Пол Пот. Роман с судьбой
Глава четвёртая.
Дни отчаяния
В апреле 1981 года мы приехали в отпуск домой в Москву. Почему в апреле? Кто знает? Над головой моей сгущались тучи доносов. Нужно было расставить точки над «и» и подготовиться к годовщине смерти отца. Батю Ванечку я любил очень. Потом назвал Иваном сына.
Всякое произошло за это время. Пил с кем-то, гулял с кем-то. Спал с кем-то. И неожиданно…
В то отчаянное лето 1981 года, в начале июня, собираясь вернуться в город Пномпень, я получил предложение от начальника отдела кадров Гостелерадио СССР товарища Балонова написать заявление об освобождении меня от должности завбюро Гостелерадио СССР в НРК по собственному желанию. Иными словами, получить «волчий билет» в большую журналистику, добровольно, признавая за собой некие страшные грехи, за которые ещё, слава Богу, не посадили. Возможно, я мог бы упереться и сказать – « увольняйте по статье». Но времена на дворе стояли не столько свинцово-карательные, сколько — свинцово-мерзостные. Такими же были предъявленные мне господином Балоновым обвинения. Принять их я не мог и не стал. И уж тем более каяться и просить прощения. Я и сегодня ни в чём и не каюсь, и ни капли не сожалею о том, что судьба обошлась со мной так, как это нужно было. Раньше жалел себя до боли сердечной, а потом понял, что с этой капризной дамой по имени судьба нужно вести роман со всей осторожностью. Чуть влюбишься и бац по темечку. И летишь в пропасть, чтобы вновь из неё выкарабкиваться. Сизифов труд. Но таков этот роман с судьбой, которая оказалась для меня особой норовистой, как мустанг американских прерий.
В то время я не понимал, да и сейчас не совсем ясно представляю, чем я так досадил тогда и «ближним» и «дальним» — сотрудникам ПГУ КГБ (ныне СВР) и Генштаба ГРУ (такими и остались), что все, словно, сговорились выжить меня из Камбоджи, а заодно и со света. О партийном засранце Долгопяте я не говорю, это была просто мерзкая мокрица, которую какой-то начальничек прислал в Пномпень подкормиться на дипломатических харчах. О совпосле Пусторине тоже вспоминать не стоит. Карьерный чинуша писал записки в посольскую лавку с разрешением продать бутылку водки (0,5 или 0,7), предварительно долго спрашивая, а не могу ли я свой день рождения отметить чашкой чая. Собственно записок я у него не просил, покупая в единственном «государственном магазине» Пномпеня просроченный голландский джин, о котором уже упоминал. Иногда брали в баре отеля «Самаки» (бывший «Руаяль») вьетнамскую водку «Новый рис», иногда моряки двух сахалинских сухогрузов, с которыми мы подружились, привозили нам из Сингапура коробку «красного» «Джонни Вокера», которая имела обыкновения очень быстро пустеть.
Не пить в Камбодже было нельзя. Этому меня напутствовал накануне отъезда покойный Сан Саныч Каверзнев, царствие ему небесное. 100 граммов до еды, 100 – после, иначе схлопочешь хроническую диарею или чего похуже! Ну а где 100, там и двести, а потом ещё один бокал виски, чтоб москиты не кусали. Подобный независимый образ жизни советским посольством не приветствовался. А на мои телерепортажи им было наплевать.
Однажды Пусторин предложил мне подготовить сюжет о том, как супруга посла и прочий женский ареопаг совпосольства будет вручать скромные подарки в сиротском доме. Сюжет мы сняли. Тогда он предложил отразить в программе «Время» некое посольское мероприятие, на что я сказал, что прислан сюда в качестве корреспондента Гостелерадио СССР, а не Посольства СССР. Короче с послом отношения не заладились почти с самого начала. Но к нашим спецслужбам, я, будучи в то время поклонником творчества Юлиана Семёнова, относился без ёрничества. Но именно «резидент» ПГУ КГБ Ю.М. выступил главным застрельщиком доноса, главным моим «расстрельщиком».
Поверьте, я не утрирую. Десятки моих коллег в таких случаях ломались, спивались и потом мучительно умирали от цирроза или умопомрачения. Я выстоял. Но чего это стоило! Через сколько дней отчаяния пришлось пройти, прежде чем я осознал: никто пути пройденного у нас не отберёт! Но тогда это было как ожог, который я лелеял в себе, уповая на то, что свершится чудо. Но его не произошло.
Всё было буднично. Сначала я написал заявление об освобождении от работы по собственному желанию, что выглядело как фарс, но атмосфера фарса со смертельным исходом уже надвигалась на СССР. Просто в то время этого никто еще не прочувствовал до конца. Поэтому скулёж в моём дневнике тех дней, сегодня воспринимается стыдно и даже болезненно. Жизнь, казалось бы, кончилась. Но я тогда ещё не знал, что ждут меня испытания покруче, чем просто изгнание из ТВ и полное крушение карьеры, которую нужно восстанавливать с нуля и по кирпичику.
Из дневника 1981 года
17 июля
Содеянного не исправить. Очевидно, это настиг меня судьбины гнев. За былую легкость, за то, что долгое время был баловнем судьбы, приходится платить нынче. А платить по векселям нечем…
Фиксирую телефонные звонки. Их немного – Алекс Ларин (мой однокашник по МГУ, умер несколько лет назад от цирроза печени), доктор Кайрат (с ним работал бок о бок в Кампучии), Лариса (из корсети Гостелерадио), Аннушка (моя нечаянная любовь), Мишель Пряхин (не совсем однокашник, он учился курсом младше). Нынче мы с ним коллеги по кафедре журналистики УДН им. Лумумбы, куда мой руководитель дипломной работы Юрий Петрович Буданцев нежданно-негаданно пригласил после того, как я оказался с «волчьим билетом» на улице. Посидел в приёмной комиссии УДН и почувствовал, что тупею. Главное – продержаться. Нам бы ночь простоять.
19 июля
День воскресно-выходной. Проснулся в 11.15 от звонков в дверь. Соседка Тамара принесла подшитые джинсы. Позвонил деду Саше (мой покойный тесть). Справился о здоровье. Позавтракал. Сходил в химчистку. Там закрыто – выходной.
В этот день мне позвонил Кайрат. А дальше появился Серёга (лучший дружок мой Сергей Севрук, тяжко раненный в Афгане фоторепортер, который потом умирал долго и мучительно, а я ничем не мог ему помочь и бежал позорно, чтоб не видеть его мучений) – (все комментарии выделены скобками), и пошла у нас пьянка с гулянкой.
23 июля
Ощущение вины перед Мышкой (моя жена). С утра вечное мучение, как поступить. Съездил в комитет (Гостелерадио СССР), написал расписку под долг (я им задолжал, оказывается целых 20 долларов. В те времена это приближалось почти к валютному преступлению) и получил, наконец, трудовую книжку. Неизвестно, как будет дальше с расчётами с комитетом, но пока вроде полегчало. Скорей бы закрепиться в УДН. И Боб (Борис Пархоменко – папаша большого дерьмократа Сергея Пархоменко, человек добрый, но недалекий, царство ему небесное), не лез бы не в свои дела.
В этот день мне позвонили Гриша Дементьев (почти однокашник. Учился курсом старше и писал разную прозу, потом умер от рака лимфатических узлов), Аннушка, Ларин.
24 июля
С утра вызвали на службу. Мерзкое времяпрепровождение, его даже не назовёшь работой. Стыдно. Вообще ощущение полнейшей безысходности и ненужности никому. Как у «Вильяма нашего Шекспира» — «мавр сделал своё дело…» Меня губила, губит, и будет губить чрезмерная коммуникабельность.
Продолжаю фиксировать звонки по телефону. Сегодня это Аннушка, потом я звонил Сашке Дедову. Потом мне звонил Ованес Григорян (один из немногих университетских однокашников, который, как и я, всё ещё коптит небо). Потом Ларин. Потом я уехал к Ларину. Напился, естественно.
25 июля
Суббота-выходной.
С утра звонил Алекс. Потом Коля Солнцев (Слон). (Ник Ник Солнцев – крупный спец по Вьетнаму, ныне покойный сыграл в моей судьбе, полагаю свою роль. Резидент Г.Ю.М., инициировавший донос – «леттр дё каше» — был его большим другом. Думаю, Ник Ник что-то ему сказал обо мне, возможно это звучало так: убери хлопца, больно борзо он карьеру делает, отнимая славу у заслуженных вьетнамистов, вьетнамского языка не знающих. Ник Ник раньше был китаистом, (но не заслуженным). Калякали с ним о жизни и т.д. Все собеседники упорно советуют глядеть вперёд, не оглядываясь на пепелище прежней карьеры. (Коля старый провокатор). Потом звонил Серж Алексеев (тележурналист со знанием вьетнамского, работавший в те годы во Вьетнаме. Потом он стал «телезвездой», которого сгубила «звёздная болезнь», а кого она не губила, кроме репортёров новой формации, у этих иммунитет). Как всегда, всё у него сумбурно и потом Серёга Севрук, у которого всё эгоистично. Он с подругой уезжает в Таллинн. Одно слово, плейбои. Обещал прийти к ним на вокзал, чего, конечно, делать не собираюсь.
А вот с Алексеевым поговорить было бы не худо.
Встречался с Алексеевым. Потом, пьянка!
26 июля
Звонил деду и Григоряну. Вечером мне позвонил Свиридов. (Второй секретарь посольства, предупредивший меня загодя, что донос на меня отправлен, но тогда в Пномпене я отнёсся к этому не серьёзно). Резина всё тянется и тянется. А уже порядком всё надоело.
27 июля
Поднялся опустошенный. Муторно и безрадостно всё. По-прежнему тупею в приёмной комиссии на кафедре журналистики УДН, ибо претит мне протирать штаны. Вдобавок браслет у часов, деланный кхмеро-китайским умельцем, рассыпался. Тоска зеленейшая, хоть вой.
31 июля
Мною вновь овладела отчаянная хандра. Хочется скулить или выть во весь голос от тоски. Себе я противен – слабовольный, малодушный человек я запутался, заплутал и уже ничего не знаю и не понимаю. Но думаю, как-нибудь всё же выкарабкаться из этого дерьма, ну хоть как-нибудь!
1 августа
Проснулся в резком недовольстве собою. Мучался. Решил начать новую жизнь без гадостей и дерьма, так то будет и лучше и правильней.
Очень скучаю по семье (жена с дочкой и тещей – мамой Граней — уехали погостить в Умань к моим родственникам и надолго там осели). Тяжело мне без них, весьма тяжело.
2 августа
Целый день читал Василия Аксенова. Это тоже веха в моей прошлой жизни. Аксенов, «Битлз», любовь к кинематографу. Теперешняя опустошенность ещё долго будет терзать моё нутро, потому что трудно согласиться с этой сложившейся мутной, липкой, удушающей данностью. И хотя внешне всё вокруг на сегодняшний день будто бы очень пристойно, так хочется перепрыгнуть через август и сентябрь в осень. В дожди. В забвение обид…
3 августа
Был в Останкине. Это как неприятный, но никуда не денешься, обряд панихиды, все сочувствуют или отводят глаза. Посещения Останкина и Пятницкой удручают до крайности. Устал от всего этого дико. В деканате филфака УДН пусто. Придётся туда идти завтра… Ничего не поделаешь. Вообще остро нужно уехать на несколько дней. Отдохнуть душою. Встретил Сашку Дедова. (Его тоже «отозвали», но в то время он на что-то ещё надеялся). Встречался с Бобом, очень всё мерзко, до блевотины, особенно его менторство. Короче, весёлый прошёл денёк.
4 августа
Звонил декану филфака УДН Земскову. Долго не мог дозвониться, но всё же удалось. Он отпустил меня дней на пять, думается можно будет и чуть больше прихватить. Разговор был простой и лёгкий.
Был у Алекса Ларина в АПН. Хорошо у них, мне теперь это всё недосягаемо и многое, многое теперь недоступно уже. Но будет скулить! Нужно стиснуть зубы и жить будущим. Главное, вынести всё это, перейти эту мутную реку, в которую попал, блуждая в потемках собственной глупости.
5 августа
Сегодня нужно смотреть на положение вещей философически. Потери были огромны, но с другой стороны у меня есть работа – дурацкая, но работа. Из партии не выгнали. Даже не пожурили. А за что?
Не впадая в кликушество, нужно постараться примениться к новому образу жизни, безвестности, скромности и безденежью. Пил с Сергеем Алексеевым шампанское. Простились дружески.
Вечером сел на поезд и уехал в Киев.
14 августа
Вернулся в Москву. Звонил Максим (бывший коллега по программе «Время». Тоже то ли из «ближних», то ли «дальних». Не зря в Париж посылали. Скольких я обучил этих «легальных шпионов». Даже сам не знаю). С характеристикой для нового места работы всё вроде бы нормально обстоит. (С работы уволили меня с хорошей характеристикой. Типичная для того времени картинка. Двойная мораль во всём. Ты главное помалкивай парень. Схлопотал «леттр дё каше», вот не чирикай).
Перебрал книги, сходил на рынок. Говорил по телефону с Аннушкой. Встретиться не предложил. Может быть, этим обидел, ну да Бог с ней. Нужно всё прекращать! Это не любовь, скорее какой-то психопатический секс, и вообще ничего хорошего из этого не получается.
Звонил Миша Пряхин. Вроде бы тихо всё на новой службе нашей. Это плохо. Я стал бояться затишья, которое чревато всякой дерьмотой. Скорее бы возвращался из отпуска шеф кафедры и учитель наш Юра Буданцев и начиналась бы нормальная работа. Но до начала сентября ещё ой как далеко.
Завтра день уборки. С утра нанести визит деду.
15 августа
Сходил к деду. Вымыл в доме полы. На удивление тихо. Никто не звонит. Вчера, правда, прорезался Серж. Ещё раз подтвердил, что дело было сработано резидентом «ближних» — человеком с застенчивой улыбкой — товарищем Горячевым Михал Юрьичем. А вонючка Долгопят (как бы парторг посольства из какого-то цековского ЖЭКа) всего лишь шестёрка, сыгравший в этой игре роль партийного тарана. (Блядство застоя!).
Неужели испортить жизнь ближнему — это такое огромное удовольствие? Не проще ли бы просто по-полпотовски мотыгой по темечку. Чтоб без душевного расстройства.
Кому-то я видать сильно досадил в их дьявольских играх своей работой и неуёмностью к объективности показа «новой жизни в Народной Кампучии» (Гомер хренов!).
Скоро 17 часов. Тихо и глупо.
Сейчас 16.30. Через полчаса подъедет Серж, и опять закуролесим.
«…занятия политикой при независимости суждений были чреваты опасностями»…
…в нужный момент не сумел угодить, и фортуна от него отвернулась, прервав его стремительную карьеру».
Булат Окуджава «Путешествие дилетантов»
17 августа 1981 года
Вчера просидели вечер с Толей Табачниковым (коллега по программе «Время» и сосед по кварталу. Он умер мучительно от болевого шока, пролежав несколько дней с переломом шейки бедра). Всё музыку ему писали. И пили водку. Неожиданно совершенно позвонила Тана (Соседка по кампучийскому подворью. Переводчица и стукачка. Несостоявшаяся кхмерская балеринка из Большого). Интересовалась, вернусь ли я в Кампучию? Увы, не вернусь, а хотелось бы, очень хотелось вернуться в эту душегубку.
Сегодня нужно совершить ряд дел, а также вернуться на работу. Тана обещалась ещё разок позвонить.
Звонил Ларин. Всё ещё будоражит прошлым. И когда только оно забудется. Как долго всё и нудно. Нужен, наверное, год, а то и все два.
Вечером я звонил Дедову. У него всё туманно, но, похоже, тучи сгущаются над головой моего странного оператора. Кто-то сказал, что Сашка Дедов был «дальним». Короче запутался я в сетях шпионажа.
18 августа
Встречался с Сашей Малышевым. ( Сотрудник Красного Креста от СССР, курировал наших врачей, но вместо того, чтобы стучать на них, переспал с субтильной медсестрой и тут же оказался «заложен» коллегами по Гиппократу). Он «тоже пострадавший, а значит потерпевший» Правда, его положение внешне стабильно, хотя репутация и подмочена слегка, а посему перспективы туманны.
А в остальном всё славненько. В Москве дожди, кратковременные. Милая российская погода.
Как далеко теперь Камбоджа, но всё вспоминается, иногда и снится. Макс молодец. Организовал всё же характеристику. Да, Макс был бы там очень надёжен, только что об этом говорить. Нонсенс…
Одиночество утомляет, а Мышка и не думает ехать домой, зачем ей это, тут заботы, тревоги, хлопоты, а там тихо… обломовщина.
Вот так и живём.
Неожиданно позвонил Генаша (Мой странный коллега по Гостелерадио СССР. Выпивоха, фанфарон, стукач, несостоявшийся дипломат и жуир, Царствие ему Небесное!). Был он хмельной, но что-то ему нужно и что-то он якобы знает. С кем-то хочет свести. ( На самом деле ни черта он не знал). Генаша – человек странный, но мне ли во что-либо верить, когда верить ни во что уже нельзя.
19 августа
С утра договорился с Генашей встретиться в пятницу. А ранним утром разбудил меня Ларин, требуя «сатисфакции». О, безумный, безумный мир…
Неужели они думают своей пьянкой загасить тлеющие угли на моей душе? Как глупо всё!
Встретился с Максом и, выпив вина, распалился, стал зол и принялся ругать всех коллег подряд. Не совсем, думаю, справедливо это. Сгорел я, а они причем? На новой службе делаюсь раздражительным и нетерпимым. Гнусная появилась черта — обидеть более слабых. Это нужно в себе искоренять, причем немедленно. Злости во мне быть не должно. Это, наверное, от одиночества и усталой тревоги.
20 августа
Ларин (он был близок с людьми из органов) вчера сказал о том, что я где-то кому-то сболтнул лишнего. Если это так, то супруги Барсовы весьма славненько подыграли «застенчивому резиденту». Впрочем, он их начальник, а начальству следует лизать зад до полного блеска.
С утра пили с Лариным пиво в «Пльзене». Пиво – дрянь, водой разбавлено. Состояние моё апатично, лень страшная. Скучно жить…
21 августа 1981 года
Наконец объявился шеф Юра Буданцев. Звонил. Дал ряд ценных советов. Молодец, беспокоится о нас. Это радует. Очевидно, я буду вплотную заниматься ТВ. Это тоже неплохо. Кто знает, что будет завтра. Я ведь тоже не знал этого, да и не думал никогда, что могут быть такие крушения на подводных рифах. Но жизнь совершенно точно корректирует наши поступки и проступки, и чуть преступил границу между первыми и вторыми, вот ты уже и преступник. Неважно, какой, и как преступил, а важно, что тебя нужно покарать и кара настигает тебя немедленно. Неожиданная, как пуля издалека, из-за угла, как-то, что случилось со мной. А Генаша исчез…
Крест честных людей – неумение творить, делать, проворить подлости, и умение подставляться подлецам. Отсюда проистекают многие беды и печали. Язык мой — враг мой. Неумение держать свои мысли за стиснутыми зубами и некоторая склонность к Бахусову зелью – вот истинные виновники несчастий, преследующих меня…
С Бахусом проститься бы нужно, подлый он оказался божок!
22 августа
Легкомысленный я человек. Пережил нынче авантюру, в которую вверг меня беспутный дружок Алекс. И была бессонная ночь под пьяный храп сего Ловласа. Вот так и прощаются с Бахусом люди слабовольные. Но думаю, дружище, горбатого могила исправит, а ты у нас горбатенький. И Мышка всё не возвращается, видно совсем ей домой не хочется.
Читаю «Альтиста Данилова». Всё же кое в чем весьма любопытная вещь.
23 августа
Мышка не приехала и сегодня. А я всё никак не развяжусь с Бахусом. Вчера поздно звонит Мыльников (мой коллега по международному отделу ГРИ ЦТ, собкор Гостелерадио СССР в Эфиопии и Канаде. При Ельцине потерял работу, долго не мог найти себя, а потом застрелился из охотничьего ружья. Хемингуэевщина. Или отчаяние перехлестнуло всё его существо?). Что его обижать, заехал на огонек и водку, засиделся за полночь. А утром болят бока и апатия полнейшая.
Нужно идти в магазин, а лень. Дед очень переживает, волнуется, скучает, тоскует без своей Грани, а отдыхающие и в ус не дуют. Вот задам я им перца с солью.
Дочитал «Данилова», что-то в нём всё же не то, не забирает, не скребёт в душе. А вот одиночество тяготит всё сильнее. Не пойму я Мышку, чего в ней больше – глупости или эгоизма женских?
Завтра поеду на Донскую в кадры и ещё нужно в райком партии. Ох, дела наши суетные!
24 августа
Отдыхающих всё нет. Дел много. Дождусь, когда обсохнет голова и в путь, дел не переделать. Однако из многих дел сделано немного. Всё прочее на завтра, а сегодня опять безделье, тишина тоска и скука.
25 августа
Что же случилось? Они же не беспечны и если задержка с билетами, могли бы и позвонить, но и весь вчерашний вечер без звонка. Что же случилось?
В голове отчего-то дурные мысли и тревожно спал в эту ночь, очень тревожно и плохо.
Нужно внести 23 рубля за коммунальные и пр. услуги и рублей 27 профсоюзных, итого это 50 рэ. (Вот такие у нас были цены. Социалистические!).
Теперь будем считать рубли, раньше не считали и червонцы. Всё меняется.
Получил первую зарплату в УДН целых 116 целковых и половину уже истратил. Такие вот пироги!
Дед звонил взволнованный. Очень трогательно всё переживает. Завтра подъедут курортники.
Сегодня вечером делали обход в общаге УДН. Занятие малоприятное, скорее паскудное, — отлавливать африканских бомжей. Но следует отметить, что Поляруж и Земсков (аспирант и декан) вели себя очень гуманно в отличие от дружинников. Почему-то вспомнился Ремарк, хотя здесь совсем иное.
26 августа
Приехали граждане отдыхающие. По сему поводу было кушано и выпито. Гриша Дементьев достал нужную сумму долларов для окончательного расчета с ПФУ Гостелерадио.
28 августа
Вручил в ПФУ долг в 20 долларов. Неужели дело подходит к финалу. Дай бы Бог! Звонил Пряхин. На завтра – заседание кафедры. Новый этап. Приходил Серж. Говорить уже почти не о чем. Всю ночь шёл дождь.
29 августа
Вот и кончилось лето. На улице дождь. А в доме тепло, чисто, уютно. Скоро во всем появится осмысленность и это будет здорово. Господи, Боже мой, дай нам хоть немного отдыха после всех этих глупостей и катаклизмов.
Было заседание кафедры. Нужно держать экзамен по французскому языку и прикрепляться к аспирантуре МГУ. Ещё одно испытание.
Вечер прошёл довольно мирно. Писал музыку Мыльникову, который притащил разных женщин, и всё было очень уныло.
31 августа
Вчера улетел в свою Сибирь Толя Табачников. Завтра в Эфиопию улетает Мыльников.
Я чувствую свою отчуждённость от науки. Убеждаю себя, нужно строить новую жизнь. Только как-то в ней не очень комфортно. Как в пальто с чужого плеча.
1 сентября
Первый день осени. Прошло лето в России. Трудное, полное надежд, крушений, отчаяния, безысходности и позорных компромиссов.
И снова Юра Буданцев и его лекции, его сложная и весьма запутанная (для меня без определённой подготовки) система. Но подготовки нет и временами нет, тупеешь и начинаешь сомневаться в верности выбора.
Впрочем, выбора, как раз и не было.
Сегодня уезжает Лёша Мыльников. Все уезжают…
А я как моряк, потерпевший крушение, и удел мой — берег и скатывание в трясину неудачничества.
Мыльников уехал, а я задолжал ему 2000 рэ.
2 сентября
У Сереги – беда. Погибла его подруга Светлана. Спешила к нему «с картошки», студенческая повинность, ехала с кем-то в машине. Катастрофа. Даже верить в это не хочется. Серёга в шоке. Помочь ему невозможно.Да и не нужен ему сейчас никто. Я видел эту девушку три раза. Человек был хороший. Хорошие уходят. Плохие остаются.
5 сентября
Проводим локальный ремонт. Освежаем апартаменты. Читаю труды теоретиков и потихоньку зверею.
6 сентября
Начинаю ощущать холод. И всё большую тоску вызывают воспоминания о теплых странах, жарких, обжигающих тело странах, где небо удивительно сине-голубое и сахарные пальмы не колышутся, словно замерли, а кокосовые пальмы шелестят, скрипят, словно предупреждают о чем-то, может о беде. А ты этого предупреждения не понял.
8 сентября
В Гданьске – съезд «Солидарности». Куда пойдет Польша? Куда пойдем мы? Куда пойду я? Работа в УДН совершенно в тягость.
9 сентября
После просмотра «Тегерана» разболелась голова. Вероятно, она ещё разболелась и оттого, что завтра идти на эту постылую отсидку, именуемую работой. В самом деле — это тривиальнейшее просиживание зада и протирание брюк. Как прожить без интересного дела не мыслю. Всё чаще думается о Кампучии.
Законспектировал цитаты из Шкловского. Зачем не знаю.
10 сентября
Протирание брюк меж тем продолжается. Гнусновато. Похоже на положение птицы в клетке. Работа, которая превращается в принудительное отбывание, оскорбительна. Её нужно менять. Но как? И скучно, и грустно, и не кому руку подать, и мне никто руки не протянет…
Что же всё-таки случилось?
Сентябрь месяц проверки, становления, притирания. Нужно уметь осторожничать, молчать. Научиться молчанию, ибо язык мой – враг мой.
Ловец студенческих душ. Разве? Я сказал им, — журналистике вас не научу. Это или есть или нет в каждом из вас. У кого есть помогу. А прочие пусть займутся филологией.
11 сентября
Голова тяжела и болит временами. Вчера грустно пили с Сергеем. Смешали много разного и оттого всё прошло тяжёло. И вообще тяжело всё.
13 сентября
Отголоски Камбоджи. Вчера звонил Майорову и Солнцеву. Говорят, что уволили Дедова. Теперь это уже не имеет значения.
Первая простуда…
А жизнь продолжается.
14 сентября
На фоне моих бед, как-то не обращаешь внимания на происходящее в мире.
А события очень тревожные и дела весьма плохи у функционеров. Польша должна стать Рубиконом в их маразматической деятельности, прикрываемой пышной фразеологией, но демагогия правящего класса и его привилегии и весь доносительно-карательный аппарат, ставший «государством в государстве», пока ещё удерживает их в цитадели власти.
Они идут на повышение цен в самый пик польских событий. И не поймешь то ли это ловкий манёвр с целью обозлить народ против польских смутьянов, то ли полнейшее экономическое крушение последних лет.
Так или иначе, а дела скверные.
17 сентября
Вновь хандра и приступы тоскливого отчаяния. От бессилия что-либо изменить, от работы, что та же безработица, от бессмысленности настоящего.
Всё очень нелепо. Всюду – отсутствие стержня, вкуса к жизни, угрызения совести и непреходящая тоска.
Я привык быть нужным, теперь же в ненужности своей грустно мне. Неужели это тупик, а не временное отклонение? Если так, то как пережить этот разлад душевный, как забыть всё, если для этого нужно забыть себя? После тридцати четырёх это трудно, а если честно то и невозможно вовсе!
Такими были мои первые месяцы после возвращения из Камбоджи. Но через них тоже нужно было пройти. В большую журналистику я вернулся лишь в начале 1982 года. Но об этом я расскажу позже.
Впрочем, и о Камбодже я ещё не всё вас рассказал, можно даже сказать ничего не рассказал.
Поэтому предлагаю ещё одну путевую заметку из журнала «Вокруг света» за август 1982 года.
Возвращение к Ангкор-Вату
Вот уже полгода я мечтал поехать в Ангкор, но все время что-то мешало. У журналистов, работающих в Кампучии, всегда очень много работы и очень мало времени на личные планы. Смотришь, в провинциальном центре открывают новую школу, а в соседней деревне — пхуме — организовали медпункт; в Пномпене у студентов технического института воскресник, на котором ребята расчищают территорию от буйных трав запустения, а на медицинском факультете — первый выпуск. Сегодня у рыбаков на озере Тонлесап началась путина — ранним утром плывешь на длинной узкой пироге от одного заякоренного плота к другому, чтобы снять на пленку трепещущее в неводах серебро, а завтра вышагиваешь по узеньким дамбам среди рисовых чеков и даже пытаешься вместе с крестьянками жать рис, но не успеваешь войти в ритм, потому что время торопит: через три часа ты должен быть на стадионе, где состоится товарищеский футбольный матч между командами Пномпеня и Хошимина…
— Мы сможем выехать в Ангкор послезавтра,— сказал наш гид Сомарин.— Хочу предупредить: это будет не очень-то приятная прогулка — дорога от Кампонгчнанга совершенно разбита. Ехать придется со скоростью километров двадцать в час, не больше. Правда, хорошо, что сейчас январь и не очень жарко.
«Не очень жарко» означало, что температура воздуха на солнце доходит всего лишь до 35 градусов по Цельсию.
…Был сезон прахока, и воздух пропитался резким запахом перебродившей на солнце рыбы. Навстречу нам двигались вереницы двуколок, которые тянули меланхоличные буйволы. Крестьяне из деревень, расположенных вдали от реки Тонлесап, везли рис, чтобы обменять его на мелкую рыбешку и тут же, на берегу реки, заняться приготовлением прахока. Повозки небольшие, но на каждой располагалось, как правило, целое семейство.
Прахок — непременная принадлежность кхмерской кухни. Это особым способом приготовленная рыбная масса, которую несколько недель выдерживают на солнце, отчего она приобретает острый вкус, едкий аромат и становится незаменимой приправой к вареному рису. Готовят прахок в январе — феврале, потом хранят в больших глиняных чанах. Запасов обычно хватает на год, а затем — снова в путь-дорогу. К реке…
Мы хотели попасть в Баттамбанг засветло и поэтому, пока не кончился асфальт, мчались с приличной для этих мест скоростью — 60 километров в час. Асфальт кончился перед Кампонгчнангом…
Полпотово воинство, никогда не отличавшееся бережным отношением к творениям рук человеческих, при бегстве рвало минами асфальт через каждые полтора-два метра. В итоге — изрытая воронками лента шоссе № 5 и практически ни одного целого моста.
— Представьте себе тысячи километров разрушенных дорог, сотни взорванных мостов, уничтоженный автомобильный парк,— говорил мне Кхун Чи, министр транспорта Народной Республики Кампучии.— Представьте себе пришедшие в негодность портовые сооружения и затопленные суда; представьте себе десятки заржавевших паровозов и заросшие лианами и бамбуком железнодорожные пути — тогда вы поймете, с чего нам пришлось начинать восстановление транспортного хозяйства страны.
За три года мы полностью отремонтировали шоссе № 1, связывающее Пномпень с Хошимином. Без дорог немыслимо развитие транспорта. Сегодня уже функционирует железная дорога между Кампонгсаомом, Пномпенем и Баттамбангом. С помощью советских специалистов мы наладили работу двух важнейших портов страны. Но все же основным в Кампучии остается автомобильный транспорт. Сейчас главное — это дороги…
…Наш шофер Муй притормаживает «Ладу», чтобы пропустить груженный щебенкой ЗИЛ. Шоссе в этом месте идет по дамбе. На обочине кучи щебня. Рабочие засыпают им воронки. Грейдер ровняет щебень, который затем заливают горячим битумом. По шоколадным спинам дорожных рабочих струится пот: сверху палит солнце, снизу пышет расплавленный битум.
Первое колесо мы сменили в полдень, отъехав от Кампонгчнанга километров тридцать.
— Лучше бы это случилось до Кампонгчнанга,— сетовал Муй,— тогда в городе мы смогли бы залатать баллон. Еще два прокола — и мы застрянем на дороге.
— Ты хочешь навлечь неприятности? — рассердился Сомарин.— Теперь того и гляди полетит кардан.
Муй обиделся.
— Кардан не полетит,— сказал он, вытирая пот со лба.— «Лада» — крепкая машина.
Я решил вмешаться:
— «Лада» действительно очень выносливая машина, но не это главное. У нас прекрасный шофер, и кардан у него не полетит.
Муй смутился, все рассмеялись, и первый инцидент с проколом завершился дружеской трапезой на обочине.
Когда у Муя уставали руки, за руль садился Сомарин, но его хватало километров на пятнадцать. Потом Сомарина сменял я, вел машину километров пять и… сдавался, поскольку вождению я обучался на покрытых асфальтом просторных московских улицах, ездил, правда, и по бездорожью, но это изрытое воронками шоссе даже бездорожьем назвать было трудно.
Порой встречались велосипедисты, весьма ловко маневрировавшие на искалеченной дороге. Пылили редкие грузовики, и после каждой такой встречи пыль густо оседала на наших волосах, лицах, рубашках. Но мы к этому уже привыкли…
…Дома кхмерских крестьян — это очень легкие сооружения на сваях, продуваемые всеми ветрами, если таковые возникают. Строительным материалом служат стволы бамбука и листья сахарной пальмы. Вокруг домов обычно растут бананы, оживляя своей густой зеленью нехитрое поселение, и непременно несколько сахарных пальм.
— Когда я жил в деревне,— рассказывал Муй,— у нас было пятнадцать сахарных пальм. Они требовали постоянного ухода. Те, что растут на полях, уже одичали, и пользы от них немного. Листья идут на кровлю, из них плетут корзины, циновки. Но главное — сок пальмы. Его собирают с тех деревьев, за которыми ухаживает человек. Когда на кроне пальмы распускается цветок, к нему подвешивают бамбуковый стакан, в который стекает нектар. Стакан опорожняют два раза в сутки. Пальмовый сок выпаривают, получая сахар, можно делать из нектара и напитки: пиво, вино. В нашей деревне всегда делали много пива…
…После Баттамбанга пейзаж резко изменился. Исчезли кустарники саванны, не попадаются большие пальмы. Дорога идет меж бескрайних желтых полей, совершенно непохожих на лоскуты рисовых чеков в районе Пномпеня, разделенных узкими дамбами. Немного воображения — и покажется, что путешествуем мы где-то в среднерусской полосе ясным сентябрьским утром. Только сейчас конец января, и если поля в России покрыты снегом, то здесь, в кампучийской провинции Баттамбанг, недавно прошла жатва, и рисовые поля желтеют стерней, которую еще не успели поджечь, чтобы подготовить землю к очередному посеву.
На шоссе оживленное движение. Навстречу нам из Сисопхона велосипедисты везут массу всевозможных товаров, хитро привьюченных к багажникам. Люди спешат на рынок в Баттамбанг. Временами проносятся ярко раскрашенные мотоциклы: за рулем — задорно улыбающийся парень, сзади пристроилась красавица в пестром саронге. Но самым живописным зрелищем был, пожалуй, автобус, с боков которого гроздьями свисали велосипеды, а на крыше тесно сидели веселые мужчины. Для них — в отличие от тех, кто томился в духоте внутри автобуса,— поездка была с ветерком…
Баттамбанг слыл в свое время рисовой житницей Кампучии. Сегодня это одна из самых многолюдных провинций страны: возвращаются к родным очагам крестьяне, угнанные полпотовцами в пограничные районы Таиланда, возвращаются также те, кто был обманут маоистской пропагандой и скрывался в джунглях от «вьетнамского истребления». Люди поверили народной власти, которая пришла на помощь крестьянам в критическое для них время, когда запасы риса были уничтожены бандами, когда нечего было сеять и нечего было есть. И хотя сейчас производство риса еще не достигло уровня довоенных лет, размеры обрабатываемых площадей увеличиваются с каждым сезоном. В некоторых районах провинции на полях появились советские тракторы «Беларусь»…
…В Сисопхоне мы прощаемся с дорогой № 5, идущей дальше в сторону таиландской границы, и сворачиваем на дорогу № 6. Отсюда до Сиемреапа — ближайшего от Ангкора крупного города — не более ста пятидесяти километров.
— Если повезет, через пять часов будем в Сиемреапе,— говорит Сомарин, доедая теплый и очень сладкий арбуз.
После Баттамбанга Сисопхон кажется маленьким и захолустным. Город сильно разрушен, большая часть жителей ютится в лачугах из жести и фанеры. Главная достопримечательность городка ныне — это рынок.
В Пномпене я беседовал с одним из работников министерства торговли.
— Сейчас мы вынуждены мириться с таким положением дел,— говорил он. — И рынок до поры до времени останется основным источником снабжения населения. Постепенно, по мере восстановления промышленного производства и выпуска необходимых народу товаров, которые будут продаваться в магазинах по твердым ценам, мы сумеем подорвать позиции рыночных торговцев…
При Пол Поте все виды торговли были упразднены, а ныне в Пномпене и других городах уже открыты первые государственные магазины, где можно приобрести рис, рыбу, прахок, ткани, кухонную утварь…
…Как ни старались мы одолеть основную часть пути до полудня — ничего из этого не вышло. И вот уже два часа дня, а мы все еще только на полдороге к Сиемреапу. Солнце жарит немилосердно, «Лада» раскалена, встречный поток воздуха опаляет руки и лица. Правую руку, высунутую из окна автомобиля, я обмотал шейным платком — иначе будет ожог. Муй побледнел от напряжения и усталости, окрест — куда ни глянь — ни души.
Земля растрескалась от зноя, каналы обмелели, а в иных местах и вовсе пересохли, но меланхоличные буйволы сумели все же отыскать остатки влаги и лежат задумчиво, погрузившись по шею в кофейную жижу. Сухой сезон…
…Вдруг «Лада» резко затормозила. Сомарин, в очередной раз стукнувшись головой, сокрушенно вздохнул.
На обочине дороги стояли два «джипа», в пересохшем канале колесами к небу лежал грузовик, вокруг которого суетились солдаты. Чуть поодаль пасся буйвол; на шее у него сидела белая птичка…
Кхмеры называют буйвола «крабай». Крабаи огромны и флегматичны, но порою бывают злыми, и тогда их упрямство превосходит ослиное.
В деревне Тасасдам, где мы остановились у придорожной харчевни, чтобы выпить пальмового пива, Сомарин и Муй завели длинный спор.
— «Лада» хорошая машина, но очень маленькая, а крабай очень сильный,— говорил Муй, считавший, что нам повезло с задержкой в Сисопхоне.
— Грузовик большая машина, но шофер очень глупый,— гнул свою линию Сомарин.
— При чем здесь шофер? — возражал Муй, в котором заговорила профессиональная солидарность.— Ты бы смог наехать на крабая?
— А зачем на него наезжать? — не понимал Сомарин.— Нужно было остановиться и подождать, пока бык пройдет…
Когда Муй резко притормозил на дороге, я, грешным делом, подумал, что здесь совершено нападение. Небольшие банды полпотовцев временами просачиваются в глубь кампучийской территории и атакуют одиночные автомобили.
Дорожный разбой или ночные налеты на мирные уединенные деревни изображаются потом как «замечательные успехи» полпотова воинства. Правда, иные мои коллеги из французских и американских журналов в минуты откровения признавали, что «успехи» эти весьма сомнительны, но частенько встречались мне и репортажи, где авторы пытались подать бандитов как героев. Я видел реакцию кампучийцев на такие репортажи. Как можно обелять этих изуверов, возмущались люди, когда они повинны в смерти миллионов соотечественников, когда они настолько погрязли в злодеяниях, что страх перед судом народа превратил их в зверей, забившихся в логово джунглей?
Впрочем, в тот день на дороге № 6 разбойных нападений не было…
…Когда к чему-то стремишься долгое время, а потом приближаешься к цели, в душе возникает некая пустота, потому что стремление уже утрачено, а постижение еще не наступило. Эта мысль пришла в голову в прохладном холле гостиницы «Ангкор» в Сиемреапе, куда мы, наконец, добрались, преодолев более четырехсот километров трудной дороги. Из Пномпеня в Сиемреап меньше часа полета, а на машине мы добирались два дня. Самолет летит напрямик над великим озером Тонлесап, а нам, чтобы обогнуть озеро с северо-запада, пришлось сделать огромный крюк. Но, как ни тяжела дорога, если бы мне предложили еще раз отправиться в Ангкор и предоставили право выбора транспорта, я вновь назвал бы автомобиль.
…Когда-то туристские проспекты компании «Шелл», орудовавшей в Кампучии (торговля нефтепродуктами и туризм, по мнению заправил фирмы,— вещи взаимосвязанные), предлагали туристам десятки маршрутов к древней столице кхмеров и обещали комфортабельную прогулку с массой всевозможных развлечений.
Возможно, так и было, но сегодня нет туристов в Сиемреапе. Городок, расположенный по берегам тихой речки, укрылся в тени больших зеленых деревьев и кажется погруженным в дрему…
Немного посетителей и в гостинице, из окон которой видны вдалеке пять башен Ангкор-Вата (иногда это название пишут Ангкорвоат). Не вернулась еще в Кампучию пора туризма, прерванная с началом американской интервенции.
На камни Ангкора, повидавшие на своем долгом веку немало войн, в последнее десятилетие падали бомбы с американских бомбардировщиков, залетали сюда снаряды и мины, с помощью которых проамериканский режим Лон Нола пытался подавить борьбу патриотических сил. К ранам на знаменитых барельефах галерей Ангкор-Вата, нанесенным временем, прибавились свежие шрамы от автоматных пуль и осколков мин. Остановились реставрационные работы, и огромные каменные плиты, извлеченные из основания храма, остались лежать на земле, поросли густой травой, а тропические дожди смыли с них номера, проставленные реставраторами…
Потом война окончилась. Но люди, захватившие власть и назвавшие, словно в насмешку над святыней кхмеров, свой высший орган «Ангка», считали, что камни все стерпят. Людоедские амбиции функционеров «Ангки» требовали миллионов человеческих жизней, и окрестности Ангкора стали местом массовых казней и захоронений, а у подножия знаменитого храма высшие чины полпотовского режима проводили конференции, во время которых оглашались все новые указы, требовавшие истребления «враждебных элементов», «враждебной культуры», «враждебной идеологии». Здесь же звучали бредовые притязания на территории соседних государств, в первую очередь социалистического Вьетнама.
Многое повидали камни Ангкора…
С тех пор, как француз Анри Муо наткнулся во время своих блужданий по камбоджийским джунглям на сказочный «мертвый город», Ангкор, или, как его называли кхмерские хроники, Яшодхарапура, столица великого государства Юго-Восточной Азии Камбуджадеши, всплыл из глубин мифологии и стал реальным географическим понятием, потеряв связь с легендой о божественном происхождении знаменитого храма Ангкор-Вата…
Но еще долгие годы исследования шедевров древнекхмерской культуры продолжали оставаться делом отдельных энтузиастов, которые никак не могли отвоевать у джунглей каменное сокровище. И только в первой четверти XX столетия Ангкор стал постепенно превращаться в огромный музей под открытым небом, раскинувшийся на десятки километров. Начались реставрационные работы, и тихий провинциальный Сиемреап зажил бурной жизнью. Ангкор наводнили туристы, а Анри Маршалю, в ту пору смотрителю ангкорских руин, помимо реставрационных работ, пришлось заняться… частной детективной практикой. А что поделаешь, если туристы растаскивали шедевры древности…
— Ангкор нужно всеми силами спасать,— говорит Ук Кун, работник министерства культуры, информации и прессы.— Это национальная гордость кхмеров. Пять башен Ангкор-Вата на наших знаменах — символ свободной Кампучии. Но трудность восстановления этого исторического памятника в том, что всю документацию увезли французы, после того как реставрационные работы в Ангкоре были прерваны. У нас же, к сожалению, нет реставраторов, нет опыта подобных работ. Сейчас возник новый проект спасения Ангкора. Он разработан реставраторами из Индии, Советского Союза и Польши. Уже проведены первые исследования, но работа предстоит долгая… Пока же мы пытаемся сохранить то, что осталось…
…Утро было солнечным, в траве стрекотали кузнечики, вода в канале, омывающем пять километров стен храма, испещрена листьями лотосов и кажется застывшей, как и каменная громадина под голубым небом.
Мы стояли у западных ворот храма, откуда начиналась дорога, вымощенная огромными светло-серыми камнями.
Я не был одинок в своем волнении. Сомарин, Муй и два юных солдата, которых нам прислали для охраны, взирали на храм серьезно и отрешенно, а ведь всего несколько минут назад все весело смеялись и шутили, тесно сбившись внутри «Лады». Величие Ангкор-Вата заставляло говорить вполголоса; впрочем, говорить и не хотелось.
Освещенные ярким солнцем, башни храма казались огромными белыми бутонами лотоса. Древние зодчие добились идеальной симметрии. С дороги можно было видеть только три башни — центральную и две из четырех, расположенных по углам. По мере приближения к храму, Ангкор-Ват рос, обретая облик человеческого творения и утрачивая символический образ высокой горы Меру, где живут боги. Но потом, когда мы поднялись по крутым лестницам на террасу главной башни и посмотрели окрест с высоты двадцати трех метров, каждого снова посетило ощущение, будто он взобрался на диковинную гору.
От взгляда вниз захватывало дух. Огромная территория с геометрически четко расположенными дорогами и прудами, галереи первой террасы, внутренние дворики второй — все это было далеко под нами, а вверх на высоту сорока двух метров головокружительно устремлялась лотосоподобная башня, украшенная каменным орнаментом.
Легенда гласит, что ангкорский храм — творение бога Прах Энтрейя — Индры, подарившего Ват принцу Преах Кет Малеа. Полюбившийся Индре принц был, к сожалению, земным существом и не мог долго оставаться на небесах, у бога. Но поскольку Преах Кет Малеа привык к величию небес, Индра, чтобы как-то скрасить его земное существование, велел своему зодчему — Прех Писнуке построить божественный храм, подобного которому нет на земле.
Эта легенда убедительна, по крайней мере, в одном: действительно, нет на земле второго Ангкор-Вата, как нет второго Акрополя, Колизея, как нет второго Тадж-Махала и второй церкви Покрова на Нерли…
История не сохранила нам имен гениальных зодчих, создавших Ангкор-Ват. В отличие от мифологического Прех Писнуки они были земными людьми, утвердившими в камне славу их монарха, по повелению которого было создано это чудо света. А вот имя монарха хроники увековечили. И не потому что король Сурьяварман II, правивший Камбуджадеши в первой половине XII века, был великим правителем и полководцем. Возможно, он так и остался бы одним из шеренги многочисленных камбуджадешских варманов (монархов), не приди ему в голову мысль воздвигнуть беспримерный храм.
Строительство длилось много лет. Это был титанический труд. Подсчитано, что на Ангкор-Ват пошло столько же камня, сколько на древнеегипетскую пирамиду Хефрена. А ведь каменоломен поблизости не было…
Над нами в высоком небе плыли белые облака. Далеко внизу шли куда-то по своим делам два монаха-бикху. Их шафрановые тоги почти сливались с пожелтевшей густой травой, покрывавшей землю по обе стороны дороги. Вода в прудах казалась зеркалами, в которых отражены силуэты башен. Два голубых зеркала в желтизне травы.
Через два дня мы уехали. Нас ждали дела в Пномпене. Об Ангкоре можно рассказывать очень долго, но это будет уже другая история, а этот рассказ — о дороге и о стремлении один раз увидеть, чтобы запомнить навсегда.