Сцена 1
«…Отсюда Цезарь дошел в пять дневных переходов до Герговии, и уже в день его прихода произошло небольшое кавалерийское сражение. Осмотрев местоположение города – он лежал на очень высокой горе, и все подступы к нему были трудны, – Цезарь оставил всякую мысль о штурме и даже к блокаде решил приступить только после полного урегулирования продовольственного дела. А Верцингеториг, разбив свой лагерь на горе около города, расположил отряды отдельных общин вокруг себя на небольшом расстоянии один от другого и занял все уступы хребта, насколько можно было с них обозревать окрестности. Таким образом, весь его лагерь в целом имел грозный вид. Князей этих общин, которых он выбрал в свой военный совет, он каждый день на рассвете вызывал к себе для разных сообщений или распоряжений и почти ежедневно заставлял стрелков сражаться в рядах конницы, чтобы испытать степень мужества и храбрости каждого из своих в отдельности. Против города у самой подошвы горы был холм, чрезвычайно укрепленный и со всех сторон отвесный: если бы его захватили наши, то они, очевидно, могли бы в значительной степени затруднять врагам добывание воды и свободу фуражировок. Но этот холм занимали галлы, впрочем, не очень сильным отрядом. Цезарь в тишине ночи выступил из лагеря, прежде чем из города могла прийти помощь, выбил охранный отряд и, овладев этим пунктом, поставил там два легиона и провел от главного лагеря к малому двойной ров в двенадцать футов шириною, чтобы солдаты могли даже поодиночке ходить от одного пункта к другому в полной безопасности от внезапного нападения неприятелей…»
«Commetariorum de bello Gallicio cum aulus hirti supplemento», Caius Iulius Caesar
«Галльская война» Книга седьмая Гай Юлий Цезарь
Осаждённая римлянами Герговия. Покои ри койхбе. Входят Эпона и Гай Туллий
Гай Туллий (читая, что-то написанное на куске льняной ткани)
Улыбнись, оглядись, только вслушайся в это:
Вечер тихую радость вплетает в закат.
Мы с тобою застали рождение света,
А теперь, мы его провожаем назад…
(Видя, что Эпона никак не реагирует на услышанное, Гай Туллий поспешно вынимает из кожаной сумки, висящей сбоку еще один исписанный кусок ткани, )
А, вот еще, что может сердце твоё тронуть:
Я эти строки посвящаю идеалу,
Превознося небезызвестную матрону,
Что, себе славу, неприступностью снискала.
На твой вопрос я не хотел бы отписаться,
Ибо чту верность, целомудрию хранящих.
Пусть сотни юных воздыхателей и старцев
Шлют предложения: одно, другого слаще,
Но ты смеешься, не давая им ни шанса,
Рабов обратно отсылаешь без ответа.
Но вынуждая, вновь и вновь, их унижаться,
Ты нарушаешь, раз усвоенное кредо.
И тем, сильней напоминаешь мне два цвета,
Что, как вода с вином должны перемешаться
Но, между делом, всё откладывают это,
Самим моментом продолжая наслаждаться.
Итак, смелее будь, на что-нибудь решайся,
Ибо пора цветенья, слишком скоротечна.
Толпа поклонников редеет от упрямства
И вожделеть, тебя не будут бесконечно.
Эпона (едва слышно)
Скажи, а что такое счастье?
Гай Туллий (удивленно)
Я не знаю.
Эпона
Тогда, какого оно цвета?
Гай Туллий (любуясь тем, как лучи заходящего солнца золотят волосы девушки)
Золотистый,
Ему, наверно подошел, я полагаю
Эпона
А есть ли запах у него?
Гай Туллий (переводя взгляд на венок, который украшал голову Эпоны)
Цветов и листьев.
Эпона (бросая украдкой взгляд на римлянина)
Тогда скажи еще: как долго, оно длится?
Гай Туллий (грустно усмехаясь)
Пока живет закат, а, может быть и вечность,
Покуда неба лучезарная зеница
Путём извечным проплывает в бесконечность.
(В сторону)
Хотя лишиться воли, дважды невозможно
И быть рабом у двух господ одновременно
Под силу разве что, имеющим две кожи,
Дабы сносить побои их, попеременно,
Меня, вторично изменившая Фортуна,
Передала из рук врага во власть Эпоны.
Как будто свой ущерб «dе jure, orе uno»1
Она сочла, не в полной мере возмещённым.
Недостижимее свобода стала стократ,
Когда мой прежний «господин» — Верцингеториг,
Узнав про подвиг в Аварике (будь он проклят!),
Решил раба особой чести удостоить:
Препоручив меня, жены своей заботам,
1 Dе jure orе uno – по праву, единогласно
Велел с ней, рядом оставаться неизменно,
Сказав, что братом почитает меня кровным,
Хоть я и был его рабом-военнопленным.
Пожав плоды своей отваги неуместной,
Я благородства стал заложником, невольно:
Для Гая Туллия остаться неизвестным,
Братанья с галлом, куда более достойно.
Эпона (внезапно прервав молчание)
Скажи мне, римлянин: как в семьях вы живёте?
До смерти ль, верность вам подруги сохраняют?
Быть может, ветреность, вам ближе по природе?
Что, для тебя жена?
Гай Туллий (на мгновение задумавшись)
Magistra in vitae1.
Рождают – матери, а жены – счастье дарят,
Не будь вы рядом, что бы стало с этим миром?
Любви и преданности ждать от нас вы вправе:
Не будь Лавинии2 и, Рим не стал бы Римом.
Эпона
А кем Лавиния была?
Гай Туллий
Женой Энея.
(Видя, что его ответ не удовлетворил любопытство Эпоны, поясняет)
Он был дарданцев царь – предтеча славы Рима:
Сразил царя рутулов – Турна из Ардея
И получил в награду дочь царя Латина.
Эпона
Тем интересней жизнь, чем больше о ней знаешь
Я изучала мирозданья подоплёку
И убедилась: суть вещей поймём тогда лишь,
Когда нас знанье приведёт к своим истокам.
Амхэйринг прав в одном: познать, не значит верить,
Но постигающий – часть истины, бесспорно
И, чтобы пользоваться знаньем в полной мере
С ним нужно стать единым: Иолданах, Огма3!
1Magistra in vitae – наставница в жизни.
2Лавиния — дочь Латина, вторая жена Энея.
3Иолданах Огма — «Повелитель всех искусств», Огма – бог создавший алфавит кельтов «огам». Эпона упоминает имя бога, подарившего кельтам средство общения и познания мира, в качестве магической формулы (прим. автора).
Гай Туллий (в сторону)
Её рассудок – посрамленье всему Риму.
Оправа мудрости: покой и безмятежность.
Она настолько же мудра, сколь и невинна
И, теребя венок, пронзает взором вечность.
Эпона
Мир между ненавистью замер и любовью,
Но только мы решаем сами каждый миг:
Заполнить радостью его нам или скорбью,
А он лишь замысел послушно воплотит.
Мы не за вечность бой ведём, а за мгновенья
И небо склонно помогать одной из сил:
Ведь правят теми, кто в плену своих сомнений,
А день прозрения, пока не наступил.
Запомни, римлянин: великие кромлехи,
Не просто каменные глыбы и столбы
Это – познанья окружающего вехи,
Знак, неизменно ровной поступи судьбы.
К чему стремитесь? Иллюзорность обладанья
В сравненье с высшим смыслом жизни, просто пыль.
Все ваши знания, всего лишь упованье,
На снисхождение неведомых вам сил.
Найти себя и своё место в мирозданье
И каждым вздохом, каждым выдохом творить.
Мы не для смерти рождены – для созиданья,
Дабы в ткань вечности вплеталась жизни нить.
Гай Туллий (в сторону)
Чем закалённей остриё, тем глубже рана.
Или, счёл истиной, всего лишь убеждённость?
Чем отличается: правдивость от обмана?
Возможно тем, к чему имеем, больше склонность?
И если так, то я Эпоне склонен верить:
Jure victoria1… in propria persona 2…
Кто победитель, тот убийца, в равной мере:
Защита жизни не карается законом.
(Эпоне)
Никто не спорит с тем, что Рим до крови падок:
Тех, в ком усматривает он себе угрозу,
Пугает видом своих лагерных палаток,
Взымая плату за несбывшиеся грёзы.
Кто доказал, что можно в мире жить иначе?
1«Jure Victoria» — «по праву победителя».
2 «In propria persona» — «собственной особой».
Где столкновенье интересов, там и войны.
Когда ты смел, то небо шлёт тебе удачу,
А уповать на, чью-то милость недостойно.
Эпона (берёт в руки плоскую дощечку, вырезанную из дерева, потемневшую от времени, на которой вырезаны знаки огама и читает)
У каждого есть собственная мера:
Любви ли, счастья, радости.
Ты знаешь.
Но я тебе желаю такой жажды
Которая была б неутолимой.
Желаю не познать тебе предела:
Лишь в силе чувств и в силе ощущений…
Мне подарил это Амхэйринг в день Самхейна,
Когда багряный плащ набросил мир на плечи.
Добавив к скромному подарку наставленье,
Заставил выучить его и помнить вечно.
…
Так знай: один, пожалуй сведущ больше прочих
В вопросах тайны обустройства мирозданья
Но сам он был, настолько близок к вечной ночи,
Что не желал мне открывать своё сознанье.
Ему пророческий нектар давали лозы,
Он мастер был по выявленью скрытой сути,
Его не трогали: ни зависть, ни угрозы
И он всё время оставался на распутье.
Определения давал непринужденно:
Ему, порой излишне много открывалось,
Судьбы величием своей заворожённый,
Он пропустил одну единственную малость.
Один вопрос, которым он всегда терзался
И был не в силах самому себе ответить:
Так с чем же именно, ему пришлось расстаться,
В обмен на то, чтобы прожить на этом свете?…
(Уходят)
