Я всего только жив, но сколько-нибудь значимых атрибутов данного состояния перечислить затрудняюсь. Пишу по несуществующим адресатам при посредстве пары дюжин бессвязных фраз, умножая тщету и праздность. Чувствую, что нужен изворот языка поновей, иначе − тоска. Последнее время я слишком часто прорисовываю контуры усопших треволнений, но абсолютно бестрепетно, машинально. Я не в состоянии сделать широкий душевный жест, я спокоен и печален. Мозги топчутся на месте уже изрядно. Я всегда считал себя врагом банальности, но во мне уже нет прежнего, столь ценимого, омерзения к обыкновенному, мне даже стал несвойственен излюбленный раньше приём − выпячивать что-либо напоказ, женихаться перед миром. Мне не остаётся выпячивать ничего, кроме своего пустого «Я».
Скоро наступит весна. Это значит, что небо наполнится лазурной блевотой, и дни напролёт по нему самодовольно будет расхаживать яркое и самонадеянное бельмо солнца. А ещё деревья обрастут зелеными лоскутками. Пахнуть будет лучше. Но сначала − груды грязной рыхлой воды, песок, глина и собачьи испражнения, колебания температуры. Однако данное движение природных циклов нисколько меня не воодушевляет. Ныне я на дне собственного существования. Точнее сказать, в настоящий момент данная жизненная позиция кажется мне дном. Где-то между пеной и илом, если еще точнее, да простится мне невинный плагиат. С каждым годом будут всё более и более проясняться её основные положения, но другой она не станет никогда. Она бесхитростна и проста до безобразия; её существо в том, что я есть, а остальное не представляется важным. Правда, порой начинает вдруг волновать вопрос как быть. Но это минутная слабость. После нескольких мгновений умственных блужданий, я её перебарываю.
Часто я завидую окружающим. Можно сказать, что я завистлив, но это не страшно − ведь я-то знаю, что прочим ничуть не лучше меня и, если кто-то не в курсе того, что бытие лишено разумных оснований и неоправданно, это не меняет ни их, ни меня нисколько. Я таков, каков я есть, и никакая, даже самая взбалмошная модификация дхарм не сделает меня другим :
Time won’t change me
Money won’t change me
I haven’t got the faintest idea
Everything seems to be up in the air at this time
I need something to change my mind
Drugs won’t change me
Religion won’t change me
Science won’t change me
Looks like I can’t change me
I need something to change my mind. Так говорил Дэвид Бирн или кто там еще?
Я безоружен. Потому-то порой я кажусь жалким, но не более жалким, чем все остальные. Как я уже говорил, я не меняюсь. Я созерцаю то, как меняются люди. В том смысле, что они вступают друг с другом в обмен. Слюной и прочими органическими соками, пустыми звуками и безуглыми взглядами. Впрочем, я сам в этом участвую, но желаю ли иного? Иного нет, а желать даже в твоем сознании несуществующего невозможно. Да, моя модель мира довольно аморфна. У меня в распоряжении пара-другая слов, которые интуитивно кажутся созвучными моим душевным модусам. Эти слова сплошь отвлечённы и напыщенны. Они отвлекают меня от лицезрения голых, сернисто-серых стен моего существования. Ими я окрашиваю скуку, синонимичную времени. Скука есть Время и наоборот. Эти слова, им лучше придать форму глаголов. Что я такое? Скажем, я думаю, я тоскую, я разузнаю, но в действительности я всего только скучаю. Мой взгляд сонной мухой ползет по беспорядочному нагромождению лицевых черт и техногенного мусора. Отрадно найти зацепку. Иметь представление о ком-то или о чём-то дольше минуты. Я хочу обмануться этим. Внедрить своё бытие в какой-нибудь затейливый образ, или еще лучше − в какую-нибудь безжизненную мысленную схемку, простую, как жизнь. Я хочу ощутить вкус. Чего угодно, но не разложимой до дерьма субстанции.
По стеклу барабанит ветер. Уже стемнело, и мне он не виден. Не виден, потому что темно, потому что его не увидеть или потому что его нет. Вот такая трилемма. Я запросто могу впустить его, но ему всё равно здесь он или снаружи. Бред. Хотел бы я бредить. Но как не ширь сознание, неизменно растёт сознание того, что ничего не изменилось. А я всегда хотел чего-нибудь волшебного, даже в самое неподходящее для этого время. В том, к слову, я неоригинален, хотя сложно сказать, в чём я всё-таки оригинален. Имеет ли это какое-либо значение? Быть оригинальным красиво, это bonton, издавать аутентичные вопли, шагать по гильотине общественного признания. Всё, что мне остаётся − неуклюже, пренебрегая всеми строительными нормами, громоздить подобья крайне призрачных и эфемерных любовей. Дульсинея Тобольская. Пульс нитевидный, кожные покровы синеют. В этом нет ни капли смысла. Бесцветные дни, много бесцветных дней на много дней вперед.
Я вижу мир таким, какой он не есть. Окружающие люди подозрительно смахивают на представителей органического мира, однако это подозрение ничего не прибавляет к моему знанию относительно сущности человеческого. Я знаю только то, что иногда люди похожи на насекомых, иногда на млекопитающих, чаще на рептилий. Да, я не бездушный кретин, чтобы полагать, будто люди − каменные истуканы, испаряющие минералы и бросающие в твою сторону щебень и шлаки. Они слишком живые. Слишком живые и бессмысленные, и в этом нет ничего удивительного. Я и сам такой. Такой, какой я не есть, хотя, кажется, ниже я утверждал обратное. Не важно.
За окном пролетает снег. Полстраницы назад я вёл речь о барабанящем по стеклу ветре. Моя жизнь сводима к пребыванию в помещениях и перемещению от сооружения к сооружению. Эти действия сопровождаются вынужденными наблюдениями за проделками природы и рассуждениями (не менее невольными), касаемо недоделанности собственной природы. Или её пикантной незавершенности.
Аналогичный характер носят мои отношения с (разумеется, лишь с точки зрения формальной антропологии) себе подобными. Кругом меня кипит позорная любовь. Я еще не любил (прежние «любови» я осыпал пеплом, говорю с чистого листа), но люблю любить и в тайной нужде своей ненавижу себя за то, что еще и не так нуждаюсь, как иные (Little miss I want to kiss Come on baby, won’t you do what I wish). Я ищу, что бы мне полюбить, любя любовь. Внутри у меня голод и этим голодом я томлюсь. Нет и не было здоровья в душе: вся она в язвах, бросилась она во внешнее, жадно стремясь почесаться, жалкая, о чувственные существа. По-моему, я сбился на Августина Блаженного, и некому меня поправить, когда я завираюсь или пускаюсь в плагиат. Словом, я живу, подобно всем, одним только признанием. Жажду скопления публики у основных, опорных, так сказать, пунктов моей личности. У меня, как у больших героев Достоевского, болезненное развитие личности, только в мелочах. Впрочем, думаю, что вся моя беда в том, что я не умею в данное время и в данном месте чувствовать себя не хуже, чем когда-либо и где-либо ещё.
