Я… грю…

Солнышко светит, пташки рассказывают друг-другу новости, кузнечики, муравьи, букашки-таракашки и всякая прочая загородная мелочь суетится вокруг. А зеленая травка ласково щекочет ноги, хочется прилечь… Благодать-то какая!
Мы с Сашкой идем по широкой, натоптанной лесной тропе и бережно несем пластмассовый магазинный ящик, в каждой ячейке которого, лаская слух и навевая приятные мысли, позвякивают-погромыхивают в такт шагам темно-зеленые и коричневые бутылки с пивом. Изредка поглядывая на ящик, а потом друг на друга, картинно-шумно сглатываем слюну, заставляя кадык двигаться по горлу. Слева и справа заросли сочного молодого ельника. Скоро последний поворот, – его не видно за ельником, – а там уже и деревянный забор дачного поселка.
Мы в предвкушении предстоящего дачного вечера: неторопливая и степенная беседа «ни о чем» у лениво дымящегося костерка, запотевшие бокалы с «Жигулевским», вареные раки, жареные карасики, горячая хрустящая картошечка, тщательно перемешанный с деревенской сметаной салатик из… из… А из всего, что сорвем и наберем на щедрых и благодарных нашему сегодняшнему труду грядках. Не забыть бы пиво сразу опустить в бочку с водой. Мы специально сегодня выбрали на огород всю застоявшуюся, согревшуюся на солнце воду из нее и наполнили свежей, холодной. А Ленка – старшая Сашкина сестра, с подозрительным интересом глядя на наш, не понятный ей и поэтому немного интригующий трудовой энтузиазм, время от времени, ехидненько подначивала: «Ну-ну… тимуровцы-стахановцы…»
…Сбоку от Сашки, c пластиковым пакетом в руке, в меланхоличной задумчивости шаркает ногами невысокий, сухощавый, седеющий мужчина. Это Петрович – Сашкин отец. Бывший подполковник, растерявшийся в суматохе перестроечных лет, а затем окончательно заплутавший в дебрях декларируемых свобод, но так не нашедший себе применения, он незаметно, потихоньку спивался и давно уже воспринимался всей родней, как некая, не совсем нужная, но вполне безобидная деталь жизни. Так неприметный Петрович и доживал беззлобно свой век, сохраняя иронично-скептическое отношение к происходящему вокруг и забавляя порой окружающих мудреными немногочисленными фразами доброй житейской практичности.
Напросившись сходить с нами в сельмаг и купив там свою личную, «дачную» бутылку вина он, – вечный похмельный, – вдобавок выклянчил у Сашки бутылку пива.
Когда мы вышли из магазина, с твердым решением немедленно вкусить прохладной живительной влаги, Сашка сказал отцу, чтобы тот не особенно увлекался сегодня горячительным; что на даче, возможно, будут гости и чтобы он, Петрович, вообще постарался бы никому не портить сегодняшний вечер своими шуточками. Безропотно соглашаясь с высказанными пожеланиями, Петрович, махом опустошив наполовину бутылку, прислушался к падению содержимого внутрь себя и удовлетворенно, утверждая слова кивком головы произнес: «Успешная прививка!»
Мы недолго постояли у магазина, перемежая поглощение пива сигаретными затяжками. Петрович – некурящий, – добулькал остатки, деликатно отвернулся в сторону, скромно и негромко – в ладошку – отрыгнул и, воздев указательный палец вверх, уже жизнеутверждающим голосом торжественно изрек: «О! Таинство рождения человека!..»
…Не доходя немного до поворота к поселку мы с Сашкой опускаем ящик на траву и решаем поменяться местами. Насторожившийся ни с того ни с сего Петрович, ни к кому не обращаясь, невнятно бурчит:
— Взяли бы пакет у меня…
— Чего? Что ты там бормочешь? – поворачивается к нему Сашка.
— Я… грю… Пакет бы взяли…
Сашка глядит на меня, недоуменно пожимает плечами и сделав «большие глаза», непонимающе мотает головой.
— Устал, что ли, Петрович? Свое же несешь… – говорю я с усмешкой.
— Свое, свое… – негромко соглашается тот. – На-ка… От греха…
Петрович быстро передает мне пакет с бутылкой и… в ту же секунду из-за поворота выплывает величественна фигура его тещи, Елизаветы Николаевны.
Высокого роста, статная женщина: в одной руке — раскрытый зонтик, на сгибе другой — старая, потертая дамская сумочка; невероятного покроя шляпка прикрывает аккуратную копну седых волос, на ногах — белые носочки; резко выступающие мозоли старательно пытаются спрятаться в тесемках разношенных босоножек. Пенсне только не хватает. Наверное, с таких женщин когда-то классики «дачных зарисовок» писали портреты своих героинь.
– О! – расцветает Петрович в сладенькой улыбке. – Я, грю… тещенька моя, Лизавет Николавны! Енера-а-льша! – указательный палец Петровича, исполняя в данный момент, видимо, роль церемониального жезла, вырисовывает в воздухе сложную спиральную траекторию и вонзается во что-то невидимое, на уровне головы своего владельца, тем самым подтверждая важность появления столь высокой особы. Вздрогнувшая было от неожиданного появления на тропе мужчин Елизавета Николаевна, озадаченно оглядывается вокруг — это ее, что ли, так торжественно представляют? Кому? Что это себе возомнил непутевый зятек? Никак уже успел лишку перехватить где-то? Что-то у него рубаха топорщится, из-под ремня выбилась, бутылку что ли прячет?
— А ты, баламут, чего к молодежи пристроился? — и подошедшая к нам баба Лиза — так мы ее называем – как бы невзначай похлопывает Петровича по животу сильной крупной рукой, в надежде нащупать и отобрать возможно припрятанную бутылку.
— Да я… Вот… грю… ящик ребятишкам подсобить… – охает тот от тещиных «ласк» и делает в нашу сторону страшную гримасу.
— Да уж… Без тебя не управятся, – отрезает она ядовито-насмешливым тоном, – помощничек. Гляньте на него, вспотел аж весь от натуги!
Мимоходом оглядев нас, – дети в меру небритые – так не на работе же; в меру грязные ноги в разбитых дачных сандалиях – не городская квартира все же; штаны в меру, невызывающе, обрезаны – ничего, небось не танцплощадка; пива может многовато – ну, наверное, дети не на один-два раза взяли столько, – осталась довольна осмотром. Неписаные дачные законы дети вроде бы чтут, соседи не жалуются, а то, что молодежь создает свои, новые правила… ну так время-то летит, пусть в своих компаниях их и соблюдают, старожилам-дачникам они не указ.
— Там… этот… Ленкин «слюнтявый» с друзьями приехал… и девки какие-то длинногачие с ними, – недовольным голосом проинформировала нас баба Лиза и с досадой машет рукой.
…Только мы сворачиваем за поворот, Петрович, испуганно оглянувшись на всякий случай и убедившись, что безопасности его драгоценной ноши ничего более не угрожает, с ворчанием тянет за пакет:
— Дай-ка сюда. От греха… Разобьешь еще…
Я, со смехом глядя на его изволновавшееся лицо, покачиваю головой и с шутливой укоризной в голосе говорю:
— Да ну тебя, Петрович, «от греха» отдаешь, «от греха» забираешь… Я же только что спас твой груз от грозного тещиного досмотра, а ты… Эх!.. Несправедливо это!
– Справедливость у всех разная. Да и не хватает ее нынче на всех…
Он невозмутимо перехватывает ручки пакета, смотрит под ноги и выковыривает из хвои носком старого ботинка откуда-то взявшийся маленький камешек. Огорченно покачивает головой, цокает языком и тыкая пальцем вниз, будто воображаемым посохом, радостно произносит:
— Не-е… Точно разобьешь… Во! Не лес, а прямо булыжная мостовая…
Так, с шутливыми разговорами и незлобливыми подначками, добираемся до дачи. Возле дома стоит старенький «уазик» или, как его издавна называют, «козел». Шумная толпа друзей Ленкиного мужа, приехавших в выходной «на природу», выгружает из него многочисленные пакеты и свертки. Сам Димка, с тряпкой в руке, командует: «Это – на веранду…, это – в холодильник…, лодку – сразу накачать… Девочки, девочки, не стойте, закуской займитесь. Мужики, костерок запалите». Димка – суетливый и деятельный функционер то ли какой-то партии, то ли какого-то движения… Внешность у него невыразительная. Длинный, худой, нескладный, растрепанные волосы, с перекосом вытянутое лицо с жиденькой бороденкой, вечно мокрые губы, откуда и прилипло к нему – с легкой Петровичевой руки, – среди родни прозвище «слюнтявый». Никому он не нравится. А уж Петрович!.. Не было случая, чтобы при встрече он не пробормотал в Димкину сторону свое едкое: «М-да… Любовь Зла — любить козла». Вот и сейчас, глядя как тот старательно протирает стекла машины, Петрович, проткнув пальцем пространство над своей головой, выдает:
– О, как оно! – и, хмыкнув, добавляет, – я… грю… козлов-то развелось… Раньше рогами бодались, а нынче возят и вылизывают друг друга.
Проходим в калитку и мимо высоких ступенек, ведущих на веранду, а дальше уже выложенная кирпичами тропинка в сад и огород. Петрович всегда с опаской пробегает это место. Здесь его при очередном приезде всегда подстерегает неожиданная встреча с тещей. Та не упускает случая лишний раз подстегнуть энтузиазм своего зятя небольшой выволочкой. Но Петрович всякий раз выкручивается с помощью своеобразного юмора. Вот и вчерашним утром: только Петрович потихоньку закрыл за собой калитку, приехав с первой утренней электричкой, баба Лиза уже стоит на веранде – руки в бока. А у Петровича тут же рот до ушей и сладостный голос вещает незримому собеседнику:
— А вот и тещенька моя… я грю… В обиду?… Нее, никому не даст! — и его указательный палец, похожий на маятник метронома, рассекает воздух возле уха. Елизавета Николаевна недоумевающе перевешивается через перила и оглядывает ближайшие дачные окрестности : кто это тут, на ее-то территории безобразничает, распоряжается обидами? Не увидев ничего, заслуживающего немедленного вмешательства, она с досадой машет на зятя рукой: «Вот же… Емеля-пустомеля…» и, забыв о первоначальных намерениях задать тому трепку – так, на всякий случай, для придания утреннего «ускорения», – скрывается в доме.
Наконец-то мы приходим к своему конечному пункту. Вот и бочка… Начинаем опускать в нее ящик с бутылками и тут же со смехом вспоминаем еще одну, прошлогоднюю историю.
…Поздней осенью Ленка решила «проветрить» отцу голову дачным трудом. На даче Петрович сразу стал намекать на «плохое здоровье» и на возможное «лечение» – зная, что у дочери всегда есть «в загашнике» бутылёк. Ленка непреклонно отсылала его на огород: «Обедать сядем — получишь». Петрович слил из всех шлангов воду, скатал их в кольца, послонялся по огороду, выискивая глазами возможных таких же страдальцев-соседей. Никого… Тяжко вздыхая, собрал шланги, отнес их в дом и умоляющим взглядом опять посмотрел на Ленку, намекая, что может и обедать пора.
— А колышки помидорные, а бочка с водой, а листья?.., – и Ленкин подбородок решительно и неумолимо дернулся в сторону огорода. Страдающий с похмелья Петрович уныло побрел к бочке, со злостью пнул ее ногой, бочка сорвалась с подставленных кирпичей и вместе с хлынувшим ему на ноги потоком воды из бочки… выкатилась полнехонькая запечатанная бутылка «Смирновской», оставленная для охлаждения и забытая кем-то из Димкиных друзей может неделю, а может и месяц назад. Оцепеневший было Петрович зажмурился, потряс головой и ошалелым взглядом посмотрел сначала по сторонам, затем осторожно скосил глаза под ноги, на прозрачную посудину, – не привиделось ли? Затем его обе руки синхронно и медленно, торжественно, будто приподнимая невесомую и невидимую завесу выпрямленными указательными пальцами, переместились на уровень глаз; вдруг резким движением стряхнули ее с себя и Петрович задумчиво и негромко произнес:
— О!!! Я грю… Есть справедливость!
Затем развел руки в стороны и, пожав плечами, добавил:
— Ну… извини, Ленка.