С тоской смотрю на груду военных билетов валяющихся на столе начальника штаба. Опять их перебирать, в десятый раз. Это, конечно, не в палатке мерзнуть. Хотя какие к черту палатки — они же пока пустые. Глупо все это — романтика Джеймса Бонда. Долговязая Валя с сержантскими погонами и нестроевой юбке-сарафане что-то карябает в своем журнале. И куда только капитан смотрит — не на ножки же. Ноги у нее обычные — ломовые ноги трудовой бабы, слегка волосатые. Но на вкус и цвет товарища нет.
А вот и сам капитан- молодой, цветущий, слегка пьяный. Его любимая поговорка — «Все рушится по плану». Ну, еще бы — профессия у него военная, да еще начальник штаба разведбата. А в этом разведбате разведку над его солдатами и им самим осуществляю я, офицер запаса КГБ. Как же я дожился до такой жизни? А ведь по началу даже было интересно. Как-то гордость распирала — вот вы букашки-таракашки ничего не знаете, кто рядом с вами. А с вами рядом бдительный Штирлиц, страж советского строя и высочайших идейных принципов, наследник Дзержинского.
Вот кто же все-таки утянул у меня подаренного «Комиссара госбезопасности» Семенова? Даже не успел почитать. Наверное, Витька хапнул, но не признается, мерзавец. Интересно, что он думает обо мне? То, что я сменил стрелковый вус на КГБ он знает, но почему-то никак на это не прореагировал. Неужели боится? Ну, меня он слишком хорошо знает, чтобы боятся — я друзей не предаю. Но… где-то в подсознании он ассоциирует меня с этой организацией, а с ней шутки плохи. Вот такая получается фиговая история с неизвестным концом.
А начала истории уже не изменить. Хотя, и непонятно где оно было это начало. Где-то в недрах машины КГБ СССР родилась идея создать «римский легион» из запасников на случай развертывания вооруженных сил. Мало показалось иметь особые отделы в полках. Для военного времени наследники железного Феликса решили подготовить особистов для каждого батальона. Примерено так нам излагали задачу «наши майоры». Как там поется в детской песенке: » Почетна и завидна наша роль. Не может без охранников король….».
Сначала так вроде бы было и очень даже нудно: анкеты, анкеты, анкеты. Где похоронен ваш дедушка, какая девичья фамилия вашей бабушки? Потом — медосмотр. Водили меня по мукачевскому (Мукачево — районный центр на Западной Украине) военному госпиталю двое офицеров чуть ли не под ручку. Один из них все переживал: «Что ты так зубы запустил, Володя? Мы бы тебя определили бы намного лучше». Так из-за зубов я и не стал «Штирлицем», а только офицером запаса КГБ. Эх, зубы мои зубы, зубы новые мои. Зубы верхние, нижние, передние, задние, больные и здоровые. Люблю сладкое — грешен. Мама по незнанию процесса кариеса постоянно меня подкармливала конфетами. И не одна она, такая мама. Как мне рассказывал мой приятель, стойкий борец за справедливость, любитель женщин и детей, Иван Петрович Приходько: «Хочется чего-нибудь грызнуть и просишь у мамы: «Мама, зубы болят, надо полечить. Мама дает кусочек сахара. Приложишь его к зубу и сразу становится легче».
Вообще, может быть, из-за зубов графа Монте-Кристо из меня не вышло. Зато в Польше контрреволюция не пройдет. И прав вуйко из Межгорщины, который, примеряя кирзовые сапоги, заявил: «Ви що це мені за ганьбу підсунули ? Я з ціма топанками до Польщі не дійду. Давайте мені хромові, або нічого не давайте». («Что за позорище вы мне подсунули? Я с этими тапками до Польши не дойду. Давайте мне хромовые или ничего не давайте» — укр.)
Вообще, многие связывают теперешний призыв с событиями в Польше. Этот профсоюзный деятель, Лех Валенса, ну просто оборзел — прет против Советского Союза. Ну, мы ему рога то и пообломаем, как поется: «Броня крепка и танки наши быстры и наши груди мужеством полны».
Ну, а пока мои груди полны, аж звенят, коньячком, которым меня угостил капитан Левашов. А вот и он, как будто чертик из табакерки, — старший оперуполномоченный особого отдела полка. Пока капитан, но чует мое сердце — «никогда он не будет майором».
— Володя, в шестнадцать ноль ноль явится в мой кабинет, как штык. Будем беседовать с одним козлом. Пора тебе уже научится чему-нибудь практическому, а то все разной х- ней занимаешься.
— Есть явиться в шестнадцать ноль ноль, уважаемый Дмитрий Васильевич.
— Ты клоуна из себя не корчи — другие сделают это лучше. Давай, изучай военные билеты, запоминай народ, тренируй память. Бывай здоров. Левашов гордо удаляется. Даже на сто грамм не позвал, так занят. Это для меня смешки, а для него работы полно. Может спешит на конспиративную встречу с каким-нибудь доносчиком, тьфу елки, с осведомителем, нет, с доверенным лицом. Пора мне уже выучить эту чертову терминологию: Доверенное лицо — это положительно настроенный к органам человек, который добровольно дает необходимую информацию. Следующая стадия — «агент». Это уже когда «доверенное лицо» получает кличку. Нет, перед этим он пишет заявление о готовности работать с органами вне штата. Вот тогда ему дают кличку, назначают время встреч, места или даже конспиративную квартиру, озадачивают конкретно. Я сначала, когда впервые услышал эти азбучные для КГБ (и наверное разведок других стран) истины — как будто в унитазе искупался. Гадко было на душе ужасно. Да и до сих пор чувствую, что будто что-то оборвалось во мне. Вот когда читаешь или слышишь про такое, то как-то не доходит, что разведка в сущности мерзкое дело, копание в грязном белье.
А тут нам лекции читали целый месяц. Собрали где-то пятьдесят ребят типа меня, в основном недавно закончивших вузы. Было правда два молодых орла из начальства. Один даже главный инженер фабрики. Интересно, а среди нашей группы были стукачи, то бишь доверенные лица? Сто процентов были. Майор рассказывал, что в период культа личности каждый десятый стучал, то есть давал информацию. Ну, тогда, конечно, было много злоупотреблений, невинно репрессированных людей. После смерти Сталина КГБ ,конечно, перестроилось. Я помню даже день, когда он умер. Спрашиваю маму: «А почему все плачут ? Потому, что день пасмурный ?». А мама: «Товарищ Сталин умер. Даже природа плачет, видишь дождик идет». Ну а потом постепенно мы пришли к разоблачению культа личности. Сначала отец с таинственным видом приходил с партсобраний и под большим секретом рассказывал маме о закрытых письмах ЦК с развенчиванием вождей. Вся страна пела: «Берия, Берия вышел из доверия, а товарищ Шлепков надавал ему пинков». Потом и до Маленкова Хрущев добрался. Я тогда уже учился в школе и очень любил слушать по радио его доклады. Смешно, но даже влюбился в Никиту. Так мне нравилось, что он говорил живой красочной речью, шуточки у него всегда были такие острые, народные. Но, конечно, с разоблачение культа личности он переборщил. Вот Леонид Ильич все расставил на свои места: Были и у Сталина большие заслуги перед Родиной. Вот если бы не он, кто бы тогда повел советский народ на беспощадную войну с фашистами? Нужен был железный вождь, чтобы выиграть такую жестокую битву.
Но с другой стороны, сколько нужных военных перебили до войны. Ну хорошо, Сталин обо всем не знал, но если он стоял во главе правительства, партии, то почему все-таки не знал? Или знал? Вот и отец рассказывал какие у них были чистки в армии до войны. Замели весь руководящий состав, вплоть до ротных командиров. А гражданских сколько ни за что упекли? Мама рассказывала, что даже ее дядя, парикмахер, сболтнул с дуру какой-то анекдот и его забрали за это, исчез дядя. Ну, это они после смерти Сталина уже вспоминали, а при нем мама-папа, наверное, как все требовали смерти «врагам народа». А если многие были такими «врагами», как Иван Денисович из рассказа этого, как его, Солженицына? Короче, после лекций «наших майоров» муторно становилось на душе, скучно как-то. Учили как вербовать агентов, составлять протоколы, сколько и как платить доверенным лицам и агентам. Особенно интересно было слушать про конкретные случаи, житейские. Курсанты заслали майоров вопросами и те с большой охотой отвечали почти на все. Может им легче становилось от того, что делились с нами? Работа их, конечно, мусорная, ох мусорная. Один майор, помню, рассказывал в деталях про конспиративные встречи с красивой молодой женщиной, агентом. Он, конечно, так все разрисовывал, что будто бы она в него влюбилась и все хотела переспать. А он ни в какую, не поддался на ее чары: «Если работник КГБ переспит с агентом, то он уже на крючке, вся дальнейшая работа с ней может закончиться провалом». Ну, это пусть он свистит своему начальству, что он с ней не переспал. Если женщина захочет, то никакой святой не устоит. Этот майор видимо был специалистом по агентам женского пола и психологию женщин изучил досконально. Самые интересные лекции у него были. Еще приходил к нам несколько раз военный юрист. Тоже доходчиво излагал юриспруденцию. Ребята, в основном, на его лекциях дремали, а для меня так были открытия за открытиями. И не так тягостно после его юридических экскурсов было, как после откровений «знатока женской психологии». Как послушаешь последнего, так во всякой красивой женщине видишь агента или на худой конец «доверенное лицо»…. и хочется напиться вдрабодан. Что многие и делали после лекций. Раз врезали мы хорошо и попали в комендатуру. Хотели нам сперва, как обычным «партизанам» сделать профилактический мордобой, но, когда узнали, что имеют дело с резервистами КГБ, отпустили и с удовольствием доложили на курсы. Правда за пьянку нас начальник курсов, здоровый такой красномордый полковник, только пожурил: «Что же вы братцы пить не умеете? Надо во время останавливаться. Ну, выпил бутылочку водочки и хватит. Ну, ладно, еще грамм триста, но тут уж точно надо остановиться». А мы и выпили то может быть всего двести на «личико», а то и меньше.
Вообще раньше пили больше — это точно. Мой отец, например, приходил на обед и без ста граммов московской у него «аппетита не было». А сколько употреблялось самогонки, когда отец встречался с сельскими друзьями, ужас. И тем не менее не помню, чтобы отец заметно «вырубался». Все-таки наши предки были ближе к природе, крепче, не то, что мы, городские хлюпики. И мои буровики — хряпнут свою «сливовицю» — … и жди мордобоя. Ну да это из другой оперы. Они, в принципе, тоже не «бойцы», как старшее поколение.
— Здравия желаю, господин поручик!
— Привет, орлы! Вольно!
А это прибыли мои коллеги по разведбату, но не по особому отделу — переводчики, Гена и Юра. Делать им нечего — «языка» мы пока ни одного не взяли, хоть и разведчики. Болтаются ребята по части, ищут приключений. Вот вчера нашли потерянную кем-то гранату, расскажешь —
— не поверят. Торжественно принесли ее мне. Я от радости обежал три раза вокруг части и столь же торжественно вручил гранату Левашову. И тут началось — сколько бумаги пришлось исписать — целый геологический отчет. Все потели: я, ребята, Левашов. Но откуда эта чертова граната взялась так и не узнали. Теперь хлопцы говорят, что в следующий раз, если что-нибудь такое увидят, то пройдут мимо. У них здоровые инстинкты — от нашего ведомства желательно держаться подальше. Специалисты они, наверное, неплохие, хотя с моим убогим знанием «английского со словарем» любой учитель кажется гением перевода.
С Левашовым не соскучишься — вечно ищет мне работу. Давай, говорит, раскручивай переводчиков, учись находить компромат. Я, конечно, говорю «яволь», но фигу держу в кармане — пусть сам ищет, ему за это деньги платят. Ну, а вот предложили бы мне быть «доверенным лицом»? Смог бы я в принципе доносить на людей, которые мне доверяют? Левашов говорит, что все черненькие, все бегают, но есть категория людей, которые это делают охотнее других.
Опять же с другой стороны — разведка то нужна, потому, что «кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет» и так далее. Приходим к вечной дилемме — не хочется руки марать и душу, кстати, тоже — а надо как-то же бороться, отстаивать свою жизнь против подонков и элементарных врагов. Последние тоже ведь существуют. Сколько на курсах нам рассказывали об агентах иностранных разведок, самых настоящих агентах, которые собирают, например, информацию о наших ракетных базах. И кто-то из «наших» им помогает. Из идейных соображений? Ой ли! Во всяком случае их «идейные соображения» подкрепляются хорошими материальными поощрениями. А добровольных помощников шпионов все-таки тоже хватает среди наших граждан. В КГБ уже давно разложены по полочкам все эти категории, хотя в жизни, конечно, все сложнее, в жизни на всех полочек не хватит. Пока вот так рассуждал сам с собой, искал так сказать мировые истины, подошли мы к вокзальной забегаловке. Впереди, естественно, капитан Коля, богатенький Буратино, за ним я, замыкают ряды доблестные переводчики. Буфетчица Ирка наливает по сто «чистой» — другую капитан не пьет. «Все рушится по плану». Идет обсуждение вчерашнего случая с гранатой. Оказывается, есть дырка на складе и прапора уже давно приворовывают защитные комплекты для любителей рыбалки. Так может они и гранату слямзили на всякий случай, рыбу глушить, на пример. И ведь знает капитан, что Левашов ведет расследование, а я ему помогаю. Выслуживается что ли? С виду неплохой мужик. Неплохой то он неплохой, но в капитанах засиделся. А мне наплевать на этих прапоров, пускай хоть все комплекты стянут, пусть ими милиция занимается. Пока они не угрожают государственной безопасности — это не моя парафия. Вот если они продадут целый склад боеприпасов или попробуют его взорвать — тогда другое дело. Как говорит Жванецкий: «Вот если бы они все на мине подорвались! Но об этом можно только мечтать».
Что-то развезло меня от ста грамм без закуски. Еще коньяк левашовский не выветрился. Ладно схожу домой — безопасность Родины за время моего отсутствия не пострадает, тем более если у нее есть такие бравые защитники, как мои капитаны. И Валя — сержант на защиту Отечества грудью встанет, а грудь у нее ого-го-го.
Да уж небо осенью дышало. Сколько грязи на нашей улице имени бедного Достоевского. И тут ему не повезло — такую дырявую улочку назвали его именем. Лучше бы назвали ее Острожной в его честь или Сахалинской, или Преступление и наказание. Нет лучше — Наказание без преступления, потому, что лично я не заслужил столько грязной воды на один квадратный метр. Но есть у нашей улочки одна приятная особенность — проживает здесь моя зазнобушка, красна-девица — Светлана Васильевна у которой вот-вот будет ребеночек от меня. Ничего, что она моя жена — все равно я ее люблю.
А вот и Светка, мой цветик-семицветик. Где я был? Да где же мне быть как не в армии. Вот напоили слегка и отпустили без права на переписку. И решил я сходить в самоволку, пообедать. Партизан я или не партизан?
Пока Света бегает вокруг плиты и стола я рассказываю о последних «фронтовых новостях», в том числе о таких о которых рассказывать нельзя. Но, во-первых, это ведь Светка, во-вторых, она, что проверено годами, никому ничего не расскажет, в третьих, государственной тайны я в этом не нахожу. Светка подходит ко мне сзади и чуть не сваливает с табуретки своим огромным животом. Известные события будут месяца через два, но уже сейчас животик дай боже. Ну ты отрада моя единственная иди-ка сюда. «Отрада» не возражает, только просит быть очень осторожным. И забыл я всю эту особистскую и прочую суету, всех этих «Левашовых» и переводчиков. Зачем мне они, когда рядом моя рыженькая стрекоза, птичка певчая. А за стенами нашей берлоги наконец-то блаженная тишина. Справа пенсионеры, слева пенсионеры, верхние соседи на работе. Хорошо в деревне. Не хочется вылезать на белый свет. Как там поется: «Дверь она для того нужна, чтобы нечто скрывать, чтобы горе впустить нельзя, чтобы счастье узнать». Но, опять же, труба зовет. «Вперед мой друг, покой нам только снится, сквозь кровь и пыль несется вскачь степная кобылица и мнет ковыль» — это опять Светка перевирает классиков. Да, нельзя опаздывать к мероприятию в кабинете Левашова. Остался час, время то быстро бежит, когда дома со Светкой. А в гарнизоне кажется, что время остановилось, точно как на фронте — день за три. Ну, еще вчера с этой гранатой время пролетело незаметно, а так скука страшная, и как ее офицеры выдерживают. Ну им вообще-то надо все время работать с этими козликами молодыми, которые личным составом называются. С ними не соскучишься.
На всякий случай расцеловался со Светкой — вдруг не скоро увидимся, если полк опять по тревоге на полигон сорвут. А там может и через границу, на Польшу, направят. И с той стороны натовцы что-нибудь придумают. Сколько же меня еще промурыжат на этих сборах? Уже два месяца кантуют. Тогда, во Львове, нас обучали месяц и срок был четко оговорен, день в день. А теперь неизвестно чем все закончится. Этот Лех Валенса чертов мутит шахтеров, а мы тут из-за него мучаемся. Хотя наши «партизаны» с гор особо не переживают, не просыхают каждый день. Но и им скоро придется несладко в палаточках. На носу заморозки. Опять же дождик этот противный продолжается, мелкий — премелкий, и сыплет же почти целый день.
Мне то еще хорошо, полк под боком. Это спасибо начальству, при распределении по объектам учло, что жена все-таки, как говорится, на сносях. И Левашову спасибо — не в казарме ночую, а в его кабинете. Тут он, конечно, свою выгоду имеет — чтобы самому в части не ночевать — он меня подсунул под телефон. Приезда начальства он не боится, потому, что начальство в КГБ не имеет таких «дурных привычек» застукать своих подчиненных. Боится он того, что в части случится какое-нибудь «ЧП», а он не будет знать. Ну а мимо меня, как представителя органов, никакая нахальная мышь проскочить не должна. Если даже мне, как говорится, «по барабану», то командиры части должны докладывать в особый отдел, если хотят с ним дружить. А кто недочет, то для него есть хорошая поговорка — не писай против ветра.
Вот на такой оптимистической ноте я подхожу к двери Левашова. Между прочим, на двери никакой таблички нет, типа «Особый отдел», или там «Не влазь — убьет», но случайно никто в нее не постучится. Я тоже не стучусь — «мы академиев не кончали», только университеты. Капитан, естественно, на месте и, довольный как слон, показывает мне место на топчане, слева от стола. На этом «ложе» я себе уже все бока пролежал за два «тревожных» месяца. Сто процентов, что Левашов на своей койке спит не чаще одного раза в месяц, когда загуляет с командирами после сауны.
За спиной капитана висит неизменный железный Феликс. Перед столом одинокий стул. Многочисленных; собраний в кабинете не предусмотрено. Левашов вводит меня в оперативную обстановку: «Этот Бейла Ковач — венгерский националист. Патякает много о том, что Береговский район был всегда венгерским, а русские его испортили. В общем, болтает, зараза, много. В том числе о репатриации венгров после войны в Сибирь. Вот это последнее больше всего и настораживает. Отец его «отдыхал» на Севере с сорок пятого по сорок восьмой год. Отсюда и разговоры. Теперь, гад, хочет жениться на мадьярке и переехать в Венгрию, собирает документы. Пусть катится куда хочет, но уж если ему так приспичило жениться и уехать, то постараемся мы его расколоть по полной программе.
А я то думал, что Левашов собирается раскрыть как минимум «заговор послов» — такой он был утром таинственный. Ну, приходится изо всех сил изображать энтузиазм. Да старого чекиста не проведешь: «Ты, Володя, не очень то переживай, что мы пока японскую агентурную сеть не раскрыли. На девяносто процентов из таких вот вопросов, как сегодня, и состоит наша работа. Запомни: статья «Антисоветская агитация и пропаганда» — это наш основной хлеб. Хлеб, так хлеб — нам татарам все равно. Солдат спит, а служба идет.
Тихонько себе умащиваюсь на топчанчике, поближе к обогревателю. Тепло в кабинете, не то, что на улице.
На моих без десяти четыре, но в дверь уже стучаться. «Зайдите» — задушевным голосом произносит мой начальник. Ручка долго дергается но наконец наш подопечный заходит. Высокий, худой, длинноносый, с рыжими патлами почти до плеч — типичный «партизан» и кто его только такого нашел. Наверное, девчонка ночью его увидела, влюбилась, а утром уже поздно было. Руки у него как грабли, до колен — видно, что рабочие руки. Работяга.
— Здравствуйте товарищ капитан.
— Здравствуй, здравствуй Бейла Бейлович. Проходи, садись, поговорим. Знаешь о чем?
— О чем? Мне ротный только сказал, чтобы я к Вам зашел и все.
— Ну, что не догадываешься в чем дело? Мне твой старший лейтенант тебя хвалил. Характеризует тебя как дисциплинированного, грамотного сержанта. Во взводе тебя уважают. Правильно я говорю, уважают ?
— Да вроде бы нормальные отношения со всеми, стараюсь.
— Вот и постарайся Бейла, чтобы у нас с тобой отношения тоже были хорошие. Ты вообще как, по-русски хорошо понимаешь?
— Понимаю. Одиннадцать классов кончил русской школы.
— Ну а вообще русский язык любишь ? Читал что-нибудь по-русски ? Чехова, Толстого ?
— В школе проходили, а сейчас некогда читать, работать надо.
Слушая эту беседу у меня понемногу начали увядать уши и на сон потянуло. Я то понимаю, что это только преамбула, но что конкретно Левашов от этого Бейлы хочет? Тот на контакт явно не идет, не расслабляется, ждет подвоха. Я тоже жду. А вот и он главный вопрос, или не главный?
— Что у вас в роте говорят о сборах? Не довольны, конечно, что от дома надолго оторвали. Соскучились по дому-то?
— Я не знаю. Немного соскучились, а так терпимо.
— Ну а гостинцы домой не собираете? Береговские то точно в казармах не ночуют. Много вас таких, что на ночь домой уходят?
— Я таких не знаю. Мне домой далеко. Я из Батради.
— А у вас там озеро хорошее есть. Любишь рыбачить с удочкой, сетью или шашками рыбу глушите?
— Я не рыбачу. Некогда.
— Ну вот. А друг твой, Пишта, говорят хороший рыбак. И лодка у него есть, и сетка. А я давно на рыбалку не ходил. Но люблю это дело. Залезешь по пояс в камышики. Ну да если в хороших сапогах, то и подальше в воду можно зайти. Знаешь есть такие сапоги-чулки?
— В комплекте химзащиты?
— Верно. А сам то не приобрел здесь такой костюмчик? Мне то недавно ваш замроты принес, прапорщик Мельник. Знаешь такого ?
— Знаю.
— Ну!
— Что ну?
— Ты себе костюмчик для рыбалки не достал?
— Да мне не надо.
— А Пишта?
— Что Пишта?
— У Пишты костюм есть?
— Не знаю.
Разговор явно зашел в тупик. Но понятно, что только капитан знает, где тупик, а где и поворот. Шито все белыми нитками и я уже догадался, что будет дальше. До Бейлы еще раньше дошло: сжался он и на стуле заерзал. А капитан, конечно, повернул куда ему надо. Не волнуется, голос не повышает, но говорит уже суховато, без всякого там запанибратства, как вначале:
— А я надеялся, что ты, Бейла Бейлович, сознательный товарищ. Думал, что понимаешь, что сейчас в твоих интересах помочь разобраться кто у вас в роте рыбацкие костюмчики достал. Знаешь в чем твои интересы?
— Так какие у меня особые интересы. Служить и все.
— А вот и забыл, дорогой, что пока ты еще в Советском Союзе, а не в своей Венгрии. Вот видишь эту муху! Так я тебя прихлопну, как вот ее и только мокрое место останется! Понял!
— За что товарищ капитан?
— А за то, что хочешь испортить себе жизнь. Так это можно просто сделать. И не увидишь ты свою Оранку никогда. И в Венгрию визы тебе никакой не будет. Понял?
— Не имеете права.
— Вот так ты заговорил! Тогда я тебя больше не держу. Только знай, что и Оранка к тебе не приедет. Можете переписываться. Так и быть, мешать не буду.
Круто взял капитан. Когда он линейкой по столу хлопнул, я от неожиданности чуть с кушетки не свалился, а Бейла, по-моему, описался. Ни фига себе история. А ведь действительно как легко парню жизнь повернуть…. наоборот. А если бы меня так.
Тут уж не знаешь как выкрутиться, чтобы все не потерять. Как в сказке: налево пойдешь — под каток попадешь, направо пойдешь — ничего не найдешь. А этому Бейле сейчас не позавидуешь. Видно как мужик усиленно думает — уперся взглядом в пол и лоб в морщины собрал. А ведь он еще совсем молодой. Если после армии прошло два — три года, то ему будет сейчас где-то 25 лет. У капитана то все сведения есть, потом надо будет посмотреть. Жалко парня. Молчим мы уже минут пять. Капитан не спешит, потому, что некуда ему торопиться. В любом случае он сверху. Наконец Бейла все обдумал, решился и от этого даже вроде бы повеселел.
— Я понимаю, товарищ капитан, что ребята неправильно сделали. Но я сам на складе не был и ничего не брал. Видел, что прапорщик хлопцам комплекты приносил: Пиште, Дашкевичу и еще двоим. Там еще какие-то маленькие деревянные ящички были, но я в руки не брал и не знаю, что там было.
— Какого размера? Как эта книга?
— Да, только потолще чуть-чуть.
— Ну, ясно. Видишь я знал, что ты умный человек и все вспомнишь. Когда там у тебя свадьба, пригласишь?
— Еще точно не знаю, товарищ капитан. Приглашаю конечно. На бограч (венгерское мясное рагу) хоть завтра можно съездить.
— Спасибо. Бограч я люблю. А вино то отец делает?
— А как же. Для Вас отец специально бочку муската откроет. У него мускат самый лучший в селе.
— Ну, ну, попробуем вашего винца. Спасибо. Так, сейчас напиши подробно, пожалуйста, что видел и слышал про эти костюмчики и ящички. Вот тебе бумага, ручка. Не спеши. Уже никто никуда не спешит. Успеешь к своей Оранке.
— Я . . .
— Давай, давай. Это все будет между нами. Мы же будем дружить, правда?
— Да, но…
— Ну, вот и хорошо.
Да-а-а. Сказал Бейла «а» и теперь его Левашов проведет по всему алфавиту. Вот пишет уже второй листочек, расписался паразит. Так смотришь и до агента дорастет, если раньше в свою Венгрию не слиняет. «Скучно на этом свете, господа» а на том еще скучнее, но туда нам еще рано.
Проскучал я еще добрый час, пока Бейла сочинял, а потом еще дописывал. Ушел он. Остаемся мы одни. Капитан доволен. Может еще до майора дорастет. Здорово он этого мудака раскрутил. С удовольствием выпьем господин капитан вашего коньячка. И закусочка есть — лимончики хоть куда. Где он их только берет. Еще с большим удовольствием
прощаюсь я со своим шефом, крепко жму его намозоленную ручкой руку. Завтра будем дожимать солдатиков, а послезавтра — прапора. План у капитана уже вчера, оказывается, был разработан, а ниточку он сегодня потянул.
Остаюсь я один. Остатки коньяка в сейфе, а выпить охота. Схожу-ка я в «Белый камень», надоело на вокзале «белую» пить. Там музыка, девочки — может развлекусь. Должен же благородный дон развлечься. Правда шинель эта клятая, но сейчас полгорода в «партизанах» ходит.
А дождь все лупит и лупит. Скверно то как на душе — будто насрали в нее. Впрочем, так оно и есть. Ну, народа не так много. Только у столика в углу стоит кучка «партизан» — пьют горячее вино, и о чем-то громко спорят. Ну да мне до них, как до одного места. И я взял стаканчик горячего вина с перчиком, водки что-то не хочется, а на коньяк не заработал. Так — первый колом, а второй соколом.
Тю, да это же Пишта, друг Бейлы Ковача. Чего это они на меня уставились? Выйдем, поговорим? Конечно выйдем, поговорим по душам. Идем с Пиштой «покурить», а за нами еще четыре «партизана», вся его компания. Это мне уже не очень нравится. Как назло ни одного знакомого вокруг.
Первый удар в грудь, скорее толчок, через шинель я не очень почувствовал. Успеваю врезать Пиште по зубам, аж щелкнули. И пошло. Помню еще пробовал отбиваться . Потом меня свалили и метелили ногами. Кто-то, наверное сапогом, достал висок, хотя я и прикрывался как мог. Дальше провалился в темноту.
Сколько это продолжается? Холодно то как, зуб на зуб не попадает. Где это я? Вот черт, не разберешь — сплошная темнота. Ага вот какая-то вода холоднющая. Одна нога оказывается в воде. А где же сапог? Сапог рядом. Как он снялся, не понимаю. Так это же Вирка, речка наша мусорная. Выходит оттащили маня подальше. Хорошо, что
в воду не бросили, пожалели, значит, убогого. А дерьма то вокруг сколько!
Сплошное дерьмо. Как там про жизнь сказано: «От зловонных пеленок
до смердящего савана».
Странно, вроде бы и ничего мне не отбили. К носу прикоснуться невозможно — сплошная бараболя, голова болит, руки ободраны — значит и я кого-то доставал. Хорошо, что они добряче пьяные были, и я тоже. Как же я до дома дойду. Нет, в часть не пойду. Чтобы все смеялись и злорадствовали, что «особиста» побили. Нет, пойду я к Свете. И к ней стыдно. Весь в дерьме — и сверху и внутри, а она беременная. Не дай Бог будет переживать и с ребенком что-нибудь случится.
Времени то прошло, видимо, немного пока я был «в отрубе». Темно и дождик противно сечет. Интересно я заболею или нет? Может нырнуть в эту водичку. «Лучше лежать на дне, в тихой прохладной мгле». Так не в «синей прохладной», в вонючей и ледяной. Нет подожду я с подводным плаванием, не дождутся, гады. Только весь я окоченел и от выпитого не осталось и следа. Елки-моталки ширинку не могу застегнуть. Ну, спасибо, что все-таки в воду меня не скинули, а ведь запросто могли — «надрался» и свалился сам. И никто бы ничего не стал доказывать. А может и не бросили потому, что боялись моего «ведомства». Ну да хорошо то, что хорошо кончается. К сожалению ничего еще не кончилось. Опять же с побитой мордой придется долго еще ходить, объяснять что-то Левашову, другим…. С другой стороны хоть отвяжется Левашов и его начальство от меня — решат, что я бесперспективный алкаш и спишут с корабля. А как это будет выглядеть такое списание? Бог с ним, подумаю потом, что будет.
Вот и опять «Белый камень». Хорошо, что никого нет. Девушка — бармен смотрит на меня сонным взглядом и то ли ничего спросонку не видит, то ли я не такой уж страшный. Работа у нее такая, что всякое приходится видеть. Ну пришел еще один забулдыга с разбитым носом. Так повезло — одним клиентом больше. А клиент ли я? Где мои «тугрики»? Странно — вот они мятые и грязные, но в наличии. На горячее вино хватит. Девушка берет мой рубль брезгливо и с опаской. Я бы не взял бы, но это ее работа. А мне что: вино горячее есть и тепло в помещении. Лучше, чем «на дне в тихой прохладной мгле». Привязалась ко мне эта мгла. Ну и видик у меня в зеркале — негр, не негр, но мулат точно. От вина немного пошла расслабуха. Где тут туалет — должен же там быть умывальник. Хоть немного приведу себя в человеческий вид. Платок можно выбрасывать — весь в крови и грязище. Теперь по второму стаканчику и, может, доплетусь домой, если сил хватит.
За время моего отсутствия в туалете в баре появился еще один клиент. Уже успел «вооружится» бутылкой «фугаса». Ба, да это Бейла Ковач. Вот кого не хотел бы я сейчас видеть. Нет, прется прямо ко мне.
— Здравствуйте начальник.
— Привет Бейла. Как дела?
— У меня то нормально, а Вас кто так разукрасил?
— А ты будто не знаешь? Твой приятель Пишта с корешами. Что ты ему про меня рассказал? Твоя работа?
— Нет, что Вы. Мне делать нечего, что ли? Да сами подумайте, что я ему расскажу? Что написал про него? Вы мне скажите, что делать? Как жить дальше. Точно Ваш начальник ко мне на бограч приедет? Да я лучше повешусь. Иштенем — иштенем.
Бейла видно набрался по самые уши. Взялся за голову, мычит, чуть ли не воет. И смотрит на меня с тоскливой надеждой. Так когда-то на меня смотрел мой песик, когда провожал меня в школу и ему машиной задние ноги отдавило: «Помоги мой великий и могущественный хозяин, я не понимаю, что со мной происходит». Эх, если бы я сам знал, что делать.
— Не переживай ты так. Ну, попрессует тебя немного капитан и уедешь ты в свою Венгрию. Забудешь все, как дурной сон. Только поменьше потякай — прикинься шлангом и, может, отделаешься легким испугом. А сам про себя думаю: «Может и не отделаешься, скорее всего капитан на тебя большие виды имеет». А что, с точки зрения КГБ — он ценный кадр: живет в приграничной зоне среди антисоветски и антирусски настроенного населения (попробуй там так просто своего человека внедрить), свободно говорит на русском и венгерском, повязан своей Оранкой и своим доносом. Видишь, и поплакаться ему среди своих ну никак невозможно — для этого я ему понадобился, потому, что и так все знаю. Выходит кому-то еще хуже, чем мне.
И как-то приободрился я от всех этих размышлений. Все-таки я пока, слава Богу, никого из своих не выдал. Ну, может это и не моя заслуга: никто на меня не жал, с ножом к горлу не приставал — давай, мол, пиши, Вова, что знаешь и не знаешь. Вот теперь моя задача спрыгнуть с этого «левашовского вагончика» так, чтобы и нашим и вашим, вернее и не нашим (кому это?) и не вашим (известное дело кому). А для такого прыжка придумал я пока два приемчика: прикинуться алкашом без тормозов — раз, тупым «шлангом» — два. И так я себя успокоил, что даже на душе полегчало впервые за последние три года. Боже ж мой, во что я мог вляпаться, а ведь жизнь одна и жизни той с гулькин нос. Пусть же я буду простой, рабочей лошадкой — не стану директором симфонического оркестра или командиром подводной лодки, или главным геологом экспедиции, но зато не буду я в разладе с самим собой, буду свободно мыслить и делать что хочу. И пусть моя фига в кармане и ее не видно, но хоть на это я буду иметь моральное право. От этих мыслей совсем стало весело. Упившийся наконец-то Бейла что-то бормотал уже по-венгерски. Я ободряюще хлопнул его по плечу и пошел к выходу. Девушка -бармен встрепенулась и вопросительно посмотрела на меня — где мол деньги. Я кивнул на Бейлу и она успокоилась.
Первый в этом году ледок похрустывал под ногами. Дождик перестал и в утренней полутьме среди подсвеченных белым тучек выглядывал серпик луны. «Свобода, равенство, братство» — лозунг французской революции согревал меня только до первой большой лужи. В сапогах хлюпало, к разбухшей картошке носа невозможно притронуться, покалывало в правом боку (может ребра сломали?), голова чертовски болела и мерзла. Кстати, где же фуражка? Уплыла в Черное море. Домой, скорей домой. И пропади оно все пропадом.
Берегово