ТЕТРА-I часть

Героиню этой маленькой истории – Лику — я знаю довольно давно.
Хотя сама она о моем присутствии в ее жизни не подозревает. Ну да что за беда – я не тщеславен.

Ступаю незримо на ее порог, заглядываю в монитор, полнящийся буквами, читаю ее версию земных хроник.
Чем дышит сегодня моя героиня?

«Отправила письмо по e-mail, а потом только получила твоё» — стучат Ликины пальцы частой капелью по квадратикам букв.
«Жаль, не угадала причину твоего исчезновения со всех форумов …
Конечно, раз такое дело, не буду больше тебя мучить тебя вопросами.
Я понимаю для чего ты исчез. Сама так делала — сбегала, укрывалась, в другой город, в другую любовь…»

О чём она? Угадать нетрудно. Любовь. Всегда любовь. Как причина, как следствие, как категория, как режим. Каждая Ликина любовь, надо заметить, это несовпадение. Во времени, в пространстве, в кодексе.

Мне порой думается, что кто-то проводит с ней эксперимент, но потом я вспоминаю общую картину мира, и понимаю: не с ней одной и не кто-то, впрочем, речь сейчас не о том.

Речь о том, кто приник к Ликиному образу в восторге узнавания, обозначил этот восторг «Любовь», и немеет от горя, что ни заполучить Лику, ни забыть невозможно.

— Что же героиня? — спросите вы, возможно.
А вот — изнывает в сочувствии, виноватится, и шлет в эфир мольбы и буквы:

«Давно хотела тебя спросить, с чего у тебя началось это заморачивание на меня?
Попробуй проговорить это с самого начала и проследить в динамике. Это очень помогает.
Словно рассказываешь страшный сон, и кошмар отступает, проясняется, ты видишь исходник и понимаешь: все просто казалось таким…
Попробуй объяснить своё чувство одинаковыми детскими переживаниями, схожим устройством психики, и ты увидишь, что любовь ко мне — это твоя попытка полюбить себя, недолюбленного в далеком детстве.
Разлюбить меня достаточно просто. Ведь едва рассеется наваждение, как останется то, что я есть — сорокалетняя тетка с лишним весом, целлюлитными ямками и даже начинающая понемногу седеть.
Словом – чужой организм, с чужими запахами, капризами, привычками и прочей мерихлюндией.
И всё получится.
Я за тебя.
Лика»

Серый голубь Outlook Express уносит послание.

«Чувствую себя так, словно распяла на буквах чьё-то больное чувство. Боже, как хочется плакать. И молиться прямо в монитор» — шепчет Лика, крутит нервно кольцо на пальце.

Ну, для неё плакать и молиться — одно и тоже действо: нераздельное и неслиянное.

Предположим, что у Бога есть e-mail. И намекнем об этом Лике. Пусть бы написала Ему письмо. Оно будет прочитано. Ей ответят? Какая разница.
Все знают, что ответы содержатся в самих вопрошаниях.
Лика тут же вдохновляется новой идеей. Я скромно горд.

«Здравствуй, мой Боже-самый-любимый-и всё-понимающий», — снова стучит клавишная капель, брызгая буквами на монитор, — «мне жутко грустно. Реву. Как обычно…
Открыто окно. Дождь завесил собой ночные голоса улицы.
На часах три единички – час одиннадцать.

Знаешь, я часто взглядываю на часы, когда время выстраивается в парад близнецовой цифири: 2:22, 12:12, 3:33…
Это Ты так шутишь? Юмор с ярлычком «От Бога»…
Я не очень сообразительна в диалогах с Тобой, прости…»

Лика запинается на слове «сообразительна».
Давно заметила Лика, что в ее «небесных» монологах слова стремятся к изначальности звучаний. Например «Со-ОБРАЗительна». Как приноравливание к образу Бога? Хотя, кто может соОБРАЗовываться с Ним вообще?
Она улыбается, прицеливается к белым знакам букв на темных квадратиках клавиш и продолжает свою e-mail-молитву:

«Помнишь, когда я была подростком, то очень хотела Тебе понравиться? Хотела, чтобы Ты меня похвалил.
Теперь не так. Я ощущаю Твое одобрение и неодобрение вполне и сразу, безошибочно.
Но очень много стало моментов, по которым Ты словно безучастен. Равнодушен?
Или просто предоставляешь мне карт-бланш?

Я выросла. Больше не стараюсь Тебе нравиться. Как говорит моя подруга: «Сволочами нам уже не стать»…

И я Тебя люблю, знаешь ли. Люблю так, словно всё бессмысленно вне Тебя.
И вот, даже, если Тебя нет, такого, каким я представляю, это ничего не меняет. Всё равно ведь буду жить так, словно Ты есть. У меня».

Придуманный Бог? – возразит Лике просвещенный читатель.
Что с того? Всё в этом мире придумано. Он придумал нас. А мы — Его. Квиты.
А наша героиня печатает свое письмо своему Богу, и черные буквы взывают к черному сияющему космосу сквозь свечение монитора:

«Мы с Тобой разговариваем. Всегда. Иногда через предметы. Вот часы с электронным табло показывают мне три единички.
Поиграем? Попробую угадать.
Три единички … Триединство? Ты хочешь говорить о Себе? Ты триедин – Отец, Сын и Дух Святой?
Но я прекрасно знаю догматы веры, выбравшей меня — поэтому, наверное, мои мозги могут совершать трипы за тридевять измерений и остаться при мне…
Шучу.
Или же Ты хочешь оцифрованно поговорить обо мне? Я — одна единичка, мой муж другая единичка, а кто третья?
Можно, я покажу тебе письмо от другой единички? Единички не с этого дисплея, но какая разница…
Взгляни – нет, конечно, я знаю, что прежде нежели замышлялось это письмо Ты знал о чем оно – но, всё равно взгляни, ведь письмо немного изменилось оттого, что я его прочла, разве Ты не чувствуешь?»

Странная женщина моя героиня…
Открывает файл с письмом. Монитор покорно подсвечивает буквы, чтобы видели Там, ну да, ну да…

«Смотри, молодой совсем мужчина — младше меня на целых шесть лет, с милым именем «Ванечка» – пишет:
« делаю еще одну попытку забыть тебя … я так больше не могу… тяжкие муки, для меня почти совсем не подъёмные.
я пытаюсь, прервав все отношения с тобой и со всем, что тебя напоминает, избавиться от болезни, от одержимости тобой.
совсем невозможно жить…
понимаешь?
Ты — солнышко моё…
была б моя воля, заговорил, зацеловал бы, от любви съел!…
всё напоминает о тебе…
может, пройдёт какое-то время, а?
и всё… может так?
ну сколько же можно???
у меня всё болит внутри не переставая…
я только попробую…
ну так ведь нельзя… я и сам мучаюсь и тебе это всё не надо…
зачем? зачем? ЗАЧЕМ??? у тебя замечательная семья, любимый муж….
но ведь и я ни в чём не виновен …
попробую… я попробую… »
______________________________
«Ты прочитал, правда же?» — умоляюще произносит Лика, обращаясь к всегдашнему собеседнику своему.
«Послушай, прошу. Если речь зашла о единичках, то вот он – единственный в своем роде. Таких больше нет. Влюбленный в любовь мужчина.
Помоги ему, ладно?
Помоги забыть меня. Сделай так, чтобы меня не стало в его сердце и разуме.
А хочешь, пусть разочаруется и начнет относиться пренебрежительно ко мне. Или презрительно. Всё равно. Лишь бы не загибался так от боли, разве мало ему того, что было и било в жизни помимо этой обреченной любви ко мне?»

Ну вот… совсем говорить не может – плачет, плачет…
По Ванечке? По себе? По невозможности совпасть? По еще одному опрокинутому празднику?
Не знаю.
Зато, мне очень хорошо отсюда видно как слышится ее просьба ТАМ: «Я не хочу забвения, не хочу терять его любовь».

Почему-то ТАМ всегда слышат не то, что сказано.
ТАМ слышат воздыхания неизреченные.
И обличают неизреченно.
Но действенно.
Лика тотчас смущается:

«Нет, всё не совсем так, да, да, мне дорого его отношение. Фу. Какие казенные слова…мне самой себя противно…прости…
эта нежность его, она мучительно будоражит меня. Мерцает одинаковостью, а одинаковость всегда сулит некую надежду. Ты не одинок, если одинаков, понимаешь?
Ах, я не знаю, не знаю, но не тело же моё манит его, мало ли прекрасных тел вокруг, не мне чета, конечно дело не в этом.
Он с е б я во мне видит, к себе самому пробиться хочет, понимаешь?
А еще… еще,» – тут Лика замедляет темп бега пальцев по клавиатуре, словно сходит на шёпот, — «мне кажется, что он Тебя во мне чувствует, и к Тебе рвется. Просто не знает ещё, что это Ты светишься там во мне. В глазах. В голосе.
И я очень хочу, чтобы он это понял. И разделил Тебя и меня. Для себя – разделил. И чтобы я не мешала вам разговаривать. И обрести друг друга.
А я … я очень хотела бы остаться сестрой ему. Не потерять, нет, не потерять — сохранить, но так, чтобы достойно, без стыда и мук».

Ну вот, кажется, она отыскала тот выход, что действительно хотела найти.
Легко вздохнула и допечатала:
«P. S. А его письмо немного изменилось оттого, что я прочла его, правда же?
Как и я немного изменилась оттого, что прочла письмо, да?
А он немного изменился оттого, что написал его…
Наверное, все мы меняем друг друга…
А, возможно, мы принимаем на себя изменения, чтобы неизменной в мире пребывала суть Любви – Ты»

Она ходит близко-близко от точных слов.
Если бы она чуть-чуть отстранилась, чуть привстала бы на уровень бесплотного мира, то увидела бы то, что вижу я:
статичность ее сюжетов, именно добровольное их неразвитие, обращает все возможные движения в перемены внутри ее души.
Если бы она только видела, как сложно меняться в бесплотном мире, где нет боли…
Я потому и следую за Ликой, что свечение ее души, отображаясь в моём мире, совпадает с моим спектром.
А теперь еще у меня появился Ванечка.
О, нет, не надо думать обо мне расхожие глупости! Я не сводил пути этих двоих.
Я — скромный собиратель боли, отсвечивающей в бесплотный мир. Коллекционер, если угодно. Впрочем, речь не обо мне.

***

Так ли уж важно рассказывать о том, как пересеклись прорисованные ломаными прямыми пути Лики и Ванечки?
Думаю об этом парне, отчаянно и безнадежно влюбленном в Лику, и вспоминаю события трехгодичной давности.
Один и тот же — смещенный во времени — дух страданий посетил тогда ее, и, теперь вот, его, Ванечку.

Три года назад, на пятнадцатом благоприятном лете счастливого замужества Лику оглушило любовью к чужому человеку. Вот так. Бывает.
Она и тогда, как сейчас, плакала и жаловалась Богу, молила избавить от этого изматывающего чувства. Просила об избавлении для себя, как сейчас для Ванечки. Бежала любых встреч с тем человеком наедине, любых разговоров с глазу на глаз.
Что же Бог – спросите вы?
Молчал. Словно прикрыл устало глаза.
А Лика всегда жила так, словно Он смотрит на нее. А тут вдруг прикрыл глаза, и ни слова, ни жеста.
И вот тогда-то Лика впервые и решила: «запишу всё, что происходит, и потом – когда откроет глаза – пусть прочтет».
Она — тут ничего не поделаешь — привыкла жить так, словно Бог смотрит на нее всегда. Потому что без Его лица в ложе вся драма жизни теряла смысл.
Вот и написалась тогда же за год маленькая повесть в четырех частях с эпилогом. «ТЕТРА».
Если чуть поменять буквы – получится «ТЕАТР». Случайные созвучья будоражат, не правда ли?
С тех пор я и заглядываю в ее хроники, подбирая в уме переплет и бумагу для манускрипта «Лика».
Она писала о себе в третьем лице.
Вероятно, не могла примириться с собой, одержимой любовью — как и Ванечка сейчас не желает мириться с собой, таким… яростно воющим от боли запретной любви.
Отстраняется от себя — инфицированного страстью — бежит, укрывается, как и Лика три года назад.

Три года назад…
Белокурый герой, носитель яростной души воина и философа, романтично влюбленный в свою жену, увидел хохочущую Лику.
Лику, купающуюся в смехе, хлынувшем от её же слов.
Так увидел когда-то Давид купающуюся Вирсавию. И, как Давид, воин-философ пленился.

Но устоял. Не протянул руки, не взял чужое. Избегнул одной муки, избрав другую: три года страданья, запретов, борьбы с собой…
Помню, как перекинулась эта запертая лихорадка на Лику, и она заставляла себя не звонить, не стремиться, не видеться…
«Блажен, совершающий недеяния». Сердце стискивала руками, кровь сочилась из-под побелевших пальцев, твердила, как заклинание «Тебя нет, тебя нет, тебя нет…».

Однажды я шепнул ей: «Напиши что-нибудь веселенькое, а? Например, о том, как всё вдруг сложилось хорошо в этой невозможной твоей любви. Так, как тебе хочется!»
О, соблазн придуманной жизни! Попробуйте-ка прописать сюжет, где он и она вдруг соединяются так, как им мечтается. Соединяются, чтобы принадлежать друг другу вполне, и нигде ни у кого не кровоточит, все счастливы, живы и довольны. Получится? Не-а. Это как в шахматах — фигуры ходят так и так, и не иначе. Иначе разрушается суть игры.

Но Лика попыталась написать.
Храбро озаглавила будущее бумажное счастье «Веселенький рассказ».
Нескладный текст начинался так:
«Он – дикий мустанг интеллектуальных прерий.
Вся система человеческих типов, их слабых мест, сильных амбиций, денег и способов сплетения одного с другим была им изучена и поставлена на службу своим целям.
Цели были возвышены и недостижимы.
Первое, что у него было – это он сам.
Еще у него была семья.
Еще — свое дело и сотрудники.
И еще у него была Она.
И она хотела бы быть первым, что у него есть. Дурочка» …
*
Да, что-то не очень весело у нее выходило… Но отступать куда?
Крупными мазками набросала свой портрет в сюжете:
«Теперь о ней.
Была она, был муж, для которого она была первым, вторым, третьим, etc.
Были дети. Все жили вместе, пребывая в уверенности, что они — семья.
И были семьей.
Знать бы еще, что это значит…
И вот однажды Ему и Ей случилось оказаться в одном месте, в одно время, вдали от дома. Рядом никого из близких, друзей, знакомых.
Этакая социальная оголенность. Голость прямо-таки.
А нагота, как известно, манит…
Они прониклись друг другом на виду у домов, машин, столиков кафе, эскалаторов метро и прочих декораций настолько, что границы их «я» поплыли, как мороженое на жаре.
Сказать, что это случилась Любовь нельзя.
А впрочем, отбросим эту занудную верность реализму!
Случилась бешеная любовь!
Он пьянел от ее присутствия! Он делался мальчишкой, запальчивым и обидчивым!
Ходил рядом, засунув руки в карманы, чтобы не прикоснуться к ней руками. Руки за спину сводил себе, чтобы не схватить ее, и не выпускать никогда».
*
Ну вот, выходило уже чуть веселее, но Лику все время сбивало на лиризм: ах, ах, несчастная любовь, ее бедное сердце:
«Сердце умирало безвозвратно от одного его взгляда.
Наверное, у нее было много сердец, раз она еще жива…
А может, сердце было – феникс?

Теперь Она живет, только когда видит его, слышит его голос в трубке или думает о нем.
Во все же остальное время пребывает аккуратной сомнамбулой, исправно верша привычный жизни круг».
*
и ведь было же, было всё именно так.
и Ванечку понимаю, когда он пишет о том, что нет для него других пригодных к жизни пространств, кроме тех, где есть она, Лика.
Понимаю.
Это состояние нездоровья, когда вся жизнь — существование на автопилоте, и пробуждаешься только при кодовых позывных любимого образа — что за напасть такая у двуногих/прямоходящих?!

И на пике этой горячки Лика сочиняла себе изо-всех-сил-веселую запись в историю болезни:
«Однажды ночью звонит ее мобильник. Хриплое спросонья «алло», а там, в трубке – о, чудо! – его голос. Голос укрощенного мустанга, в зубах несущего лассо.
Преодолевая первую неловкую паузу, голос говорит:
— Я очень сильно люблю тебя. Любовь к тебе – это…это такое другое.
Давай будем видеться так чтобы никто никогда не знал об этом.
Конечно, нельзя отменить то, что больше меня – семью и дело жизни. Но я не сделаю ничего, что повредит тому, что уже есть и будет быть.
— Не могу без тебя. Ты – моя. Я знаю, что ты принадлежишь своей семье, детям, но тут, в моем сознании живешь моя, моя, моя ты. Мы сможем не переходить черты, за которой горе и стыд. Но жить, не видя и не слыша тебя, я не могу. И не хочу».
*
Разве хоть один земной мужчина из мяса и костей скажет такое? О, нет. Но моя терапия состояла в написании желаемого развития сюжета. Мне нужно было помочь ей подняться над запертой клеткой своих чувств, выйти за пределы невозможности отношений, сотворить свою реальность. Пусть не физическую, пусть. Пока она ее творила, то немножко в ней жила.
*
«Она слушает эти слова и плачет, и кричать хочет от счастья, а голос все говорит:
— Мы ведь сможем создать свой маленький мир, куда никому другому нет хода. Если правила игры таковы, что никто не примет наши отношения, то это не может отменить сами отношения. Я свяжу себя узлами, я сильный, смогу, но не смогу без тебя.
Её уносит куда-то волнами этого голоса.
«Боже, укрой нас», — думает, — «никто не поймет, всякий уязвится и осудит… дай сил на эту жизнь любви и на другую жизнь долга. Дай сил не предпочесть одно другому. Можно покупать билеты в кино на утренние сеансы, сидеть рядом, а приходить и уходить порознь. Да мало ли еще чего можно придумать. Господи, помоги и охрани. Просто видеть друг друга и разговаривать! Неужели и этой малости нельзя?! Ведь это ничего, что я Тебя прощу о помощи, ничего, что ты в сообщниках, Господи? Тебе не впервой. Да и разве мы сами влипли в эту гравитацию душ? Не с Твоей ли подачи?»
Так она лихорадочно молится – уговаривает — соблазняет Бога в пособники, пока голос в трубке все продолжает:
— Давай завтра, завтра же с утра сбежим на рыбалку на весь день? Я устрою всё комфортно, как ты любишь. Заедем в супермаркет и купим там вино из зеленых слив. И горький шоколад, и кофе, и лимонный швепс. Будем говорить весь день. Или молчать. А хочешь, ты будешь читать, ты всегда читаешь, и у тебя лицо при этом живет отдельно от тебя, ты знаешь об этом? А вечером будем смотреть, как солнце тонет пруду. Мы поедем на моем старом джипе, он неброский и удобный…»
Голос еще звучит, но все наваждение схлынуло вмиг – У НЕГО НЕТ ДЖИПА!!!
Кто же тогда звонит ей?
Спокойно, спокойно, нужно просто осторожно все прояснить.
-Саша? — вопросительно позвала она.
— Нет, какой Саша, мы поедем вдвоем, только ты и я!
— Вы – не Саша?
— Да что с тобой, ты, что не узнаешь меня?!
— По какому телефону Вы звоните, как Вы думаете?
— Я тебе звоню, тебе – 583-44-22!!!
— А это 583-44-21, к сожалению, к моему большому сожалению…
Недоуменное молчание сочилось из трубки, потом писк и отбой, короткие гудки.
Как все было похоже, как рядом…
все не сошлось на единичку
на монаду целую не сошлось
И Тот, Кого она звала в пособники, и не думал поддаваться на смешные страстные человечьи уговоры и посулы. Он уже пожил человечьей жизнью, хватит.
Веселенькая ночка, один гран надежды, уже почти сбывшееся счастье – несчастье.
Уже радость от примерки новой роли, уже в мыслях проба сил на конспирацию, уже предвкушение встречи и упоение взаимным (только так!) отчаяньем.
Но Режиссер водевильчика скомандовал: «Занавес!», бархат тяжело и пыльно пал, оркестр в яме доиграл последние строки, уже и эхо их умолкло, уже трижды выходили на поклоны, теперь можно в гримерную расслабить лицо, смыть роль и домой, домой, спать».
*
Не получился веселенький рассказ. Она старалась.
Старалась заставить героя мыслить ее мечтаниями, говорить ее словами, смешно право …

И показательно. В каждом другом человек любит померещившегося себя. Возможную версию себя. И, возможно, любовь проходит, когда человек понимает, что чужого в другом гораздо больше, а то, что мнилось своим — вдохнулось жадными ноздрями любви и не стало его.

Напиши она другой финал рассказу, возможно ли, всё сложилось бы иначе?
Вряд ли она написала бы иначе. Если мне открыт доступ к хроникам ее жизни, это значит только одно: она из породы «пограничных» — такие всегда позвоночным столбом считывают формулу судьбы и предвидят исход верно.
Ванечка нынче тоже пишет для себя сюжеты — но выходит примерно то же: его собственное пограничье. Шагнуть назад в состояние «до любви» — поздно. Шагнуть вперед — нельзя, поле не пускает. Это странное поле, незаметное глазу, как радиация, но его не превозмочь.
В этом поле пишет Ванечка письма Лике.
Я особенно люблю вот это:
» Мысленно смотрю на тебя и любуюсь:мой маленький устал и спит и носиком сопит… ну ребёнок, как есть совсем малыш. Такой же капризный и непослушный, как все они.
Сколько раз говорил: не просиживай за компьтером ночь наполёт. Не слушается, маленькая. Устаёт сильно. И головушка натруженая и пальчики любимые, что по клаве стукают.
Поправлю съехавшую подушку и тихо присяду рядом. Ты не услышишь меня. Никто не услышит и не увидит. Сегодня я бесплотен и, пройдя сквозь стены дома к тебе пришёл. Пришёл сказать…нет тихо, нежно прошептать: люблю…
Пробежала стрелка-молния морщинка между бровок — что-то снится тебе тревожное…
Осторожно, чтоб не разбудить, беру твою ладошку в руки…глажу…
Потом тихо-тихо рассказываю сказки…добрые, вечные…обязательно со счастливым завершением…
вот… вот и стрелочка тревоги разгладилась, ты улыбаешся во сне…
мой Бог, я пред тобою в неоплаченом долгу — ты дал мне радость, наконец, понять кого любил всю жизнь, и эта самая жизнь мне теперь не кажется бессмыслом…мне есть для кого…жить…любить…творить…
пора уходить…
не поцелую даже…нет…просто по головушке талантливой поглажу…
люблю тебя, мой ангел.»
Мне — бывалому старателю — приятны люди, способные проникать сквозь стены своей животной природы. Это сложнее, чем проникать сквозь стены домов.
…………………………………………………
Смотрю в тот временной туннель трехлетней давности и дивлюсь переплетениям несвоевременностей.
Тогда, именно тогда Лика страдала от острой недостаточности такой вот нежности легчайшего касанья. Тогда это было бы как вино утомленному душою.
Теперь, в состоянии покоя, эта нежность не целительна, нет.
Теперь она вызывает острую боль сочувствия. И вины.

***
«Я себя ненавижу порой за то, что не такая, как нормальные женщины» – пишет в своем дневнике Лика.
« Все живут как-то, уживаются с собой, с неизбежным враньем внебрачных любовей, потому что это вранье спасительное.
Нормальная женщина не может не отдаться любви, когда вокруг все серо и буднично, холодно и равнодушно. А тут вот появляется такой же, как Ванечка — целая купель душевного тепла, поклонения, нежности.
И как судить хоть кого-то из несчастных девчонок, летящих на такой свет? Да они родную маму забудут, соврут сколько нужно раз, но не пропустят возможность соприкосновения с настоящим мужчиной.
Они ради этого на свет родились. И это правильно, наверное…
«кто из вас без греха — первым брось в нее камень»…
А я… я просто не представляю себя в роли бросающейся в приключения тел. Не представляю, как потом жить.
У меня выстроен мир так, что все держится на верности. Обычной, кондовой физической верности слову. Как бы ни мучила меня внезапная любовь — физическое избывание было ей заказано раз и навсегда.
Однажды мне приснился сон, что я изменила мужу.
Не сам факт измены, не кто-то с кем…, а приснилось СОСТОЯНИЕ мое после измены.
Я металась внутри горячего громадного термоса, искала умереть, съежиться до точки, просто перестать быть. Потом проснулась и долго не могла в себя придти и осознать, что весь этот пост-ужас был только во сне …»

Много думаю о ней, об этом трогательном, замечательном Ванечке.
Иногда мне ясно видится, что этого парня, умеющего, подобно мне, проходить сквозь стены, постигла любовь другой природы.
Любовь, как потребность в поклонении. Просто средств для ее выражения еще нет, не придумано. Их надо из себя выращивать как-то, а все время тянет избыть любовь привычными способами: руками, губами, прямым обладанием, всем, что устроено для слияния людей друг с другом.

Ванечка, привыкший покорять самых-пресамых самок, кого щедростью, кого нежностью, кого грубостью, соприкоснувшись с Ликой, вдруг роняет оружие завоевателя. Привычный кураж не будоражит его кровь. Он не идет на штурм.
Любовь больше не спорт-борьба-награда.
Любовь – внезапная тяжелая болезнь.
Обширный инфаркт души.
Потеря себя в другом.
Зависимость.
Ломка.

Лика пеленгует сигналы страдания, мечется в горячке своей причастности, молит о помощи раненному ею самой:
«Перелей ему немного Своей крови, Господи. Твоя кровь – адсорбент.
Положи ладонь ему на лоб – пусть забудется сном.
«Большие воды не могут угасить любви и реки не зальют ее», но вот, Ты – больше всех рек и вод, Ты можешь п р е о б р а ж а т ь.
Преврати его муки в выздоровление.
Меня нет, меня нет, нет.
Такие нынче бусины на моих четках».
…………………………………………………………………………………
(продолжение следует)