Пол Пот. Роман с судьбой.
(Эпизод-4)
После того как старина Чум Бун Ронг принял участие в нашей с Сашкой судьбе, фортуна повернулась к нам лицом. Мы начали снимать телесюжеты. В нас было много ничем не оправданной амбициозности и совсем никакого опыта. Всё искупалось экстремальностью обстановки, в которой мы оказались и нашей идеологической наивностью. Кое-что из того времени сохранилось в моей памяти, и вылилось потом в пару очерков для журнала «Вокруг света», в котором меня научили писать складные для начала 80-х годов тексты. Сегодня я вижу в них ту неизбежную дань идеологии, которая пронизывала даже такие издания, как журнал путешествий.
Но в те времена мне казалось, что я совершаю нечто важное. Потому что одно дело писать закадровый комментарий к телевизионным сюжетам, в котором главное всё же картинка, и совсем иное описать то же самое, опираясь лишь на краски своей памяти.
Итак, пройдемся по страницам одного их номеров журнала «Вокруг света», где был опубликован первый мой журнальный очерк, точнее зарисовки о Пномпене. Назывался он почему-то «Цвет надежды». Почему не знаю. Так захотелось редактору. А человек он оказался очень хороший. Но о нём позже. Итак, обратимся к публикации в апрельском номере «Вокруг света» за 1982 год.
«Архитектор Ти Яо
Даже сейчас, в начале сухого сезона, Пномпень сохранил зеленый наряд. Верхушки кокосовых пальм поднялись выше третьих этажей, коренастые кросанги роняют кисловатые плоды на потрескавшийся асфальт; пальмы арека и манговые деревья, хоть и потеряли зимой часть своей листвы, пышно колышутся.
Зелень словно хочет укрыть раны города. А лечат эти раны люди.
Полпотовская банда испытывала просто яростную ненависть к кинотеатрам, больницам, рынкам, банкам и другим общественным зданиям. Банк был взорван изнутри огромным зарядом динамита. Искореженные стены, провалившаяся крыша, разбитые скульптуры, украшавшие некогда парадный вход,— немые свидетели преступления одного из самых варварских режимов в истории человечества.
Сильно повреждена гостиница «Сукхалай». На проспекте Сон Нгок Мина, который пересекает безупречно прямой восьмикилометровой линией весь город, разрушены десятки жилых домов.
Город лечит раны. В наскоро и кое-как отремонтированные дома вселяются люди, на фронтонах восстановленных кинотеатров появились афиши, открываются ресторанчики и кафе, красные вывески снова украшают булочные.
В ближайшее время советские строители, которые помогают пномпеньцам восстанавливать город, приступят к возведению нового здания Национального банка, при этом они постараются сохранить его прежний архитектурный облик, созданный известным архитектором Ван Моливаном.
Буйные шапки дерев, струящиеся плети плющей и лиан не скрывают уже ожившие здания. Они отступают там, где бамбуковая решетка строительных лесов врезается в кущи, где светятся свежей побелкой стены восстановленного жилья.
У заместителя народно-революционного комитета города Пномпеня, архитектора Ти Яо, дел — десятки, все неотложные, а тут нужно выкроить хотя бы полчаса — пришли корреспонденты.
Худенькая девочка лет семи робко остановилась у дверей.
— Дочка,— поясняет Ти Яо, и глаза его наполняются нежностью.— Я ведь на работе до поздней ночи, из дому ухожу в пять утра. Вот и видимся только здесь. Она не помешает?
В 1963 году Ти Яо приехал учиться градостроительству в Москву. В 1970 вернулся на родину, работал в отделе архитектуры министерства общественных работ, был деканом архитектурного факультета Пномпеньского университета искусств…
— В 1975 году мне пришлось сменить профессию. Нас выселили в провинцию Кратьэх и заставили рыть каналы.
Многие мои товарищи были убиты, а я затерялся среди незнакомых людей, которые не знали, что я учился в Советском Союзе. Если бы об этом узнали агенты тайной полпотовской полиции, вряд ли мы могли бы сегодня разговаривать здесь…
Вернулся он в Пномпень в январе 1979 года, сразу же после освобождения. Город напоминал разоренный муравейник. Сотни заброшенных домов поглотила тропическая растительность, улицы были завалены мусором. Полновластными хозяевами столицы были крысы, голод, болезни.
Население истреблено или выселено, учреждения разрушены или разграблены. С чего начать восстановление? Когда стали возвращаться люди, прежде всего, необходимо было обеспечить еду, жилье, работу, медицинскую помощь. Это казалось тогда почти невыполнимым. Сейчас, два года спустя, в Пномпене около четырехсот тысяч жителей, работают десятки школ, больниц, открыты магазины, восемь кинотеатров. Работают многие промышленные предприятия…
— Мы не только восстанавливали здания. В пригородной зоне, в городских садах, парках выращивали овощи, выхаживали плодовые деревья. Народ наш умеет все, нужно лишь было дать ему надежду, вернуть веру в завтрашний день, в саму жизнь. Собрали уцелевших мастеров, наладили промыслы. На данном этапе это насущная необходимость: нужны одежда, еда, хозяйственная утварь. Конечно, огромную помощь оказывают нам Советский Союз, Вьетнам, другие социалистические страны.
Ти Яо говорит о развитии системы образования, о завтрашнем дне столицы, о возрождении всей страны. И о своих мечтах и делах в этом трудном и прекрасном процессе.
Стук в дверь: в кабинет архитектора вошли два парня с рулонами ватмана. Развернули на столе листы эскизов плакатов. На одном — призыв поддерживать чистоту в городе, другой посвящен кампании по ликвидации неграмотности, третий призывает пномпеньцев на выборы.
Ти Яо рассматривает плакаты, делает замечания художникам, что-то говорит девочке, которая пристроилась в уголке кабинета с тетрадкой для рисования, потом, спохватившись, вспоминает о нас и улыбается…
Пацаны на Ват Пноме
Был март, середина сухого сезона, когда все цепенеет в ожидании дождей, а уровень воды в реке Тонлесап падает на несколько метров. И лишь на обнажившихся от воды берегах зеленеют огороды, которым суждено через три-четыре месяца снова уйти под воду.
Днем ртутный столбик термометра поднимался до сорокапятиградусной отметки; вода в тазу, вынесенном на крышу нашего дома, прогревалась настолько, что вполне годилась для стирки. Полуденная дрема часа на три окутывала город. И только на городских рынках продолжалась ленивая торговля.
В тот знойный мартовский день я забрел на Ват Пном — Храмовый Холм. С ним связано предание о некой благочестивой и богатой вдове Пень. Однажды во время разлива, рассказывает легенда, к ее дому прибило дерево. В дупле его вдовица обнаружила четыре бронзовые статуи Будды и каменную статую какого-то божества. Госпожа Пень позвала соседей и сказала им, что надлежит насыпать молитвенный холм к западу от ее дома. Соседи помогли ей воздвигнуть холм, потом распилили дерево, сделали из него алтарь, который и водрузили на самой вершине рукотворной горы. Там и поставила вдова Пень четыре бронзовые фигурки. А каменную статую установили у восточного подножия горы. Позже на холме построили пагоду Ват Пном Дон Пень — Храм на горе госпожи Пень,— а местность вокруг холма назвали Пномпень. Произошло все это шестьсот лет назад…
Сейчас на ступеньках пагоды сидели два пожилых буддийских монаха и безмолвно смотрели в жаркую мартовскую даль.
— Полпотовцы не щадили никого и ничего,— с горечью рассказывал мне архитектор Ти Яо.— Ват Пном не избежал разрушения. В руинах многие строения на холме, разворованы священные статуи. Мы пытаемся спасти и сохранить уцелевшие.
Ват Пном сейчас лишен буйной тропической зелени. Она расцветет с началом сезона дождей. Среди руин чудом уцелевшая пагода, но и она требует серьезного ремонта.
В туристских проспектах, который выпускала пресс-служба принца Нородома Сианука, Ват Пном был другим. Красивым и неосязаемым.
И я вдруг представил себе туристов, увешанных кино- и фотоаппаратами. Я представил себе этих туристов, отщелкивающих свою порцию буддийской экзотики, и тут вспомнил о поселке Кандаль стыонг, где мы снимали телевизионный очерк о преступлениях полпотовского режима.
Было это два года назад, когда жилось кампучийцам еще трудно, когда решалась судьба первого полноценного урожая риса, когда не хватало продовольствия и народные власти распределяли между крестьянами продукты, полученные по каналам международной помощи.
Вместе с нами в Кандаль стыонг приехали несколько американских, канадских и английских журналистов.
Работали они в прямом смысле слова в поте лица: щелкали затворами, снимая крупным планом изможденные лица крестьян, банки с кукурузным маслом, мешки с рисом, молодых ребят из отряда народной милиции, наблюдавших за порядком при распределении…
Некоторые фотографии я встречал потом в журналах и газетах. Среди тех журналистов нашлось несколько честных, которые написали правду.
А остальные?
Их профессионально сделанные снимки сопровождались комментариями, из которых вытекало, что голод завершит истребление нации, что страна стоит на краю гибели и что виноваты во всем народно-революционные власти и вьетнамцы.
Клевета, чудовищная по мысли, была для этих газет заурядной. Им ничего не стоило обвинить людей, спасших свою страну и народ от полного уничтожения, людей, поднявших знамя борьбы и изгнавших убийц из Кампучии, в неспособности руководить государством. Им ничего не стоило — а вернее, за это здорово платили, — обвинить братский народ Вьетнама, с которым кампучийцев связывают долгие годы совместной борьбы против французских колонизаторов и американской агрессии, в интервенции.
Ложь сопровождалась воплями о трагедии Кампучии. И ни к чему вспоминать о трагедии, разыгравшейся с приходом к власти ультрареволюционеров нечаевского типа, маленьких людей в черном, которые год спустя стали пожирать самое себя, ибо они были инсургентами с французским замахом. Революция пожирает своих детей.
…Мальчишеский смех вернул меня на лестничную площадку Ват Пнома. Пномпеньским пацанам, озорным, юрким, общительным, как все мальчишки мира, видно, тоже не спалось в полуденную жару. Они пришли сюда посмотреть на змею.
— Какую змею? — переспросил я.
— Большую, как Наг,— сказал самый бойкий.
— Черную,— тихо добавил другой. Глаза у них блестели от ужаса и восторга.
Обойдя пагоду и затаив дыхание, мы заглянули в высохший колодец. На дне его лежала крупная кобра. Змея зашипела и уползла в щель между камнями. Ребятишки сокрушенно цокали языками, что выражало крайнюю степень огорчения, и через мгновение рассыпались по склону холма.
Монахи все так же отрешенно сидели на ступеньках храма, когда пришли несколько женщин с дарами — рисом, бананами, ананасами…
Было три часа пополудни, и солнце уже палило помилосерднее. Город просыпался. Кто возвращался на работу после обеденного перерыва, кто шел на рынок; продавцы сигарет, сладостей, уличные кулинары уже выставили на тротуарах свои лотки. Тяжелые грузовики и канареечные «Лады», крестьянские повозки, велорикши и велосипедисты катили по проспекту Сон Нгок Мина. (Сегодня проспект имени основателя камбоджийской компартии вновь переименовали в бульвар Нородома. В Камбодже снова королевский режим – В.П.). Пестрота, шум, пульсирующая жизнь.
И множество детей — на руках или на бедре у матери или семенящих следом. Они родились и сделали первые шаги на освобожденной, оживающей земле.
Рыбаки Чран Чомреса
Рынка в столице никак не миновать. Сначала ездишь туда просто купить фруктов и овощей. Постепенно рынок все больше привлекает яркостью красок, опьянением запахов, многообразием лиц. И начинаешь пристальнее вглядываться в его не сразу понятную жизнь.
В годы полпотовского лихолетья рынки были уничтожены. Плоды труда крестьян, рыбаков, кустарей, охотников присваивались теми, кто превзошел своих пекинских наставников в масштабах «культурной революции». Порою и сейчас люди, потерявшие друг друга в изгнании, встречают здесь родных или знакомых, от которых узнают о судьбе пропавших.
Рынки стали возникать по всей стране сразу же после изгнания из Пномпеня полпотовского воинства, еще долгие годы сопротивлявшегося в сельских районах и джунглях. Тогда еще не была введена денежная система и торговля была меновая. Основой обмена был рис. Его меняли на рыбу, овощи, фрукты, кусок ткани для саронга, сорочку или сандалии.
Когда народно-революционные власти ввели в обращение риели народной Кампучии, торговля заметно оживилась. На укреплении позиций возрождающейся экономики страны благотворно сказался хороший урожай риса, собранный в сухой сезон 1981 года. Рыночная цена риса приблизилась к государственной.
Говорят, по потреблению рыбы на душу населения кхмеры занимают одно из первых мест в мире. В рыбных рядах чего только не увидишь. В тазу извиваются угри, рядом в корзинке трепещет мелкая рыбешка — из нее хозяйки изготовляют пахучий рыбный соус. Полутораметровая рыбина, пойманная в реке Тонлесап, соседствует с кучкой «туполобиков», выловленных в жидкой грязи на рисовых полях. Крабы, креветки утреннего улова копошатся на лотках и в ящиках.
Рыбой богаты реки и каналы, пруды и озера, среди которых первое место в промысле занимает Великое озеро Сап.
На улицах поселка Чран Чомрес, что на окраине Пномпеня, по утрам народу и не видно. Все население на реке. В начале сухого сезона путина в разгаре: в это время воды Тонлесапа текут обратно в Меконг, с ними приходит и рыба из Великого озера.
Долбленки, катамараны снуют меж неподвижных плотов. Плоты заякорены посреди реки. На них лебедки да легкие навесы. Несколько раз в день вытаскивают невода. Улов поскорее доставляют на берег, какую-то часть обрабатывают здесь же, но большую часть отправляют в Пномпень. На берегу молодые женщины под руководством двух стариков чинят сети. Расположились они у просторного строения — навес и одна стена. В провинциях под такими же навесами располагаются деревенские кузницы, сельские школы. Население поселка — чамы — одно из национальных меньшинств, которое исповедует ислам, и навес в Чран Чомресе — мечеть.
Из обвинения Народно-революционного трибунала, вынесшего смертный приговор палачам:
«Пол Пот — Иенг Сари намеревались уничтожить мусульман. Проводя политику насильственной ассимиляции, они организовали преследования и убийства ряда видных деятелей ислама. Почти 90 процентов мусульманского населения было уничтожено… Все 114 мечетей были разорены и разрушены. Некоторые из них взорваны динамитом, снесены бульдозерами».
В Чран Чомресе навес служит и школьным помещением. Уцелевшие чамы после освобождения вернулись в родные места. Вернулись к привычному своему занятию — рыбной ловле.
Во время всеобщих выборов в местные органы народной власти, проведенных в Кампучии в марте 1981 года, мечеть в Чран Чомресе стала избирательным участком. Первыми голосовали старики — им здесь уважение и почет.
Рыболовецкая артель получает кредиты от государства на приобретение снастей, моторов для лодок, рис по государственным ценам, соль, некоторые промышленные товары. Расплачиваются рыбаки частью своего улова, остальное везут на рынок.
Жених и невеста с улицы Самдех Пан
Всю ночь шел дождь. Странно было видеть сине-голубое пномпеньское небо посеревшим.
На улице голые малыши плескались в разлившейся после ночного дождя луже, где-то горланил петух, проспавший из-за дождя утро.
И тут приехал Сомарин.
…Когда мы только приступали к съемкам телерепортажей, утром в гостиницу явился смуглый молодой человек в рубашке, брюках цвета хаки, в сандалиях из автомобильных покрышек. Он назвал свое имя — Сомарин и сказал, что нас ждут в школе Сантомо.
По дороге в школу молодой человек был сдержан, озабочен и беспрестанно писал в своем блокноте французские фразы: как я понял, он всерьез учил этот язык.
Полдня мы снимали и записывали в школе Сантомо. Рассказы учителей, рисунки школьников, которые сохранили эпизоды пережитой трагедии, школьные классы, еще полупустые, лица ребят, их не по годам серьезные глаза. Все, с чем мы столкнулись в то утро, потрясло нас. Наш гид был незаменим: быстро и точно переводил, помогал…
Снимали мы много, и Ук Сомарин как-то незаметно стал членом нашей группы.
Вместе мы исколесили больше половины провинций Кампучии и съели не один фунт соли. Впрочем, о соли позже.
Итак, этим пасмурным утром прикатил на велосипеде Сомарин.
— Мой друг сегодня женится,— сказал Сомарин после обычных приветствий и расспросов о житье-бытье.— И он очень хочет, чтобы ты пришел на его свадьбу.
И мы отправились на одну из многочисленных улочек, веером расходящихся от центрального рынка.
Перед домом, украшенным гирляндами и цветными фонариками, собрались детвора, соседи, просто прохожие.
Из-за угла раздались звуки барабана — и появились жених и невеста. Жених был в темном пиджаке, белой рубашке и при галстуке, но вместо брюк на нем был коричневого цвета сампот.
Сампот — разновидность традиционного кхмерского саронга — куска хлопчатобумажной, а в праздники шелковой ткани, которая обертывается вокруг нижней части туловища. Сампот представляет нечто вроде штанов: концы ткани продеваются между ног и, подтянутые выше колен, закрепляются у талии на спине.
Обут был жених в сапожки на толстой подошве и белые гольфы.
Сампот невесты был бордового цвета, белая блузка без рукавов плотно облегала тело. Масса всевозможных украшений — браслеты на запястьях и щиколотках, диадема в черных, собранных в пучок волосах, ожерелья — не затмевала красоты девушки.
За женихом и невестой шли барабанщик, подружки и друзья. На подносах подарки — кто, чем богат. Свертки в белой бумаге, перевязанные яркими ленточками, ананасы, бананы, плоды кросанга, апельсины и грейпфруты, арбузы и дыни, арахис, подвяленные на солнце ракушки.
Кхмерские свадьбы необычайно богаты действами и длятся три, а то и четыре дня. Но самое главное совершается в первый день.
Когда жених и невеста опустились на колени на циновку у входа, бойкий пожилой мужчина, пританцовывая и напевая, пошел вокруг молодых. Ему подали серебряные ножницы на подносе, и мужчина состриг по пряди волос у новобрачных.
— Это на счастье,— объясняет Сомарин.— Союз молодых должен быть прочным, его скрепляют на всю жизнь.
Мужчина все кружил и пел какие-то добрые и веселые песни.
Ким Сок Бол — так зовут жениха — работает в пномпеньском порту. Ему двадцать пять лет. До 1975 года был первокурсником политехнического института; потом изгнание, каторжный труд на полях одной из полпотовских коммун в провинции Баттамбанг. После освобождения вернулся в Пномпень, где нашел отца и двух братьев. Мать и старшая сестра умерли в 1977 году.
Биография его невесты, двадцатидвухлетней Хенг Тирит, тоже неотделима от судьбы поколения. Годы полпотовского террора, лишений и потерь…
Церемониймейстер свадьбы, сорокапятилетний Хеп Тиен, рассказал нам, что вся его семья погибла в жаркие апрельские дни семьдесят пятого года, когда их гнали по дороге на Кампонгсаом. В его глазах блестели слезы.
На кхмерской свадьбе гости сидят небольшими компаниями, а жених с невестой переходят от одной группы к другой. Так что «горько!» на кхмерской свадьбе не кричат.
Подали фрукты. Ломтики дыни посыпаны сахаром. А вот дольки грейпфрутов, апельсинов, куски ананаса и арбуза посыпаны крупномолотой солью.
Ананасы с солью — это не только вкусно, но и полезно, потому что соль снижает действие кислоты, разрушающей эмаль зубов. Что же касается цитрусовых и арбуза, я предпочел бы их в натуральном виде, но кхмеры едят с солью. Я скоро привык к этой кухне. Вот так мы и съели с Сомарином не один фунт соли.
Меж тем первый день свадьбы подходил к концу. Молодежь неутомимо танцевала рамвонг. Впереди шла девушка, за ней юноша, потом девушка и так далее, и так далее… Они ритмично двигаются по кругу, согласно взмахивая кистями рук. У меня танец не особенно удавался, но не участвовать в рамвонге невозможно.
Вот и к нашему столу подошли молодые.
Нас фотографируют.
— На счастье,— говорит Сомарин.— На память.
На тихой улице мы прощаемся. На черном небе проступили звезды, повис месяц.
Я благодарю Сомарина за радость, подаренную в пасмурный день. Он смотрит на часы.
— Влетит мне от жены,— говорит он преувеличенно испуганно; потом тихо, серьезно добавляет: — Пасмурный сезон у нас кончился.
И уезжает на своем велосипеде с латаными-перелатаными покрышками. Мой друг Сомарин».
Перечитываю эти заметки-рассказики и становится неловко от той идеологической зашоренности, которая нами в те годы воспринималась как нечто само собой разумеющееся, непререкаемое, и покушение на которую, воспринималось как диссидентство, сурово караемое. Но из песни слов не выкинешь. Теперь многие бросились писать мемуары, проклиная то время, когда вынуждены были платить дань идеологическому отделу ЦК КПСС. Хотя в те времена такую осанну пели режиму и дорогому Леониду Ильичу… Суки, вы суки! Интересно, перечитываете ли вы на досуге свои очерки времен «развитого социализма»? Да я нагрешил в силу собственной глупости и остался там, где был всегда. Но вы то, «мэтры херовы»! Сегодня все вы стали записными демократами. Адью, господа международники. А мой удел, пить водку в свободное от работы время.
Впрочем, остались у меня и иные воспоминания из моей камбоджийской одиссеи. Например, первая встреча с массовыми захоронениями. Случилось это где-то в конце июля 1980 года. Жара стояла такая, что мозги плавились. Упомянутый мной Ук Сомарин, молодой чиновник отдела печати МИД НРК, курировавший нашу с Дедовым работу, привёз очередное приглашение. Суть его сводилась к тому, чтобы вместе с группой западных журналистов для полноты политической палитры посетить место массовых захоронений в соседней с Пномпенем провинции Кампонгспы. От приглашений из отдела печати МИД, облагодетельствовавшего нас недавно жильём и транспортом мы никогда не отказывались. А тут увидеть воочию свидетельства геноцида… Разумеется, мы согласились. Разумеется, восторг обуял нас, потому что мы первыми должны были увидеть то, о чём только слышали. Фильм «Поля смерти» вышел позднее и для показа в СССР был запрещён. Почему? — спросите вы. Главный герой сказал, что вьетнамцы, загнавшие полпотовцев в джунгли, принесли в страну не свободу, а фашизм. Обвинение тяжкое. Но в те годы и мы, и вьетнамцы именовались западной прессой «оккупантами». Мы увязали в Афгане, вьетнамцы — в Кампучии. В отличие от наших идеологов ханойские пропагандисты действовали тоньше. Не знаю, может быть, кто-то из них был очарован знаменитым полотном Верещагина «Апофеоз войны», но пирамиды из человеческих черепов среди тропических зарослей возводить они умели с необыкновенной художественной фантазией.
Но сначала мы приехали в местечко Пимро, где когда-то располагался агрономический колледж. Поражала тишина вокруг, среди которой стрекот цикад просто резал уши. Несколько кхмерских товарищей из отдела печати, несколько неизвестных товарищей из спецслужб Народной Кампучии, а может быть и одетые в гражданское платье ханойские товарищи, англичанка, два австралийца, три француза, немец, три канадских журналиста и мы с Дедовым — бредем, обливаясь потом по заросшему высокой травой бывшему школьному двору. Мрачная коробка, когда-то жизнерадостного учебного заведения. Пол, покрытый пятнами коричневого цвета, над которым на пятнадцатисантиметровой высоте идут вмонтированные в стены металлические брусья. На некоторых остались ножные кандалы, на них всё та же ржа запёкшейся крови. Коллеги щёлкают затворами фотокамер. Дедов примеряется к бьющим в проемы окон лучам солнца. Эта огромная комната, ставшая массовой камерой смертников, хранит полумрак и ауру смерти.
Мы выходим во двор и дальше по тропинке направляемся к месту «недавно обнаруженного массового захоронения», как объясняют наши гиды на французском и английском языках. Первые человеческие черепа, сложены в аккуратные кучки по пять штук в каждой. Рядом живописно разложенные берцовые кости. На красноватой латеритной почве – зрелище, бьющее по нервам своей беспощадностью. В разлитой тишине звон цикад превращается в скрипучую симфонию смерти, словно кто-то повторяет беспрестанно «Мементо мори». Идём дальше под стремительно темнеющим небом. Наши гиды поторапливают, тревожно вглядываясь в надвигающий тропический ливень. До главного зрелища метров сто. Но вокруг только огромное поле смерти с развёрстыми могилами. Их много десятки, а может сотни. И вот зеленая стена из увитого лианами бамбука, за которым выложена самая изощренная пирамида из черепов. По сравнению с ней верещагинская картина кажется маленьким холмиком. Перед этой страшной рукотворной горой, огромная яма с булькающей гнилой водой зеленоватого оттенка. Смрад ужасный. Кого-то из группы выташнивает. Дедов близок к обморочному состоянию. Я чувствую, что начинаю сходить с ума.
— Сашка, — кричу я Дедову, что неуместно в этой обстановке, — снимай геноцид! Вот он! Вот!
Показываю ему на невесть, кем брошенную на эту пирамиду смерти детскую соску и мужскую расчёску. Право, не знаю, кто это сделал. Но такой наглядной пропаганды я больше не встречал нигде и никогда. Снимает Дедов, снимают все остальные. И в это момент с небес на нас обрушиваются потоки дождя. Александр закрывает своим могучим тросом кинокамеру.
-Шеф, срочно беги к машине за целлофановой плёнкой, иначе останемся без камеры.
Делать нечего. Я бреду под окружающей меня со всех сторон водой наискосок через поле, к стоящей на дороге у въезда в бывший колледж нашей канареечной «Ладе». Неожиданно проваливаюсь под землю. Понимаю, что свалился в могилу. Пытаюсь выбраться из нее. Рука упирается во что-то сколькое и округлое. Боже мой! В руке у меня череп. Крик застывает в глотке. Я не знаю, как выбрался из этой ямы. Как заставил себя дойти до машины и взять в багажнике рулон целлофановой плёнки. Не знаю, как шёл обратно с зелёным зарослям, за которыми скрывалась пирамида смерти. Когда я пришёл с плёнкой к сбившейся кучке журналистов и наших гидов, ливень прекратился также внезапно, как начался. От моих джинсов и рубашки повалил пар. Я отдал плёнку Дедову, и молча побрёл по начинающей тут же просыхать латеритовой тропинке в обратный путь. Я был сыт по горло зрелищем, выставленной напоказ смерти. Этому, умело срежиссированному и смонтированному гениальными декораторами, перформансу. Его еще долгое время будут показывать доверчивым или циничным журналистам, для которых это всего лишь удачный объект съемки, за которую им отвалят кучу денег. Этот рукотворный апофеоз человеческой жестокости. Такой вот геноцид, твою мать!
Мы вернулись в Пномпень ближе к вечеру, и всю дорогу я молчал. В городе кто-то из посольских сказал, что в Москве умер Владимир Высоцкий. В магазине для дипломатов я купил три бутылки джина. Напиток был тот ещё. С мутным осадком на дне. Видать остался еще со времен падения лонноловского режима. Мне впрочем, было всё равно. Сашка поставил кассету с «банькой по черному» и мы пили этот сомнительный джин прямо из горлышка. Не умерли, однако. Джин был хоть и просроченный, но не суррогатный.
Вот так мы тогда работали. Веря в то, что наша миссия будет оценена по достоинству. Её и оценили. Только несколько иначе. Но это будет позже. А пока мы ещё на коне.
Глава четвёртая. Ожог
Из дневниковых записей
22 октября 1981 года
Всё ещё дома на больничном режиме. Вчера смотрел много футболов. Серёга продолжает пить. Его можно понять. Меня нельзя. Распустился как институтка, а нужно стиснуть зубы и не скулить. Ce la vie.
Или я брошу пить совершенно, или буду канючить всю оставшуюся жизнь. Нужно бросить. Войти в режим строжайшей экономии. Денег почти не осталось в доме.
И забыть Кампучию! Забыть напрочь!
Вчера не мог уснуть. Это неврастения. Я разбился. Зачем же всё время упиваться болью и бедой? Зачем этот непреходящий душевный мазахизм?
Осень ведь пришла, но не принесла мне ничего, ни забвения, ни утешения. Сам виноват. Плохо живу. Безвольно, а воля в прекращении пьянства. В полном прекращении! Или, или. Альтернативы нет. И нужно ещё начинать писать для АПН. Выход в работе и самодисциплине. Тамрико уходит с новой работы в виду её плохости. Я сорвался, рассердился, разругался, а теперь ругаю себя. Далеко до самодисциплины. Продолжаю болеть.
«Уж лучше грешным быть,
Чем грешным слыть…»
То, что казалось тогда трагическим, в шестьдесят вызывает скептическую улыбку, поход на кухню и опрокидывание рюмки водки. Самодисциплина, однако, мать вашу!
Из дневниковых записей
14 ноября 1981 года (Суббота)
Снова не спалось. Принял снотворное. Сон – страшная фантазия с покойниками. Снился опять отец. Уже несколько дней снится отец. Утром голова трещит, словно с похмелья.
15.00. Сижу дома. Никто не звонит. Ничего не хочется. Как в песне: « и нет ни слов, ни музыки, ни сил». Живу в «ожидании Годо».
19.00. Иришка спит. За окном крики. Кто-то дебоширит. Суббота прошла никак. Даже позвонить некому. Всё же страшная штука одиночество. Особенно в осенние и зимние вечера. Одиночество – удел неудачников. Возле беды не погреешься.
23.00. В фильмах всё складывается замечательно. Справедливость торжествует. А вот в жизни не всегда. И разбираться никто не хочет. Да и зачем? Ведь, как говорил Боря Виноградов, Ю.М. – человек чистоты кристальной. Этот высокопоставленный стукач с застенчивой улыбкой великовозрастного онаниста. Боря может думать всё, что хочет. Друг стукача, друг чекистов… Может и сам стукачёк. Одним словом, человечек, и этим всё сказано. Ю.М. поступил не как мужик. Подло поступил. Лучше бы он мне «пришил» работу на ЦРУ. Пиписьки не хватило. Используя своё служебное положение, нанёс удар из-за угла. «Леттр дё каше». Здесь объяснений не надо. «Уберите их!» — сказал Сергей Георгиевич Лапин брезгливо. Ну а дальше. Всё без проверок. Кто ж в Кампучию поедет спрашивать, что там делал самый молодой репортер Гостелерадио? Был близок с швейцарскими медсестричками. Был ли?
Да и я – хорош гусь! То ли растерялся, то ли смалодушничал, а тут ещё дедовские интриги, вот ловушка и захлопнулась…
(продолжение следует)