Владимир Штайгманн. Гамбург.
Рассказ
Процент любви.
Памяти репрессированных немцев Урала.
Осень 1941 года. Северный Урал.
Уже несколько месяцев идет война.
Враг приблизился к Москве на расстояние орудийных выстрелов.
Страна начинает оправляться от шока и приходить в себя.
Но это происходит далеко на западе, а здесь, где вековая тайга и уже нажали морозы иные события, иная жизнь…
Поздним вечером на окраине уральской деревни громко стучался в один из домов человек в шинели. Дверь была заперта изнутри на крючок, который подпрыгивал и скрипел под ударами тяжелого солдатского сапога.
По двору сипела под ногами октябрьская поземка, привычная здесь в это время года. Она извивалась шустрыми белыми змейками по грубым ступенькам крыльца, выбеливала смерзшиеся комки грязи на улице, отчего темнота казалась гуще и беспросветнее.
Тайга плотным кольцом окружившая деревню шумела грозно и неумолчно, как шум океанского прибоя. Здесь и был океан, но только зеленый и пахнущий смолой.
Человек в шинели был среднего роста, молод, кривоног, с погонами младшего лейтенанта.
— Вот сволочи! Спят чалдоны! — пробормотал он озябшими губами.
— Залегли до весны, как медведи в берлогах! Он с тоской посмотрел на толстые оконные ставни, за которыми было сухо и тепло.
На мгновение в прорезь снеговых туч желтым рысиным глазом выглянула Луна и дом, точно прозрев от слепоты, глянул в ночь белесыми квадратными зрачками. Наконец за дверью послышался сиплый от курева старческий голос:
— Кого носит в сей час? Душегубы, ась? На вилах посидеть захотелось? Враз угощу!
Младший лейтенант улыбнулся в ответ на угрозу и опять, но еще с большим ожесточением хватанул пяткой сапога массивную, из тесанных плах дверь, давая понять хозяину, что к долгим разговорам он не расположен.
— Скидай запор, отец! А то прикажу высадить дверь к чертовой матери…
— Ась? Враз проткну!
— Вот сволочь ведь какая! Я представитель власти.
— Спецконвой НКВД. Младший лейтенант Чагин!
— О-ось! Так бы и калякал сразу, а то много вас нынче вышибал по тайге бродит. Скурочить дверь-дело нехитрое. А чинить некому.
— Один я производитель в деревне остался. Всех война пожрала…
— Старик, я достаю оружие…
— Ишь горяч!
Хозяин открыл дверь.
Это был типичный местный уральский житель бородатый, жилистый, мастер на всякое дело, насквозь пропахший смолой, дичиной и рыбой.
Предки, его, наверняка, убежали сюда от жестокого заводчика Демидова, поднявшего некогда Урал на дыбу, и зажили вольно.
Глянул хозяин во двор и обомлел.
Кроме молодого офицера и двух конвойных с винтовками, двор был полон каких-то серых людей.
Они уже запалили костер и грелись, жадно впитывая его тепло.
Кто-то поджаривал над пламенем замерзший хлеб, кто-то уже рыскал по огороду в поисках оставшихся с осени картошки или брюквы.
Отец, сколько в твоей избе народу проживает? сурово спросил младший лейтенант, пряча острый подбородок в воротник тощей шинели.
Народу-то? Сейчас трое будет! Я, жена да племянница Файка.
Двое сыновей на фронте немца осиливают.
А что, товарищ военный, скоро ли у фрица штаны на заднице лопнут? Ребята у меня крепкие, они должны ему кол куда надо воткнуть.
Воткнешь им…Прут и прут. Штаны у него пока целы. Война только началась.
Реки крови впереди.
Чалдонской смекалки тут не хватит! Немец по науке воюют.
А взаправду говорят будто Сталин из Москвы деру дал?
Чего мелешь, борода. За такие слова я могу тебя тут же мертвецом сделать…
Извиняй! Чужой слушок к уху прилип.
Чагин повернулся к конвойным, скомандовал:
Сержант Охрименко! Обыщи дом!
Есть!
Плотный, низкорослый сержант разгрызая на ходу сухарь, проворно шмыгнул внутрь.
Вернувшись, доложил: Врет он, товарищ командир! Только двое в доме! Он да старуха! Никакой племянницы нет. Сбивает нам постой.
Чагин цепко ухватил старика за ворот грубой серой рубахи.
Виноват! Не упредил.- Просипел тот.
Файка в сей момент у любовника находится.
Ага! -хищно осклабился Чагин.
Весело живете, суки! Сколько твоей племяннице лет? И какие тут у вас любовники? Они почему Родину не защищают?
Молодая она! В соку девка! Двадцать пять всего! Жениха у нее нет, приходится чужие подмышки нюхать.
К инвалиду по зрению бегает. Просветил! Ладно! — Чагин отодвинул старика, вошел в избу.
Внутри было довольно просторно.
Сухим ровным жаром дышала печка, отдавая приятное тепло.
Чуть слышно потрескивала керосиновая лампа.
Вот что, старик!- сурово сказал Чагин скидывая шинель.
Определяю тебе на постой тридцать человек из тех людей, он кивнул головой в сторону двора.
Одна ночевка. Утром нам идти дальше. Не войдет в мою избу столько человек,-
придушенно возразил хозяин.
Если только к потолку привязывать людей.
-Ладно! Для тебя сделаю скидку. Наполовину! энкэвэдешник притянул старика к себе, а ты племянницу свою взамен пришлешь ко мне.
Усек ? Воля ваша, без особенной печали согласился старик.
Она даже не против будет! До мужиков охочая больно стала.
Только учти, товарищ военный, весу в ней шесть пудов, девка крепкомясая, а ты
жидковато скроен, кабы не утомится.
Тебя, козла старого на помощь не позову,- хмыкнул Чагин
Упредить должон…
А почему у нее имя такое? Нерусское вроде…
Еврейского рода она,-склонившись, зашептал старик, Неродная она нам со старухой. Сиротка! До войны у нас еврейская семья ссылку отбывала. Политические вроде! Весной на лесосплаве оба утонули, а девочка осталась без родителей.
Взяли на воспитание. Держим за дочку. Девка, врать не буду, хорошая! Послушная, работящая, жениха только вот ей нету.
Ясно! сказал Чагин.
И вот что еще отец! Буди свою старуху…Сейчас муки принесут.
К утру надо на восемьдесят человек хлеба напечь.
Завтра последний, решительный переход у нас.
До пункта назначения.
Он поморщился и скрипнул зубами.
Одно плохо, батя, мрут мои подконвойные…Дохнут в пути как мухи.
А у меня норма отсева- двадцать процентов. Так в областном управлении установили. Дуралеи! Мамлюки! Они же не мыши…
Как это двадцать процентов? испуганно спросил старик, искоса поглядывая на серых оборванцев, которые уже набивались в избу под немилосердными тычками упитанного сержанта Охрименко неустанно продолжающего разгрызать твердые как камень сухари.
Вот и я хотел бы знать.
Тут живые люди а они проценты выдумали.
Полковник так мне и сказал: » Уложишься в норму Чагин, будет тебе очередное повышение в звании и должность коменданта» Мне этих людишек не жалко, но арифметика возмущает… Надо, отец, накормить их досыта, чтобы оставшиеся до места доплелись
Кто ж они будут? Какого племени народ?
Немцы это! На спецпоселение определены.
Лесную каторгу им назначили.
Вроде и не тюрьма, а тоже не сладко. Вторую неделю в пути.
До Соликамска в телячьих вагонах везли, дальше этапом решили.
Дуралеи! Мамлюки! Еще арифметика тут. На каждой ночевке -покойники.
Пускай их мрут,- подобострастно хмыкнул в нечесаную бороду потомок демидовских беглецов.
Немцы ведь. На вилы их мало…
Нет, старик! Это наши немцы.
Понимаешь, наши, из Поволжья.
У них там своя республика была.
Теперь Указ вышел -ликвидировать, Их теперь по всей стране рассовывают.
Кого в степи, кого под снега…Я не знаю их грехов, но товарищ Сталин их чего-то невзлюбил.
За грехи Гитлера страдают горемычные
Ясно,- сказал старик,- будем кормить как своих.
Неси муку в избу. Опять же процент есть процент.
Охрименко? — повернувшись к двери крикнул Чагин.- В эту избу довольно ночевщиков. Остальных веди в клуб.
Да перестань ты грызть сухари… Утроба лопнет. Понял приказ, хохол?
-Повторять не требуется.
Выполню в лучшем виде
Долгой и тягостной была эта ночь.
Подконвойные, наспех поужинав, устало повалились спать. Старуха месила тесто выпекая хлеб, лепешки и пироги с пшенной кашей.
Старик помогал ей, нещадно дымя самосадом.
За ситцевой занавеской спали младший лейтенант и разбитная Файка
Оттуда раздавался шепот.
— Ну и слабак ты, офицеришка! Залез так робь шибче что.ли!
-Сколько можно ,Фая? Ох, укатала ты вовсе.
-Нет уж, удовольствуй меня сполна! А то перед всеми ославлю.
-Пошла к черту, жидовка ненасытная!
Ладно, спи уж…Сурок ты махонький!
Этапники метались во сне, бормотали что-то, перемежая русские и немецкие слова.
Но вот и утро наступило — холодное, морозное с маленьким, но пронзительно ярким солнцем. Сержант Охрименко. продолжая грызть сухари, обегал деревню, проверил людей по спискам и доложил Чагину итоги ночевки. Они были неутешительными.
— Шесть мертвяков имеем, товарищ командир! Остыли дальше некуда. -Он хотел кинуть в рот очередной сухарь. Но раздумал и положил его в карман.
Чагин хмуро восседал за столом, курил дедов вонючий самосад, который ночью во множестве попал в хлеб и потягивал горький чай.
Дедова племянница продолжала безмятежно спать за перегородкой.
-Шесть говоришь!? Да прежде одиннадцать отошло. Сколько это процентов будет от наличного состава?
-Я не силен в арифметике, Николай Егорович!
-Знаю, что дурень! Умные да грамотные страну на фронте защищают. Вот перебьют их — недоумки вроде тебя плодится начнут. Конец державе,- бормотал он, делая подсчеты на планшетке.
Вдруг он швырнул карандаш и закрыв глаза, мучительно застонал.
-Охрименко? У нас один человек уже сверх норы помер! Понимаешь ты это? Лишний загнулся кто-то.
— Я тут при чем?
Если мы не найдем одного человека для процента не видать мне ни должности коменданта, ни повышения в чине. Я собирался и тебя пригреть. Думай, хохол!
Я не бог какой, чтобы людей оживлять.
Вы шесть месяцев на командира учились вы и думайте. Мое дело -охранять врагов народа, и стрелять при попытке к бегству. Пока все не переведутся. Умолкни пока, грызун! Мысль у меня появилась.
Чагин залпом допил темный, как деготь чай, тщательно оправил гимнастерку, пошел к занавеске, откуда слышалось ровное сопение молодой шестипудовой женщины.
-Фаина! Слышь ты! Пойдешь со мной к новому месту службы? Спишь. что-ли? Ну как Файка сладко потянулась. Слышу! А замуж возьмешь?
Так это.. Да! Предлагаю руку и сердце! Я не женатый еще.
Так что. как говорится все взаправду будет.
Я человек серьезный. Жить станем не здесь, а за сорок километров.
Сегодня последний переход. А там уж как служба у меня выгорит. Пойдешь что-ли в жены-то?
Младший лейтенант говорил непривычные для него слова, поэтому волновался и голос его чуть подрагивал .
— Я согласна! -просто, как будто речь шла о самом заурядном деле ответила она.
Старики, переглянувшись, заулыбались, а их приемная дочь тотчас начала собираться в дорогу.
Чагин ходил за ней следом и досказывал свою мысль.
-Только я того, Фая! Тут вот какое дело! Я сперва занесу тебя в списки врагов народа. Как для вида. А потом вычеркну. Как сдам партию, так будешь свободной! Ты верь мне! А пока тебя надо в бумагу репрессированных записать.
— Хоть в списки в ад заноси, сладкий ты мой! За тобой хоть куда. новый комендант поселка и его будущая жена. Сзади тяжело плелась толпа серых ободранных людей. У них было только прошлое.
Спустя час колонна тронулась в путь. На подводе сидел, гордо подняв голову,
Конец.
