Санкт-Петербургского педагогического университета имени Герцена.

Лесная дорога немилосердно колбасит джип в разные стороны, мобильник разрывается от неотвеченных звонков, а Степан Иванович все думает и думает о своем. О Танечке Владимировой, родившейся и скончавшейся в далеком 85-м, о Владимировой Татьяне Степановне, которая на будущей неделе собирается в Прагу, на филологический симпозиум, и, конечно же, о себе.

О себе, родимом! Умудрившимся дожить до пятидесяти шести лет, — сумасшедшая цифра!

А еще он абсолютно точно знает, что миром управляет не какая-то там судьба, тем более, не слепой случай. Миром правит БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ. А уж в суть ЕГО неописуемой логики нам не вникнуть никогда.

Так нечего и пытаться. Нечего пытаться! Вот, к примеру, он, Степан, больше этого делать не будет. И, дай БОГ, доживет до глубокой старости. Дай-то БОГ, дай-то БОГ. А ведь может и не дать, может и не дать. Может и не дать, вот ведь что!

И что же тогда делать? Что ж тогда делать, Господи?