МИХАИЛ ЛЕЗИНСКИЙ. ДАЛЕЕ И ВЕЗДЕ!

МИХАИЛ ЛЕЗИНСКИЙ.
Далее и везде!

Справка.
Пятого апреля сего года писателю Михаилу Лезинскому исполнится семьдесят шесть лет.
Настояшие сумбурные заметки публикую раньше, потому что мне трудно поверить в такой возраст.
Поэтому размещаю их.
Михаилу Лезинскому сегодня — всего Семьдесят Пять Лет!

***
«Если бы из меня не вышел писатель – стал бы уголовником…»

Не стал бы, Миша! Не пачкай себя: к Тебе не пристанет.

Твой удел – белоснежная бумага и правильно отточенный карандаш. Именно таким карандашом и можно писать утонченную прозу, создать, СОЗДАТЬ которую смог только Ты.
В твоих работах та самая жизненная правда, которой так не хватает опусам многих из нас.
Когда в молодости мне удалось прочитать одну из твоих книг, случайно попавшую в мои руки, я с завистью подумал: «Как здОрово, что есть на свете писатели, владеющие его величеством Словом».
И был поражен, сто лет спустя, встретив Тебя на «Точке.Зрения» и здесь, виртуально познакомится с тобой, состоять в переписке с Тобой, иногда защищать Тебя от дураков и завистников.

И Ты даже не представляешь себе, как я счастлив, что мое скромное детище – «Пычатный орган «Фанера», стало тем местом, в котором Ты можешь выкладывать свои мемуары.
И как здорово, что есть люди, понимающие, что твои краткие и точные записи о жизни известнейших людей, знаменитых писателей, поэтов, общественных деятелей, это не пиар, в котором Ты вообще не нуждаешься, а попытки сохранить ПАМЯТЬ о талантливых личностях, предать Твои мысли о них – нам, стоящим где-то внизу, в партере твоего театра Правды.

***

Скоро, Миша, где-то ближе к осени, состоится презентация моей книжке в Израиле.
Мы прилетим с Анной в Вашу благословенную, истерзанную завистниками страну,
Оторвемся от дел, придем к тебе в гости. Твоя Анна накроет стол, моя Анна – поможет ей. Мы выпьем по рюмке коньяка и поговорим за жизнь.

— Ему нельзя, — скажет твоя Анна, — у него сэрдцэ.
— Можно и нужно, — отвечу я.

И мы побежим с Тобой в порт Хайфу, на наклоненном к морю причале которого нас будет ждать толпа провожающих.
А у причала, главного причала всемирно известного порта Хайфа, под всеми парусами уже стоит черный пиратский корабль с поднятым Весёлым Роджерсом на средней мачте.

И взбежим мы на капитанский мостик. Немедленно отрастут у нас черные седые бороды, появятся черные же повязки на подслеповатых глазах, у меня на правой руке выростит крюк. А твоя знаменитая на весь мир черная кожаная куртка покроется трещинами-морщинами. Как наши лица.

— Куда плывем, капитан? – крикнет откуда-то снизу боцман Билли Мала.
— В Зурбаган, а куда еще? – ответишь ты.

А там, далеко внизу, на палубе, будут бесноваться от счастья пираты Караибского моря, тусоваться корабельные шлюхи и портовые гражданские крысы, проникшие на корабль по швартовым канатам.

— Отдать концы! — Рявкнешь Ты прокуренным и пропитым голосом.

И бросишь последний взгляд на наклоненный к морю причал жаркого города Хайфы.

Там, обнявшись, стоЯт две Анны.

— Пиши, Миша, — крикнет твоя.

А моя прошепчет сквозь спекшиеся губы:

«Заслонивши тебя от простуды,
Я подумаю: «Боже Всевышний,
Я тебя никогда не забуду,
Ты меня никогда не увидишь».

Её поддержит под локоть Геннадий Нейман со своим Метрономом, а твою жену – Илана Вайсман. И ее губы, губы отличного поэта, Королевы, тихо прошепчут:

«Буду молиться, чтоб взмах уловить
Левой твоей руки».

Рядом с ними отчетливо видна инвалидная коляска с прикрепленной к высокому штырю капельницей. В ней сидит какой-то бородатый, остающийся на земле предков, маленький пожилой мужчина, с бородкой и круглыми глазами.

— Мерзавцы, — крикнет он, — вы объявили войну Израилю? Отвяжите меня немедленно! Именно МОЁ место – на капитанском мостике! МЕСТЬ? МАНИЯ ВЕЛИКЧИЯ?

Коляску, чтобы она не покатилась в море, придерживает одной рукой Фима Хаят. В другой руке у него свиток папируса.

— Это – мои стихи, — говорит он, обращаясь к журналистам. — Ничего не понимаю, их печатают по всему шарику, а на этом сайте я только однажды получил второе место, от которого отказался.
И аккуратно, носком израильского ботинка отожмет тормоз от колеса инвалидной коляски.

По взмаху твоей левой руки, Миша, одновременно выстрелят все шестнадцать пушек по правому борту и сметут огнём всю нечисть с лица земли израильской.

Задрожит земля, импортная (американская?) коляска случайно выскользнет из руки Фимы, быстро покатится к морю, сорвется с причала и камнем полетит с высоты – в воду.
Последнее, что услышим мы на капитанском мостике, — это вопль: «Вместе в мести!..».

— Эх, — скажешь Ты, рассердившись, — распраститучья Ялта!

Пиратская шхуна пулей отлетит от причала, повернет направо – в сторону Дарданелл и Босфора.

На капитанский мостик поднимется Повар и поставит на столик перед нами закопченный чугунок с манной кашей и два граненных стакана кефира: режим есть режим.

Утолив голод, ты дашь команду, и все шестнадцать пушек по левому бору выстрелят холостыми – салют в честь русских писателей.

Не боясь простудиться, мы откроем форточку в лобовом стекле и посмотрим в бинокли. Где-то там, в эсэнговии, увидим железнодорожную станцию. На перроне человек средних лет помашет нам желтым флажком.

— Эрнест, — крикну я, мы помним и любим тебя!

Чуть приподнимем бинокли. И перед нашим взглядом появится следующая картинка.
На набережной Невы, на самой нижней ступеньке, у воды, молодой мужчина с металлическими полосами на изящных туфлях, пока спит возница, придерживает другого мужчину, что-то сплавляющего по Неве в Швецию.

«Меж классических фасадов
Гордых шпилей и палат
Не спеша по Петрограду
Важный, словно депутат,

На волне, качаясь телом
Длинным и прозрачно-белым,
Плыл из города в залив
По Неве презерватив.

Завтра может быть к обеду
Будет он с визитом к шведу.
Принимай же, гордый швед,
Наш резиновый привет!».

А наверху, возле парапета, в обнимку стоят две подружки- Юлия Д. и Лара Галль.

— Мишечка и Солик, — крикнет Лара, смахивая слёзы и прощально размахивая уткой с черносливом, — Shit happend!

И всё, Миша! Времени больше нет. Шхуна подходит к Зурбагану. В бинокль уже отчетливо виден гигантский маяк, башня которого уходит бутылочным штопором высоко в небо.

Между зданием маяка и краном Морвокзала натянут огромный, длиной в сто метров кумачевый транспорант: «Миша, ты ли это? Welcome back!».
А дальше – на причале тысячи людей ждут тебя. На маленькой будке надпись: «Здесь принимается подписка на собрание сочинений М.Лезинского. Пенсионерам 10% скидка».

И мы затянем с тобой нашу любимую песню:

«Есть город, который я видел во сне,
О, если б вы знали, как дорог…».

Наша шхуна – уже на фарватере маяка. Ну что, Миша, тряхнем стариной пока не поздно?

И мы выбиваем коваными каблуками ботфортов лобовое стекло. Оно вылетает, падает на палубу и разбивается на тысячи осколков. Один из них попадает в глаз Каю. Над ним немедля склонилась Анна Семироль, маленькая разбойница, грудь которой перепоясана патронами, позаимствованными у Михо.
Посмотри, Миша, она вводит Каю героин.

Но ты уже ничего не видишь.

Мокрый морской ветер швыряет в наши лица капли соленых брызг. Они стекают по лицу на бороды.
Держись, Миша за меня!
Мы разбегаемся и прыгаем на кирпичную стену маяка. Я цепляюсь крюком за ступени лестницы, уходящей в небо, и мы начинаем взбираться по вмурованным в кирпич и бетон железным прутьям-ступеням куда-то вверх, за облака, на площадку башни маяка.
А там с распростертыми объятиями нас уже ждут Анна Первая и Такой – то — Сякой.
Там наше место.

Правда, Мишечка?

— С днем рождения, Капитан, — тихо говорит тебе Алексей, — долгие лета, родной!