Между прочим

Между прочим.

«Ты не захотел заходить далеко? Ушедшие за любовью не возвращаются». Она закрыла книжку, дочитав страницу, посмотрела из окна маршрутки на залитую ленивым утренним солнцем улицу, на прохожих, прячущих остатки сна на лицах за поднятыми воротниками, и задумалась. Внутри нее было как-то муторно и тягостно, то ли это осень иссушала эмоции, то ли повседневность изнуряла бессрочной скукой… Остановка. Маршрутка замерла, распахнув радушно двери таким же, как она, изможденным и выдохшимся, спешащим на работу.
Проталкиваясь плечом, улыбаясь и извиняясь, перед ней вдруг очутился он. Черт возьми, это ж Мишка! Мысли, воспоминания, все сорвалось и унеслось в юность с яркими картинками. А ведь не изменился… такой же добродушный, загадочный, утомленный чем-то обещающим как десять лет назад. С Мишкой они вместе переживали новизну взросления – студенческую влюбленность. Взаимную. Наверное, он остался таким же неисправимым романтиком с неподдельной сентиментальностью. Она все еще помнила, как сильно заливалось его лицо румянцем, когда они целовались в подъезде, подпирая старые чугунные батареи. Помнила, как он при встрече вдыхал аромат ее волос, прижав к себе и бормоча что-нибудь нелепое: «Ммм …ты пахнешь хорошим настроением!» Или как зимними вечерами им уютно было вышагивать по безлюдным тротуарам, забывая о жутком холоде, противном скрипучем снеге, и болтать, болтать, нарезая километры пути в неясном направлении. И вот он перед ней – в коротком кашемировом пальтишке, с папкой подмышкой и розовыми от беспощадного колючего ветра ушами. Узнал. Протиснулся поближе.
— Ну, привет! Банально, но ты все такая же грустная и с книжкой. Как жизнь?
— Нормально. Еду раздавать путевки.
— Так ты в профкоме что ли? На заводе?
— Ага. А ты? – несколько смущенно.
— Я… а я развиваю новые компьютерные технологии. Закончил аспирантуру, защитился, теперь совершенствуюсь в банковской сфере.
— Понятно, значит, востребован. А что на общественном транспорте, на машину не заработал?
— Да нет…мой кабриолет сегодня в автосервисе, поломался зараза, — и улыбнулся, весело и с превосходством. – Замужем?
Она вздохнула:
— Давно уже. Дочке четыре года.
И тут как-будто душа раскрылась настежь. Мишка надавил на невидимый рычаг ее тоски, вызволив из потаенных чуланов прошлого, настоящего все весомые и невесомые невзгоды. Бесперспективная, занудная работа, на которой никогда не станешь «видимой» и «незаменимой». Заработок, граничащий с издевкой. Печаль от того, что диплом пришелся ни к месту и ни к уровню. Маленькая Люська, дочка, с особой болезненной натурой, с вечными бронхитами и ринитами, смиренные больничные, стиснутые зубы от этой неразрешимой зарабатываемыми копейками участи. Брак – борьба. Каждый день они борются с угасанием интереса друг к другу. Муж, голый прагматик, сильный, волевой, работяга, но так и не добившийся ничего. Просто невезучий. Молодость пропадает впустую. А ведь, что самое главное в жизни женщины – стараться делать самое большое, на что ты способна во имя семьи. А на что она способна с такими то возможностями?! Разве что приспособиться к неудачам, лишениям и стараться терпеть. И тут зрелость подступает: нервы ни к черту, постоянная материальная озабоченность, хмурость, одна суета.
Мишка слушал и кивал, мысленно создавая свое мнение. Понимал ли он, трогательный и милый, что несправедливость обидна, а удача и успех – это не только каторжный труд и регулярное преодоление трудностей, это как технический прогресс, в который нужно уметь современно уложиться. Скверно. Все скверно. И зачем ее тогда дернуло порвать с Мишкой? Здорово поднадоела романтика, тщательные влюбленные фразы, глупые вязкие мечты, которыми он, казалось, хотел залепить ее сознание. Она тогда грезила об обычном мужике, способном подчинить полностью своей воле, принудить, удержать. Муж как отец. Вот, кто ей был нужен. Тот, кто перед сном, чеканя слова, скажет что-то типа: «Чисть зубы и ложись спать!», а не хлюпает романтическими пассажами, веря в совершенное счастливое будущее. Оказывается, романтикам везет больше. Может потому, что, закрывая глаза перед сном, они завораживающе и с большой надеждой смотрят на то «как все будет». И это «будет» от огромной, почти детской веры, настает.
Могло бы быть все по-другому. А сейчас лирики в ее жизни катастрофически не хватало. Остро требовалась отдушина, невероятно хотелось сантиментов и уверенности, хотя бы каплю, хотя бы на самом кончике ножа. Счастье не в рабстве и не в подчинении, не в вымученном надтреснутом быте, не в ровной неизменной обыденности, не в страстях и не в скромных надеждах – оно в тонких штрихах реальности. В настроении, в мудрой печали, забытых запахах, в простоте…
Мишка вырвал из размышлений, предложил встретиться где-нибудь за чашкой кофе и трепетно вспомнить прошлое со всем его юным жаром. А почему нет? Она не раздумывая, как-то между прочим согласилась, не смущая себя сомнениями и давно минувшим.
И вот снова, теперь уже запланировано, столкнулись. Мило и приятно. Не могли наговориться. Щедро припоминали детали того, чего не осталось. Пылко перебивали друг друга. Робко флиртовали. Да и продолжали видеться и ни раз и ни два. Он говорил о том, что ему предложили выгодную работу зарубежом, что есть шанс остаться там навсегда, что хочет семью и верит в судьбу. Она слушала, внутренне сопротивляясь очевидности, а потом сдалась. Мишка сделал предложение, так, как и полагалось его, Мишкиной натуре. Сумерки, розы, тепло рук и стыдливость. А почему нет? – снова прикидывала она. Там в чужой стране не будут мучить угрызения совести, упрекающие разрывом родственники мужа и собственные родители, там она поправит здоровье Люськи у хороших специалистов, и там не будет щемить душа от засасывающей горестной рутины. Будут деньги, и не будет предопределенности, от которой устала. А еще будет Мишка, внимательный и любящий супруг. Решено. Теперь все мысли занимало бегство.
Осталось начать мучительный разговор. Она смотрела на пустые тарелки, на ажурное кружево картофельных очисток в раковине, на просыпанную на столе соль, слезы текли по лицу. Горло сдавливала тихая истерика. Муж вошел на кухню. Набрала в грудь воздух, подавила переживания и также между прочим, как совсем недавно согласилась встретиться с Мишкой, легко произнесла:
— Мне нужен развод. Я не хочу с тобой больше жить.
Скандал. Крики. Разбитая посуда. Он барахтался в непонимании и агрессии:
— Ну и стерва же ты! Я вкалывал все время, а ты что интрижку завела? Только учти – назад дороги нет! Ты уже не вернешься ко мне! А Люська останется со мной.
Это было от отчаяния, от мести. На предельной мощности эмоций. Она все молчала. Люська, маленькая, зареванная, забилась в угол в своей байковой пижамке, прижимая к груди куклу и притихла от страха. Девочка не понимала, что происходит, и почему папа с мамой не смотрят друг другу в глаза.
Наконец, он не выдержал, схватил куртку, сигареты и, как водится, громко хлопнул дверью. Вот оно – будущее счастье с горем пополам. И сожаление почему-то не появлялось. Возможно потому, что все представлялось именно так. Ситуация уже давно жила в воображении, теперь просто стала реальной. Она присела на краешек стула. Стерла почти высохшие слезы и принялась считать потери. Брак. Не нужен. Вымучен еще в изначальной основе своей. Никчемная работа с теми редкими просветами, когда удавалось уговорить начальство на льготную путевку на юг для них с дочкой, в самые дешевые пансионаты. Теперь юг тоже не нужен. Заграница откроет другие перспективы. Родители. Посвятила в проблемы раньше мужа. И конечно, непонимание: только такая бездушная мать, как она, может везти ребенка черти куда и только такая хладнокровная жена, как она, может бросить приличного мужика. Лучшая подруга покрутила пальцем у виска: «Да что ты о нем знаешь, о своем Ромео, тогда ему было 19, а теперь 29?! Ты думаешь, он не изменился?» Она в сердцах выпалила ей: «Ты просто мне завидуешь! У меня будет новая жизнь!»
И вроде бы все позади. Ничто не отравляло сердце. Они сидели с Мишкой в кафе, держались за руки и мечтали вслух:
— Только представь, сколько возможностей и сколько интересных людей! – радовался он. – Только ты и я. Это чудесно! И длинный, длинный медовый месяц.
Встрепенулась:
— Погоди… Как это «только ты и я»? А как же Люська?
Мишка опустил свои глаза и тихо начал что-то с оправданием нашептывать:
— Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. Может, пусть девочка полгодика поживет с бабушкой и дедушкой, с твоими родителями? Что здесь плохого? Мы пока устроимся там, насладимся друг дружкой без лишних хлопот и забот. А потом заберем и ее, няню найдем… Но потом, а?
Сказанное не укладывалось в голове. Больно. Все равно, что разбить мечту у себя же на глазах. Куда она без Люськи?! Да она дня не может прожить без косичек, сопливого красного носика и «мам, какая же ты добрая!» Непростительно ошиблась. «Любишь меня, люби и моего ребенка» — видимо, об этом Мишка никогда не слышал. Мир перевернулся. Все как-то стремительно раскрошилось и рассыпалось. Кто же знал, что романтики бывают эгоистами и сентиментальными до крайности!
Она разрыдалась, выскочила из-за кафэшного столика и побежала прочь. Поверила до предела, жила ожиданием перемен и в одно мгновенье непринужденно и между прочим разрушила свое жалкое, но стабильное настоящее.