Резал всегда блестящим корпусом солёную воду, кренясь в манёвре, смело и от души много зачёрпывая её планширем. Двухмачтовый крсавец-бриг, я раздувал щёки парусов, мчал навстречу мнимой опасности. Возможная смерть — лишь начало другой жизни. Значит — всё жизнь для счастливого в бесстрашии морского скитальца. Разные моря я видел, десятки их. Тёплые до замирания вмиг растаявшей души. Холодные, рассчётливые, и от того прекрасные в своём блеске заснеженных алмазов. Призывно штормящие, ласково эротичные, загадочно переменчивые, не отпускающие, вечно манящие, не до конца открывающие свои прелести — разные.
И вот случайным ветром судьбы прельстил меня таинственный блеск глубинного ума и колдовского обаяния далёкого моря Саргассова. Смело переложил паруса, изменяя курс в направлении пьянящего щемления в груди.
Саргассы твоих ладошек притягивают, не отпускают, замедляя почти до нуля ход. Круговороты твоих ласковых глаз, кружат в эйфорийном танце полузабытья, и наваждение, с ума сводящее, шепчет нам, что счастье — твоя родная сестра.
Полусном или грёзой наносит на память будущего сладкие мазки осознания встречи с искомым. Так долго и трудно искомым…
И ПУСТЬ ТЕПЕРЬ…
Я — голландец, я — демон мира морей, скрипящий гнилыми мачтами, хлещущий ветра грязными тряпками бывших парусов.
Ветра отпущены и лишь старый, щербатый, изгрызеный древесными червями, корпус мой хрипло дохает старым астматиком. Глухо воет, подаётся тяжёлым воздушным массам, нехотя повинуясь указанному направлению.
Течения морей, порой, принимают меня к себе и, зацепив за донные надолбы из ороговевших гадов, шепча тянут меня за собой, до тех пор, пока шалый шквал не вырвет меня, выстегнув из борта кусок обшивки вместе с ошалевшими в ужасе червями.
Блестящие, отпалированные скелеты моей бывшей отважной команды давно растасканы солёным рёвом морей на сувениры. И лишь в заплесневелом носовом трюме всё еще перекатываются кости боцмана — его съели первым. Остальные погибали на верхней палубе, талыми глазами моля у Бога каплю пресной дождевой воды.
Я — голландец. Я — демон мира морей, причина тревожных снов просоленых морских волков.
Я — выплюнутый Посейдоном из ада за сверхгрехи морской, полуразложившийся труп.
При виде меня табанят ход и разваливаются раздраем стройные строи красавцев-фрегатов и убийц-линкоров. И у только что бравого, боевого адмирала вздымается в ужасе треуголка, а смелость его пахучей струкой стекает во вмиг вспотевшие ботфорты.
Птицы морские, завидев, облетают меня. Знают — не ходят рядом со мной стаи рыб, полагая меня старой, но всё еще опасной, акулой.
И до тех пор, покуда ветра, не вырвут мои гнилые мачты и море не устанет носить свой ужас и не переломит меня волной пополам, паника всем и одиночество мне — вот моя жизнь.
И ПУСТЬ… ПУСТЬ МОИ ПЛЕЧИ ИЗОГНУТЫ ВЕТРОМ,
ЗАТО Я ЗНАЮ, ГДЕ ЖИВЁТ СЧАСТЬЕ,
Я ЕГО ВИДЕЛ И УМЕР, ОСТАВИВ В НЁМ ДУШУ…
