замысел
-Теперь, — хоть застрелись! — Клавдея, нелюбимая жена кладбищенского ваятеля Геннадия Парамонова, с грохотом хлопнула последней преградой малогабаритной однокомнатной квартиры, налегке сбежала по лестнице и перекинулась из его личной жизни в личную жизнь и пригородный дворец бывшего пионерского дружка, сахарного предпринимателя. Если быть честным, ни за, ни против, — поступила благородно, — оставила неделимую жилплощадь, антикварный «Запорожец», умирающий в дворовой ракушке, мебель из ДСП, волнистые алюминиевые кастрюли, чёрно-белый телевизор «Горизонт» 53см по диaгoнали, средства от тараканов и противозачаточные.
Но это не все неприятности. Унылыми холодными ветрами принесло гнилую осень с протечкой крыши, болотной плесенью в углах, беременными мокрицами и вспухнувшими обоями. Немедленно стартовал радикулит, упали заказы, застыли в пыльных углах кладбищенской мастерской невостребованные чаши, херувимы и Мадонны скорбящие и оплакивающие. Как неизбежное следствие, — пришёл в упадок бюджет. А дальше — «открывай ворота» называется. Через неделю звонок, — и вот она, беда, — легка на помине.
Открыл. На пороге шустрая соседка снизу, в стиснутых зубах притащившая со двора обглоданную кость правды жизни. Прошмыгнула на кухню, поставила на стол бутылку 0,5 «Московской», банку капусты квашеной и суть изложила, — Твоя стервь два года рога тебе вешала, а ты как дурак… Далее последовали убийственные подробности с плохо скрытым расчётом.
Геннадий Парамонов, человек большой физической силы и светлых помыслов, пить и гадость эту до конца слушать не стал. Соседку с бутылкой и капустой выдворил, а мецената за разврат жены, предательство пионерской дружбы и взаимопонимания в дворцовой скульптуре замыслил извести на нет. И подлую жену Клавдею, если невзначай под руку попадёт. Время собирать камни неожиданно кончилось, пришло время разбрасывать, целя в головы личных и социальных врагов. Придумал как, составил подробный план, ничего не упустил, даже речь последнюю сочинил и перечитал на три раза, чтобы второпях не сбиться. Отшлифовал детали, набросал список карающих инструментов. Пошарился в углах, перебрал стеклотару, слил в одну из остатков, одним глотком опрокинул вовнутрь, лёг спать и спал долго. И снилось Парамонову…
… утром, ни свет ни заря, поднялся, размял затёкшие члены, намотал виражи вокруг обеденного стола, закипая злобой и оттачивая детали расплаты, пока варились на кухне два яйца вкрутую. Всмятку были чувства, потому как замыслить и исполнить это вам не одно и то же. Алиби себе не придумывал, не умел. Этой стороны жизни никогда не касался и пустил дело на самотёк.
Так или иначе, в семь утра, присев на дорожку и ещё раз освежив в памяти план отмщения, Парамонов запер дверь, сунул под коврик ключ и спустился в скомканный ночным дождём и поздним листопадом двор, на ходу повторяя текст обвинительного заключения. Густой пар ненависти тащился за ним и давил на плечи. Преодолевая сумрак отошедшей ночи, он долго, но терпеливо возился с ржавыми замками авторакушки, поминая сначала «твою мать», потом собственную.
Мама Геннадия Парамонова воспитывала сына в общепринятом для тех лет направлении, — на великие стройки коммунизма, — организованным, упорным, целенаправленным. А воспитала, как ни орала и драла, разгильдяем безответственным, потянувшимся, к тому же, путём мало известного родителя, к свободному творчеству вне зависимости от посещаемости, приложения усилий и оплаты труда. Про быстро исчезнувшего отца он слышал только одно, -подлец. Но выбора у него не было, выбор был как раз у мамы дорогой и незабвенной. Вот и расхлёбывай теперь, мама-то давно уже отмучилась. Двадцать годков тому, — коммунизм не достроила и социализм зевнула, позади остался, — пролетела, проскочила на том паровозе, не заметила. Кругом звериное мурло и оскал капитализма под личиной демократии и свободного предпринимательства. Мало им, ещё и жену, какую ни есть, отдай.
Дожи… Ну, паскуды, погоди, устрою вам… Ракушка издала, наконец, ржавый вопль и раскрылась, обнажив изумлённые глаза и щербатую пасть ушастого «Запорожца», рождённого в светлые годы застоя.
Целеустремлённый ваятель пробрался к заднему бамперу заслуженного пенсионера и, преодолев схватки радикулита, вытолкнул его на свет божий. Потоптался вокруг верного оруженосца залётов молодости, залил горючку и прогрел застоявшиеся внутренности. Старичок, роняя ржавчину, мелко затрясся, разбудил жалобным воем и надрывным чихом запустелый двор и разогнал вальсирующую в поисках беспризорной любви мокрую стаю собак. Парамонов погрузил в передний багажник шансовый инструмент задуманного мероприятия, аккуратно вычёркивая наименования из составленного списка.
Всё должно быть под рукой, — бухта бельевой верёвки — раз, кругляк широкой ленты скотч — два, пара свежих картофельных мешков — четыре, ветошь — пять, два куска солонины — семь и хорошо подогнанный под руку инструмент для первичной обработки мрамора — конец списка.
«Для первичной обработки» — засела мысль…
Готово, — он ещё раз пробежал по списку, освежил в памяти адрес мецената, — и надо же, — это только на его благословенной родине, — дворец новоявленного буржуа торжественно воздвигнут на улице Коммунистический тупик у обводного канала. Захлопнул пасть багажника, запер ракушку, понял, что путь назад отрезан и решительно распахнул дверцу «Запорожца», — Не подведи, старичок, дадим шороху!
Парамонов смахнул с седла влажную пыль переходного периода, обстоятельно устроился за рулём, вспомнил порядок движений внутри городского транспорта, потихоньку тронулся, втиснулся в утренний суматошный поток и стал нелегко думать о бывшей жене Клавдеи, которую предстояло, что ни говори, строго наказать, а может и вовсе лишить жизни. Как поведёт себя…
Жена Клавдея образовалась в судьбе ваятеля далеко не с молодых годов. Пока жива была мама дорогая, — не подступись, — охраняла хрустальное либидо сынишки бдительно и строго. Да никто особо туда не рвался, — Геннадий смолоду тщедушен был, всем болезням подвержен, огненно рыж, рябью сплошь осыпан, буграми половой незрелости и с женским окружением по тем причинам робок и стеснителен. Рябые да рыжие, если верить статистике, в этом смысле раскованны, изобретательны и наступательны. Парамонов — нет, сторонился, потому что боялся.
Особенно моральных увечий от кожно-венерических последствий необдуманных увлечений и случайных связей. Настоящие испытания материнской опёке пришли после армейской службы Геннадия на Краснознамённом Северном морском флоте. Солёное ветреное солнце Арктики сдуло с его лица густую рябь и выбелило рыжину. Строгая служба на эскадренном миноносце «Стерегущий» и кулаки старшины второй статьи Сёмы Бляхина выстроили и закалили тело, а увольнительные, самоволочки и коллективные набеги на женские общежития сломали закостенелую невинность и заложили основы мощного желания в грамотном исполнении. В вернувшемся жеребце-краснофлотце мама, всю сознательную жизнь положившая на строительство отдельно взятого обводного канала, родного сына, родную кровинушку узнала с трудом. «Кровинушка» весело отплясал дембель, неторопливо направился к стайке созревших тёлок со здоровым намерением, — Всех догоню и перепробую! — и увлечённо занялся воплощением…
Мама от непосильных трудов и резкой перемены сыновней морали расстроилась, заболела и умерла, — светлая ей память. Геннадий Парамонов с течением лет перебесился, взялся за голову и, наконец, нашёл себя в скульптурной мастерской городского кладбища. Оставшиеся от отца гены свободного художника естественным образом легли в основу нелёгкой профессии скорбного ваятеля, а совместное распитие заупокойного алкоголя со скорбными землекопами сблизило их взгляды на жизнь, шаг за шагом выровняло зарплату и её реализацию.
Потянулись годы…
И решил Парамонов, — ну не дурак ли? — на старости лет жениться.
Кроме понятных причин, связанных с опостылевшим одиночеством, пошатнувшимся здоровьем и переменчивой потребностью вяло функционирующего мужика, припёрли проблемы быта, питания и сдачи стеклотары. В пятьдесят с лишним, не имея положительного опыта в среде друзей и соседей, решение, скажем прямо, не лёгкое. Тем более, что в лишних ещё восемь с половиной лет титанического труда по отсечению мрамора при достижении портретного сходства. К таким годам глубокие творческие личности, познав успех и признание передовой общественности, с лёгкостью покидают пределы семьи и брака в поисках свежего вдохновения. А Геннадий, — на тебе, — впервые отважился.
С чего начать? — встал перед ним во весь рост пресловутый ленинский вопрос.
С советов постороннего, — запросто нашёлся ленинский же ответ.
Хусаин Хусейнов, бригадир скорбных землекопов, в ходе очередной межпрофессиональной пьянки, узнав о странном желании товарища, посоветовал заострить внимание на молодой продавщице цветов у Главного Входа на территорию Вечного Покоя. А когда, через пару — тройку тостов, убедился в серьёзности намерений, пообещал за небольшую мзду активное посредничество.
Цветочница оказалась бабёнкой бойкой, но покладистой и внешние данные были выразительны, — легко переносились в гранит и мрамор.
Годится! Небольшую мзду распили тут же, в ходе знакомства, — (Геннадий — Клавдея), — сватовства и дело сварганили быстро с учётом планомерно возникших желаний и потребностей.
Геннадию приспела пора омолодить воображение, получить моральную поддержку творчества, регулярное предоставление супружеских услуг как утешение в надвигающейся старости, ну и бельишко с носками когда-никогда состернуть. Он этого добился и напоролся.
Расчёты молодой были гораздо проще, — красавице из сельской местности нужна была жилплощадь с пропиской. Она её получила, освоила, оставила траурную торговлю, решительно отказалась от стирки и прочно залегла в квартире почившей мамы у чёрно-белого телевизора «Горизонт» 53 см по диагонали. Обожала «Поле чудес», цыплят табака в исполнении Леонида Ярмольника и мелодию «Манчестер — Ливерпуль» в конце прогноза погоды на завтра. Подопрётся кулаком и подвывает в такт, — Пого-о-ода, пого-о-ода, а вы-ыпить охо-о-ота… Шутки у неё простые, лирические…
Но не это главное. Кроме того немаловажного обстоятельства, что Клавдея умела мастеровито расшевелить натруженную и увядшую плоть Парамонова, она стала его непреодолимой музой. Все херувимы, нимфы, Мадонны скорбящие и даже воплощение Христа носили её характерный облик, — вислый профиль, пустые глаза, брезгливые губы и, противоречащие скорби грудь и бёдра. Бессмертные произведения перестали пользоваться ажиотажным спросом у провожающих в последний путь близких родственников. Экономика семьи и отношения в постели дали трещину. Далее пошло по нисходящей. Теперь уже она требовала той самой регулярности и непременно всеми силами, а где их взять в солидном возрасте после напряжённой деятельности по обработке гранита и мрамора. Поцелуи, — он уже не ощущал в них ни порыва, ни нежности, ни желания, — так, печать совместного быта, привычка, отходняк.
Дискуссии в неформальной лексике подтачивали его душевное равновесие. Любовь дала течь, по капле вытекла на раскалённый «тефаль» жизненных убеждений и без следа испарилась…
И вот он результат…
Так стремительно и опустошённо промелькнула в памяти невнятная жизнь Геннадия Парамонова, пока подвозил его древний «Запорожец» к самому краю моральной пропасти. Он, конечно, всё учёл, детально обдумал, но полной уверенности в реализации намерений пока не испытывал.
воплощение
Поздний ноябрь не устоял перед подкравшимся из-за леса первым зимним циклоном. Атакующим, яростным фронтом вырвался он на простор, надул щёки и взвыл, запуржил, замельтешил, закаруселил влажным, мягким снегом.
Загородная трасса на контрасте с убегающими под белое полями враз почернела и грезилась дорогой в ад, а у перекрёстков на глазах обращалась в кресты, брошенные под колёса заюлившего в лужах транспорта.
Бреющим полётом носилась и орала над ними неистребимая стая воронья. Но предостерегающие знаки проведения Парамонова не остановили.
Он их попросту не замечал, хотя к художественному воображению и потустороннему миру отношение имел самое непосредственное.
Образные сравнения на тот час отошли в сторону. Приближался обводной канал, Коммунистический тупик и реальные проблемы затмили виртуальные. Тем более, что мезонины и башенки дворца, — вот они, — уже вынырнули над неприступной крепостной стеной. Неприступной, впрочем, условно.
Геннадий ранее вхож был во владения, пока возводилось это очередное чудо подлунного мира и неимоверного света. Он вложил в проект и строительство Фонтенбло межрайонного масштаба всю свою неуёмную фантазию и оставшуюся на заслуженный отдых энергию.
Сахарный барон был щедр на посулы другу минувшего детства, произнося завораживающие цифры в условных единицах. Цифры с приближением сдачи объекта оставались не тронутыми, единицы — условными, посулы — призрачными. Зрели подозрения на традиционный кидок лохастого ваятеля, но барон и стремительно подружившаяся с ним Клавдея разнообразно их рассеивали. Пока не подошёл срок приёма в эксплуатацию, открытия объекта, запуска инженерных сетей, пробок из шампанского и китайских петард.
На торжество по этому поводу Парамонова пригласить забыли, условные единицы таковыми и остались, а нелюбимая жена Клавдея, выдержав небольшую паузу, хлопнула дверью, ушла и бесповоротно пала в интерьеры и объятия заказчика. Вряд ли подозревала эта сладкая парочка, что чувство справедливого возмездия и знание дислокации приведут Геннадия Парамонова в их роскошный будуар со стороны всё того же обводного канала, где укрепления владений носили характер не серьёзный, временный. А кто сюда сунется?
Прорытый в незапамятные годы канал заилился, перестал быть проточным, потерял судоходность, по берегам затянулся ряской и оброс камышом. Шаткий забор да два среднеазиатских кобеля стерегли отсюда покой и безопасность сахарного барона. Это как раз для Парамонова, — тьфуй, — не препятствие. Давнее знакомство и два куска солонины были тому порукой. Угостив и ласково потрепав за ушами свирепых сторожей, он ступил на территорию задуманной расплаты.
На высоком мраморном крыльце, опоясанном ажурным ограждением, он задержался, оглянулся. — Может быть, в последний раз? — промелькнуло. — Всё может быть — сказал себе бывший отличник боевой и политической подготовки Северного морского флота Геннадий Парамонов, шагнув навстречу первому испытанию, — вывалившемуся на крыльцо охраннику в полтора центнера весом. — За спиной у меня ни земли, ни жизни нет, — вспомнил он заветы героических предков и стал крушить…
-Ну вот и встретились, господа хорошие, — плохо улыбаясь, вошёл в опочивальню а-ля Людовик XIV наш униженный герой, — давайте подведём итоги, — и обоюдоострый инструмент сверкнул в его руке хмурым утренним светом.
-Охрана!!! — взревел, отползая и заворачиваясь в занавеси алькова, откормленный боров.
-Помогите!!! — заверещала нелюбимая жена Клавдея, подушками прикрывая зрелые прелести.
-Охрана навсегда уснула, — успокоил их Парамонов, — кричать, звать на помощь, просить пощады и торговаться бесполезно. Псы отравлены, связь отрезана, — мы одни перед Богом и совестью. Хотите что-то сказать, покаяться, — говорите кратко. У вас пять минут. Время пошло, — он вынул карманные часы, откинул крышку.
-Боже мой! — разнообразно запричитал Плохиш, — Геннадий, вы же интеллигентный человек, мы с вами всегда общий язык… находили… Как вам не совестно, мы же друзья детства… Уберите, ради Бога, топор! Это же ни на что не похоже! Так нельзя, Господи, есть же цивилизованные методы. Подумайте, что вы творите! Ещё не поздно договориться… Ну не надо… пожалуйста… Пожалуйста… — ударился он в слезу.
-Быстро вы Господа вспоминаете, когда охраны за плечами нет. Вот и попросите Его!
-Да что ты перед ним стелешься, — высунулась из-под подушек розовотелая изменщица, — попугать пришёл, поторговаться. Говори, чё надо, старый козёл, и проваливай!
-Молчи ты, скалапендра! Не слушайте её, Геннадий, не надо. Давайте договоримся как цивилизованные люди. Подумайте о своём будущем… Ваш грех не простится…
-Будущее, друганок мой пионерский, пусть тебя не колышит. Я-то за всё отвечу. А доколе отвечай ты. Что, клоп вонючий, пока я тебе избу царскую проектировал и строил, ты жену мою пёр, а меня кинуть замыслил? Два года я на тебя бесплатно вкалывал ещё и удовольствием приплачивал? Отвечай, гнида!
-Не надо, Геннадий, не делайте этого… Она сама… Не надо… Грех это, — хлюпал кабан, — я заплачу, я всё отдам…
-Отдашь, заплатишь, никуда не денешься! Жизнью своей и этой курвы… Нет ответа, что ж, тогда приступим, — решился Парамонов, захлопнул отмеренное время и, судорожно сжав инструмент расплаты, на лихое пошёл дело…
…Сумерки сошли на обводной канал, утаили окрестности. Циклон выдохся и едва шевелил прибрежные камыши, зябнувшие в свежем девственном снегу. Плотный низкий туман голубоватой чашей охватывал берега и середину водоёма, в которой уже вспыхнули первые звёзды и отразились тусклые огни зацепившейся за бугор деревеньки. Мир и покой тонул в подступающей ночи…
Парамонов стоял у мостков над чёрной водой, цедил последнюю сигаретку и грузил себя к настроению стишками давнего знакомца, хулигана, фантазёра и пропойцы. Стишки помнил, а как звать — забыл. Кажется, Веня…
«Последний солнца луч погас за камышами,
Безмолвье тайное окутало заливы,
Беззвучно плача, шепчут тихо ивы,
Последний солнца луч погас за камышами.
Деревня мирно спит. Но там, в туманной дали,
Будящий тишину звенит надрывным воем
Безумный дикий крик, не знающий покоя…
Деревня мирно спит. Но там, в туманной дали
Кого-то режут…»
— Тяжко, кончать надо с этим мокрым делом, а то свихнусь, — сказал он себе. Бросил окурок, подтащил к краю последний вещдок, чуть помедлил, перекрестился и спихнул его в воду. Холодный взрыв окатил его. Стиснуло сердце. Он чертыхнулся, отряхнулся и…
