День рождения

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Ты родился октябрьским утром,
серым утром дождливым,
в тот миг,
когда со стены отсыревшей
осыпался кусок штукатурки –
и свеча в изголовье роженицы
слабо метнулась в испуге.
Тебя приняли шершавые руки соседки –
черной женщины в фартуке белом,
обагренном кровью.
Ты лежал,
скользкий и бездыханный,
в ногах у матери,
потяревшей сознание,
пока шершавые пальцы
копашились неторопливо меж вами,
и было так тихо,
что шорох дождя за окном был похож
на стрекот швейной машинки.
Потом ты вознесся куда-то,
и, в следующее мгновенье,
требовательный, но расчетливый шлепок
потряс тебя, вызвав к жизни, –
и ты заорал.
Мать, вздрогнув, открыла глаза, –
улыбнулись беспомощно синие губы, –
а за запертой дверью
кто-то судорожно вздохнул.
Потом тебя уложили
на отутюженную, еще теплую простыню
и начали обтирать заранее приготовленными
марлевыми тампонами,
окуная их в миску с теплой водой.
А ты все орал,
орал,
и, в первый и последний раз в твоей жизни,
тебе не пытались заткнуть рот,
а даже – напротив –
поощрительно улыбались.
Ты нарушил гнетущую тишину.
благополучно развязал некий узел,
и тебе были благодарны.
Ты орал, сжав в кулачки
пальцы вскинутых ручек,
и даже пальцы подобранных ножек
были стиснуты с неистовой яростью.
Ты орал,
вперив мутный от ненависти взгляд туда,
где, за дощатым потолком,
нависло над миром серое небо
дождливого октябрьского утра.
Ты орал с такой непримиримостью,
что всем это вскоре надоело.
К тому же, мать,
измученная долгой борьбой за твою жизнь,
нуждалась в отдыхе.
Она заслужила его.
Твой крик,
напоминавший ей о ночном кошмаре,
заставлял судорожно напрягаться
ее ослабевшее тело,
не позволяя впасть
в спасительное забытье.
И за дверью просительно кто-то скребся –
он тоже чего-то хотел.
И тебя –
спеленатого –
перенесли в нарядную кроватку,
и – орущему –
сунули в рот кончик платка,
смоченный сладкой водичкой.
Ты выплюнул его,
но шершавые руки
вновь впихнули платок в искривленный от ора ротик.
Ты опять выплюнул эту сладкую мерзость,
но шершавые руки были терпеливы,
и ты, в итоге, сдался –
зачмокал:
сперва недовольно,
но затем –
все более входя во вкус,
и вскоре заснул.
И ты увидел
первый в своей жизни сон.
(Впрочем, кто знает,
быть может, ты и раньше видел сны?)
Ты видел во сне
весь свой пройденный путь
и тот,
что тебе еще предстояло пройти.
Но лицо твое,
когда над ним с гордой улыбкой склонился отец,
надежно хранило тайну.
Это было и не лицо уже,
а маска –
маска человека вступившего в жизнь.
Но сон – он забылся.
И чем дольше ты жил,
тем меньше ты помнил из той тайны,
которая была однажды тебе
возвещена.
Этот миг между светом и тьмой,
между влагой и сушей,
между вечным и сущим,
между жизнью и смертью –
ты не помнишь его,
не помнишь.
Ты помнишь только выбоину в стене под самым потолком,
которую тебе не раз показывали,
когда ты уже начал что-то соображать.
Это ты помнишь.
Но потом – однажды –
пришли мастера и замазали выбоину
слоем свежей штукатурки,
зашпаклевали, закрасили –
и последний знак,
бередивший твое детское воображение смутным намеком,
был уничтожен…
Тайно тихо ушла,
чтоб вернутся однажды, когда
ты закроешь глаза,
устав притворятся живым.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.